Немецкая мечта. Исповедь очевидца

Пролог

– Я хочу, чтобы наш самолёт упал! Я хочу, чтобы наш самолёт упал! О, Господи, сделай так, чтобы наш самолёт упал! – шепчу я, как в бреду, глядя в иллюминатор. А внизу проплывают грязно-зелёные и коричневые заплаты земли, извилистой лентой тянутся реки… Наверное, мы уже летим над Россией. Видеть её не могу! Хочется закрыть иллюминатор, но руки мои скованны наручниками. Я – как птица с подрезанными крыльями. Напротив сидит толстый полицейский и дремлет. Хорошо ему – сдаст меня российской полиции, и – обратно, домой, в Германию. А я?.. Я не был в России двадцать один год. Покинул её, когда мне было восемнадцать. Итак, что я имею? Мне скоро сорок, и я вынужден заново родиться в чужой, когда-то покинутой, нелюбимой стране, потому что для Германии я – умер. Путь в Европу закрыт для меня навсегда. О, только бы упал этот проклятый самолёт! Умер – так умер. Я не хочу жить!

Однако наш самолёт не упал, а благополучно приземлился в аэропорту Шереметьево. Видно, у Бога ещё есть на меня замысел. Может, ещё сгожусь на что-нибудь…

Меня под конвоем провели в здание аэропорта, где я увидел ожидавшую меня мать. Она стояла, заложив руки в глубокие карманы серого кардигана и смотрела на меня с нехорошим прищуром. Значит, Лиля предупредила её…

I

– Пора! – говорит кто-то из родителей, и мы – отец, мать и я – выходим, нагруженные чемоданами и сумками. Я оборачиваюсь, чтобы бросить прощальный взгляд на нашу квартиру, где я родился, прожил восемнадцать лет и уже не вернусь сюда никогда! Эта двухкомнатная хрущёвка давно стала слишком тесной для меня, и я покидаю её без сожаления, напротив, с радостью и торжеством. Махонькие комнаты, мебель советского образца – типовая, безликая, некрасивая, на полу – ковровые дорожки, потёртые в нескольких местах, прихожая, в которой не повернуться… Нищета и убожество. Дверь в прежнюю жизнь захлопывается, как будто со стуком захлопывается крышка гроба, в котором похоронено прошлое, ключ со скрежетом поворачивается в замке, чтобы запереть это прошлое уже навсегда… И – вперёд, навстречу новой жизни!

Наше такси подъезжает к аэропорту Шереметьево-2, тормозит у входа… Пока отец расплачивается с водителем, я первым вылезаю из машины. Какая гнусь вокруг – серое осеннее небо, низко плывущие рваные облака, противный мелко накрапывающий дождик… Всё кругом серое: тучи, мокрый асфальт, бетонные стены аэропорта… Промозгло. Неуютно. Гадко. Оглядываюсь. Переполненные урны, мусор вокруг. Холодный ветер лениво гонит обрывки газет, клочки упаковочной бумаги, фантики, пустые пачки из-под дешёвых сигарет «Космос». А это что? Чёрт! Крыса! Поспешно семенит, волоча по мокрому асфальту тонкий хвост… Она-то откуда тут?.. Такие же серые, как крыса, также деловито снуют туда-сюда со своим скарбом граждане бывшего Советского Союза, в стареньких, ещё в застой купленных пальто и потёртых плащах, серые, словно присыпанные пылью.

– Куда ж ты прёшь, бля?! – ну вот, везде родная русская речь.

Хотя нет, не везде. Прошла группа иностранцев. Их сразу можно отличить от наших, затюканных и озлобленных россиян – рожи холёные, беспечные, пуховики добротные и яркие, не чета входящим в моду китайским ширпотребным балахонам. До меня доносятся обрывки фраз. Немецкий. Значит, вместе до Германии. Я уже довольно сносно знаю этот язык – мать постаралась. Почти год усиленных занятий под её руководством. Она у меня – профессиональная переводчица, в совершенстве владеющая немецким, а также английским и, чуть хуже, итальянским. А ещё мамаша увлекается изучением испанского и французского. Скоро и на этих языках заговорит, как на родных. Талант. Полиглот. В этом плане я – в неё. Мне тоже языки хорошо даются… Вот улетим – и эта, пока ещё чужеродная немецкая речь, будет окружать меня повсюду, станет родной.

Мать вылезает из такси, попадает сапогом в лужу. Следом выбирается отец. Длинный, нескладный, в дурацком сером пальто с протёртыми локтями. Зато он у нас – профессор. В свои сорок пять – доктор физико-математических наук. Имеет кучу всяких научных работ, от статей в разных журналах – до монографий. Он специализируется на физике плазмы. Не очень понимаю, что это такое, но на западе за это хорошо платят. В том, чем занимается отец, там нуждаются. Там это востребовано, пользуется уважением и хорошо оплачивается. Именно благодаря этому длинному, неуклюжему человеку в смешном куцем пальто, который сейчас, близоруко прищуриваясь в своих очках в толстой роговой оправе, осматривается, пока мать уже за что-то пилит его, мы и сматываемся отсюда, из этой страны, где не нужен ни отец, ни его физика плазмы, ни вся наука вообще. Впрочем, в нашей семье он тоже большим авторитетом не пользуется, ни у меня, ни у матери. Мать у меня красивая – яркая брюнетка с чуть раскосыми карими глазами и длинными, до пояса, волосами. Фигуристая, хотя и начала полнеть, когда ей за сорок перевалило. Но ещё держится. Может произвести впечатление. Кстати, и в Германию мы едем только благодаря ей. Это она сумела «пристроить» отца. Если бы не мать, с таким главой семейства, как мой папаша, мы бы с голоду померли. Одна наука в голове, практического ума никакого…

Чего она ворчит? А, ну конечно, уставился на здание аэропорта, как баран на новые ворота, а багаж кто будет доставать? Водитель такси вызывается помочь. Открывает багажник, легко подхватывает наши чемоданы, как будто они ничего не весят, лениво сносит их на тротуар и плюхает прямо в лужу.

– Эдуард, Марк, берите чемоданы, идём, – суетится мать, поднимая спортивную сумку. Эдуард – это мой отец, Марк – это я, собственной персоной.

Марк Эдуардович Могилевский, или Могила – как меня называют приятели. Мне 18 лет. Я почти такой же высокий, как отец, только более ловкий и складный – сказываются занятия спортом. Да и внешне на него похож – почти белые, волнистые волосы, голубые глаза, тонкий нос, острый подбородок. От матери – губы бантиком, совсем не мужские губы, миндалевидный разрез глаз, чёрные широкие брови и роскошные ресницы, на зависть девчонкам. Отец некрасив – мать красива, а я – похож на отца, но красив – в мать. Впрочем, внешность – это последнее, что волнует меня.

Отец неловко подхватывает два чемодана.

– Идём, сын.

– Погодите, щас, покурю, – демонстративно достаю пачку «Marlboro», закуриваю. Знаю, что родителям до сих пор неприятно то, что я курю. Ничего, пусть привыкают. Отец раздражённо машет рукой, отгоняя сигаретный дым, отворачивается. Мать зло прищуривается. Хочет что-то гадкое сказать.

– Вот именно сейчас тебе приспичило закурить! – о, ну конечно, как я и думал. – Именно сейчас, когда нам надо найти свою стойку регистрации, пройти контроль… Марк, пойми, мы вылетаем за гра-ни-цу, может случиться всякая неожиданность, лучше поторопиться.

– Вот сейчас докурю – и пойдём, – выпускаю длинную струю дыма, смотрю на мать, также недобро щурясь.

Мамаша ждёт, переминаясь с ноги на ногу, тяжёлая спортивная сумка оттягивает ей руку.

Бросаю окурок в урну, закидываю за спину рюкзак, подхватываю два чемодана.

– Всё. Вот теперь идём.

Прежде, чем войти в здание международного аэропорта, оглядываюсь: серое небо, переполненная урна, мусор, лужи, серые люди, снующие, как крысы… Ненавижу эту серость! Я смачно плюю на восток.

– Клянусь, что не вернусь сюда ни-ко-гда! Счастливо оставаться! Leben Sie wohl!

II

Мамаша зря волновалась – мы всё успели, и у нас даже осталось немного времени побродить в зоне Duty Free. Да уж… Для меня с детства жизнь в России ассоциировалась с голодом. Когда я был совсем маленький – исчез шоколад. Помню, когда мы приехали из нашего Новосибирского Академгородка в Москву, мне тогда исполнилось лет десять, и я увидел настоящий шоколад, в заманчивых разноцветных обёртках, лежащий на прилавках в свободном доступе, я завопил в состоянии страшного возбуждения:

– Мама! Посмотри! Шо-ко-лад-ки! И их можно просто так взять – и купить!

На нас стали оборачиваться. Но я ничего не видел, кроме вожделенного шоколада. Мамаше было неудобно, она смущённо озиралась и старалась оттащить меня от прилавка, повторяя:

– Ты что – дикий?

Сейчас уже неважно – купила она мне тогда шоколадку или нет, мой эмоциональный шок от того, что где-то есть, а у нас, бедных, нет, остался навсегда. Возможно, с тех пор и пошло вот это «совковое» ощущение собственной неполноценности… Я помню, как мы с мамашей стояли в длинных очередях за какими-то продуктами питания, и она виновато повторяла в ответ на мои жалобы:

– Ну, что же, сыночка, надо постоять: видишь – в кои-то веки «выкинули», когда ещё это можно будет купить…

Слово-то какое – «выкинули». Как будто кто-то, от собственного переизбытка, кинул собаке кость – на, получай, пока я добрый…

Я помню, что ничего нельзя было «достать». Тоже словечко показательное. Всё, что человек хочет иметь, и что может иметь, не прикладывая особых усилий, как это происходит во всех нормальных странах, у нас надо было «доставать», то есть прикладывать усилия, совершать чудеса изобретательности, искать нужные «связи»… Связи! Для того, чтобы «достать» джинсы, магнитофон или комнатную мебель, нужны были связи… У нас, видимо, «связей» не было, поэтому в нашей двухкомнатной хрущёвкае в Новосибирском Академгородке стояла типовая мебель, такая, какую можно встретить в любой среднестатистической квартире – бийская «стенка», диван-кровать и два кресла с продавленными сидениями, а ещё цветной телевизор «Рубин», на который ушла в своё время зарплата отца за целый месяц. Перед тем, как рухнул «совок», невозможно было «достать» даже самое необходимое, например, предметы гигиены, зубную пасту, щётку, мыло, то есть то, что составляет элементарные потребности человека. Помню длинные хвосты очередей, состоящих из озлобленных, растерянных людей с ожесточёнными лицами, на которых, однако, лежала печать рабской покорности. Чему? Обстоятельствам? Такой жалкой жизни?.. А потом настал реальный голод. Отцовской зарплаты не хватало даже на самое необходимое. Питались одной сплошной капустой – квашеной, тушёной, сырой… До сих пор её ненавижу. И в то же время появились первые метастазы невиданного пока ещё капитализма в виде коммерческих киосков или попросту «комков». Там, в этих «комках», вперемешку продавались – китайские джинсы, женские кофточки со стразами, синтетические кексы и – шоколад. Только стоил этот шоколад, как и всё остальное, столько, что я, втянув голову в плечи, пробегал мимо, чтобы дома поужинать надоевшей капустой.

А тут, в международном аэропорту, на островке западной жизни, такой неведомой и заманчивой, на блестящих прилавках, выложены пакетики с заморской едой, выставлены бутылки с элитным алкоголем, разным, а не вездесущим спиртом «Absolut», благоухают духи в розовых и янтарных флакончиках… Мы прошлись мимо этих рядов, облизываясь, так как валюты у нас тогда не было, а потом нас пригласили на посадку.

Я поднимался по трапу с дрожащими коленками. Мне всё казалось, что кто-то остановит меня, задержит, запретит, помешает улететь! Но, разумеется, никто не остановил… Судьба! Das Schicksal… Я отвернулся. Взгляд мой обратился к самолёту, чрево которого поглощало пассажиров: белый самолёт с крупными чёрными буквами «Lufthansa», синим, как небо, хвостом, и на фоне этой синевы – жёлтое солнце, а в нём – силуэт птицы, взмывающей в небо… На миг подумал, что и я, подобно птице, сейчас полечу ввысь, к новой жизни… Я бегло взбежал по трапу, который для меня был в этот момент той самой Stairway to Heaven – «лестницей в небеса»… Шаг – и с трапа, стоящего на русской земле, я перешагнул на территорию немецкого государства, которое для меня ассоциировалось с салоном самолёта авиакомпании «Lufthansa», переступил черту, отделяющую Россию от Германии, отрезающую старую, никчёмную жизнь от новой, неведомой, но безусловно прекрасной жизни, которая ждёт меня в будущем.

– Котик, ты уверена, что мы поступаем правильно? – раздался сзади меня истеричный шёпот отца.

– Разумеется! – сказала, как отрезала, мамаша.

– Ох, что будет, что будет… – разохался отец, протискиваясь между рядами со своими чемоданами. Всё страдает от того, что уволился из своего родного института, где он проработал всю жизнь.

Но вот наши места. Сели. Пристегнули ремни. Я с любопытством осмотрелся. Салон новенький, всё стерильно чистое, аж хрустит. Пассажиры рассаживаются по своим местам. Все в возбуждённом настроении, как это всегда бывает перед дальней дорогой.

Самолёт разбежался, оторвался от земли и, покачиваясь, стал подниматься в небо. Неужели моя мечта сбылась?!

Пока продолжался полёт, я вспоминал события, которые предшествовали нашему отъезду.

Это было чуть больше года назад. Я заканчивал 11 класс. Отец с упоением занимался наукой за копейки в своём институте. Мамаша состояла переводчицей при иностранных делегациях, приезжающих в наш Академгородок. И вот, во время какой-то крупной международной Конференции, на которую съехались учёные из разных стран, она познакомилась с Отто Беккером. Он был профессором, работал в DLR (Немецкий Центр воздушно-космических полётов), что-то типа американской NASA. Обменялись визитками. А через некоторое время её посетила идея написать господину Беккеру и только узнать, нельзя ли отцу устроиться в этот DLR. Тогда идея её казалась бредом, неслыханной дерзостью. Никто не воспринял её всерьёз. Однако зря мы с отцом подсмеивались над мамашей. В Германии после падения Берлинской стены была разработана программа привлечения российских учёных, чтобы они продвигали немецкую науку. Так что после того, как пришёл положительный ответ, мы были в шоке. Неужели мечта свалить из России может осуществиться?! Верилось с трудом. А свалить из России в те смутные времена мечтали все. К американскому посольству тянулись длинные, на несколько кварталов, очереди желающих на себе испробовать американскую мечту. А быть евреем неожиданно оказалось выгодно. Даже самые что ни на есть чистокровные русские стали выискивать в своей родословной следы избранного народа… Я, разумеется, как и многие, мечтал свалить из «совка». Только не представлял, как. Не еврей. И вдруг возможность уехать приблизилась вплотную, и недосягаемая мечта стала обретать черты реальности, обрастать бытовыми деталями, выстраиваться в последовательность действий. Отто Беккер сообщил, что неплохо бы отцу в самое ближайшее время подъехать для переговоров. Легко сказать – подъехать! А ничего, что это другая страна? Что у нас вообще-то с деньгами не всё так благополучно, чтобы вот так просто взять – и прилететь. Но и тут помогла общительность и предприимчивость мамаши. Как раз прошлым летом – ну, тут всё одно к одному, если это судьба – мать с отцом отдыхали на Чёрном море и познакомились с супругами – Альбертом и Кариной, настоящими немцами из Берлина, которые, по какой-то неведомой прихоти, отдыхали в Сочи. Обменялись контактами. Мамаша, словно предчувствовала, что они могут быть полезны, регулярно звонила им и писала письма. И когда они уехали, связь не прекращалась – и однажды супруги пригласили мать с отцом в гости, чтобы они, бедные, хоть откормились, ведь в России голодно, смутно и не понятно, что будет дальше. Мамаша вежливо поблагодарила их и почти забыла о приглашении. Но быстро вспомнила. Каким-то чудом родители раздобыли деньги и рванули к своим знакомым в Германию.

Помню момент их возвращения: оба взволнованные, счастливые, ввалились в квартиру с полными сумками и сразу пустая, притихшая квартира наполнилась эмоциональными возгласами мамаши, сдержанными комментариями отца, на кухонный стол выгрузили баночки, пакетики, тюбики с надписями на немецком. За этим первым после возвращения родителей семейным ужином они, перебивая друг друга, хотя говорила в основном мамаша, рассказали, что из Берлина, где проживали их знакомые, они сгоняли в Гёттинген, встретились с Отто Беккером, который представил отца руководству DLR. Собственно, тогда же они подписали контракт, по которому отец обязан был приступить к своим служебным обязанностям с 1 ноября 1992 года. Родители взахлёб рассказывали, как классно в Германии – и чистота, и европейская цивилизованность, и снабжение… Да что говорить – посмотри на стол. Вкусно? А ведь это – малая часть того, что там есть. А что там есть – джинсы? Я тебя умоляю… Музыкальная аппаратура? Не смеши меня – разумеется!.. И, главное, машины! Тут же было рассказано, как Павел Игнатьевич, ну, тот старший научный сотрудник из отцовского института, накопил деньги на машину, да не на какой-нибудь «запорожец» или «москвич», а на «жигули» последней модели (кажется, девятой), однако купить автомобиль, вот так, сходу, было нельзя – очередь. А очередь дойдёт… посчитали – прослезились, только через тридцать лет. Впрочем, такое творилось ещё при социализме, сейчас, может, и по-другому, просто денег ни у кого нет… Машина! Я мечтал о ней с детства! Я так всегда презирал отца за то, что у него никогда не было ни машины, ни даже прав на неё. Всю жизнь, как последний лох, на общественном транспорте ездил… Вот послал же Бог отца! Эх… Машина! Да мне хотя бы «москвича» самого простого… Но – сейчас, за семейным ужином, я другими глазами смотрел на родителей. Я считал их лузерами, неудачниками, и как приятно было осознать, что я ошибался, что мозги отца, оказываются, кому-то нужны, что мамаша вообще молодец – смогла эти мозги «продвинуть» и выгодно «продать», без неё-то он, конечно, ни на что не способен… В тот момент я почувствовал, что начинаю уважать моих «стариков»… Тут же, прихлёбывая баварское пиво, родители составили план: до отъезда мы с отцом усиленно учим немецкий, я, окончив школу, поступаю в институт – любой, лишь бы отсрочку от армии получить… Помню, как мамаша заливисто смеялась, как сверкали её карие, чуть раскосые, глаза. Помню, как более сдержанный отец, то заражался её весельем, то, озабоченно хмурясь, повторял:

– Котик, а если не выйдет? А я из нашего института уволюсь… А назад, может, и пути не будет.

– Замолчи, котёнок, всё будет, вот увидишь! Терять нам нечего.

– Да, но мы едем всего на год. Контракт-то – на год. А вернусь я – и что?

– В свой институт ты всегда сможешь обратно устроиться, я тебя уверяю! После Германии, после работы в DLR – возьмут, как миленькие. А мы за этот год хоть денег подзаработаем.

– Ой, не знаю… Говорят же – лучше синица в руке, чем журавль в небе…

Тут уже не выдержал я:

– Послушай, папа, мама дело говорит! Хватит ныть! Она тебя пристроила – радуйся! Сам-то ты, без неё, никуда.

– Это что за тон?

– А какой заслужил!

– Мальчики, не ссорьтесь! Скоро у нас начнётся новая жизнь!

Честно говоря, я долго не верил в то, что затея с отъездом в Германию осуществится. У мамаши было много проектов: она постоянно активничала – с кем-то знакомилась, о чём-то договаривалась, ей много кто чего обещал, но всё как-то не везло.

А время шло. Я закончил школу, подал документы в НГУ на математический, но не добрал одного балла. А в пединститут меня взяли сходу. Учёба на матфаке давалась мне легко. Дружбы ни с кем я не заводил, а зачем? Всё равно скоро уеду и уже не увижу их всех никогда. Я ощущал превосходство перед своими однокурсниками, как будто я избранный, и скоро за мной прилетит космический корабль, который заберёт меня на другую планету с более развитой цивилизацией.

… А тем временем наш полёт продолжался. Приветливая стюардесса в форме авиакомпании «Lufthansa» прошествовала с тележкой, на которой стояли спиртные напитки: пиво в маленьких пивных стаканчиках, бокалы с красным и белым вином, деликатные рюмочки с коньяком… Родители мои – не любители спиртного, а я, ну, просто не мог себе отказать, чтобы не протянуть руку за рюмкой коньяка, который я тут же и выпил залпом под неодобрительные взгляды родителей.

– За новую жизнь! – произнёс я запоздалый тост, который прозвучал как оправдание.

Вот она – новая жизнь. Уже на борту самолёта я – за границей. Уже здесь всё не так. Салон чистый и новый, не то, что в наших самолётах. А стюардесса… Как ангел-вестник, сопровождающий меня в счастливое будущее. На ней даже фирменный костюм не такой, как у наших бортпроводников, не унылый тёмно-синий, а сияющий жёлтый, как солнце, со значком-эмблемой с изображением птицы в солнечном круге. Такой вид уже создаёт определённый настрой…

Но вот самолёт пошёл на посадку и вскоре приземлился на немецкой земле. Итак, наш перелёт из прошлого в будущее закончен… В тот момент я был уверен, что обратной дороги нет. Я с любопытством осматривался вокруг, впитывая в себя всё, что видел, и сразу старался привыкнуть к новому и полюбить, так как уже считал Германию своей новой родиной и, опять же, был на сто процентов уверен, что проведу здесь всю свою жизнь, реализуюсь по полной программе и, когда-нибудь, в далёкой и призрачной старости, закончу на этой, пока ещё чужой, земле свой жизненный путь…

Я спустился с трапа – и уже как будто на другую планету попал: там серое небо, тут – голубое, сияющее, радостно светит солнце, благосклонно освещая эту благословенную землю… Здесь всё ярче и красочнее, как будто там я носил очки с серыми линзами, а тут – снял их, к чёртовой матери! Да, я ношу очки, иногда, поэтому и возникла такая ассоциация… С жадным любопытством я рассматривал огромное пространство аэропорта – бесконечные залы ожидания, ряды сидений, магазинчики и кафе. И вновь – так полюбившееся мне сочетание синего и ярко-жёлтого – в оформлении интерьера, терминалов – разбавлявшее однообразие серого цвета стекла и бетона. В зале ожидания среди встречающих я первый заметил напряжённо вглядывавшиеся в поток прибывших пассажиров лица Альфреда и Карины. Я легко узнал их, хотя до сих пор видел только на фотографиях. Толстяка Альфреда сложно было не заметить – своими размерами он выделялся в толпе. Радость встречи, объятия, восклицания на немецком…

Мы вышли из здания аэропорта и направились к машине Альфреда. Я обернулся бросить прощальный взгляд на аэропорт, гостеприимно принявший нас. Мне он показался похожим на огромный корабль, океанский лайнер… И уже сразу видно, что ты – не в России, и отличие – в лучшую сторону: чистота везде такая, словно улицы помыли шампунем, нигде ни бумажки, никакого мусора, каждый квадратный метр обустроен, прилизан… Даже трава как будто зеленее! Всё яркое, праздничное, словно лакированное.

Но вот и зелёный Opel Альфреда. После того, как наш багаж загрузили, толстяк грузно плюхнулся на водительское сидение, рядом с ним разместилась его жена. Мы втроём кое-как утрамбовались на заднем сидении. Автомобиль помчал нас по улицам Берлина. Я прижался лбом к оконному стеклу. Я – первый раз за границей! Мне интересно всё! Широкие улицы, громады величественных зданий под красными черепичными крышами, над которыми повсюду возвышаются, пронзая закатное небо, готические шпили храмов, а выше всех – телебашня, как игла, украшенная круглым диском, словно визуализация из фантастических романов о будущем, о космических технологиях… Заметив, с каким жадным интересом я смотрю в окно, Альфред предложил немного прокатиться по городу, он хотел показать нам главные достопримечательности. Если, конечно, мы не сильно устали. Разумеется, мы с энтузиазмом откликнулись на его предложение. Какая там усталость? Разве можно устать, когда ты так счастлив, взбудоражен и ошеломлён столь резкой переменой в жизни! Словно ты умер, и – вот, родился в другой жизни, в другой стране, в другом времени. Машина наполнилась немецкой речью. Трещала, не умолкая, мать, довольная тем, что может применить свои познания в немецком, ей вторила Карина, то и дело оборачиваясь с лучезарной улыбкой, постоянно вставлял свои реплики Альфред, через каждое слово разражаясь раскатистым добродушным смехом, только отец молчал, мыча себе под нос и смущённо улыбаясь. Он в совершенстве знал английский, на немецком мог читать, понимал, что говорят, но сам изъясняться на этом языке стеснялся. На очередной, адресованный ему вопрос, ответила мать: «Он, как собака, всё понимает, только сказать не может… вернее, стесняется». Все опять дружно засмеялись… В таком вот радостном возбуждении мы летели по Берлину. А на нас уже надвигалась громада Бранденбургсих ворот, с гигантскими колоннами и колесницей, которая увенчивала это величественное сооружение XVIII века. Но, стремительно приблизившись, ворота остались позади, а я чуть шею не свернул, так хотелось ещё полюбоваться ими, рассмотреть, проникнуться их мощью, словно, глядя на них, ты и сам становишься величественнее, значимее… Теперь наш путь лежал к Рейхстагу. Серое здание в классическом стиле, с колоннадой по центру, башенками по бокам и куполу, венчающему это легендарное сооружение, знакомое по фильмам про войну. Но на меня в тот момент большее впечатление произвели развевающиеся на его крыше флаги ФРГ, триколор – чёрная, красная и золотая полосы. «Ты в Германии, детка!» – прошептал я и сердце ликующе забилось… Зелёный купол, который я заприметил ещё издали, оказался куполом Берлинского кафедрального собора, подкатив к которому, мы притормозили, чтобы рассмотреть это произведение архитектурного искусства поподробнее. На вопрос матери, когда он был построен, Карина ответила, что в конце XIX века, в стиле итальянского Возрождения… Пронёсшаяся мимо нас Берлинская картинная галерея показалась мне похожей на летающую тарелку, ну прямо как будто я в город будущего попал… Следующая наша остановка была около Красной ратуши. Карина принялась рассказывать, что фреска, тянущаяся вдоль здания, называется «История в камне» – в ней запечатлена история города до второй половины XIX века, когда Красная ратуша была построена… Альфред и Карина расписывали ещё прелести Музейного острова, но, поскольку сумерки сгущались, решили осмотреть его позже.