Изменение сознания. Книга 1. Сущность

Глава 17. Колба и камень из Аугсбурга

Февральская ночь спустилась на Нюрнберг плотно, как тяжёлое одеяло.

Дом, где сейчас жил Парацельс, стоял тихо, немного в стороне от шумных улиц. Внутри было полутемно: в очаге тлели угли, от них исходил слабый, ровный жар.

Парацельс закрыл дверь, повесил засов и на секунду просто опёрся спиной о стену.

Тело ныло от усталости. Голова хранила голоса — каменщиков, кузнецов, Маргариты. День был насыщен человеческой болью и благодарностью. В углу, у стены, на низком табурете сидел Нирс. Руки у него были спрятаны в рукава, глаза — полуопущены. Казалось, он дремлет, но стоило Парацельсу войти, как он тут же поднял взгляд.

— Вы поздно, доктор, — тихо сказал он.

— Люди не выбирают время, когда болеть, — ответил Парацельс. — А я не выбираю время, когда работать.

Он провёл рукой по лицу, умылся из таза холодной водой, вытерся куском грубого полотна и подошёл к низкому сундуку у стены. Открыл его. Из глубины, где лежали тщательно свёрнутые ткани, две книги и несколько кожаных мешочков, он вынул колбу.

Стекло матовое, толстое, чуть зеленоватое. Внутри — неясно что: густая темнота, местами поблёскивающая, как если бы в ней застыли крупинки металла. Но главное — колба стала… тёплой.

Парацельс провёл ладонью по поверхности — медленно, почти нежно. Стекло отозвалось. Не звуком — ощущением. Как будто под пальцами тихо шевельнулся кто-то спящий.

Нирс напрягся. Он видел это уже не в первый раз, но каждый раз это казалось невозможным. Парацельс сел к столу, положил колбу перед собой и обеими ладонями начал медленно её растирать — как человек, который знает, что этим движением он будит нечто, что лучше бы спало, но не имеет права не будить. Стекло нагрелось ещё сильнее. И вместе с теплом поднялась память.

Он снова был в Аугсбурге.

Город шумел, как огромная кузница. Узкие улицы, высокие дома с крутыми крышами, повозки, крики торговцев, звон монет.

Но сильнее всего — запах: пряности, пот, мокрая шерсть, дым. И где-то над всем этим — лёгкий, едкий запах горных руд: их привозили с севера, с рудников, откуда поступали металлы для больших домов и больших войн. Фломаркт раскинулся на площади у старых стен. Это был рынок остатков и чудес: здесь продавали то, что не нужно богачам, и то, что слишком странно для обычных лавок. Старые книги с вырванными страницами. Половины карт. Сломанные инструменты. Ненужные реторты. Браки каменоломен — камни, которые показались мастерам «не такими».

Парацельс ходил среди этого, как человек, который ищет — и сам не знает, чего именно. Он собирал редкие травы, странные порошки, иногда — фрагменты руды. Алхимики его времени как вороны: всё, что блестит, всё, что ведёт себя «не так», тянуло их к себе.

Он уже собирался уходить, когда увидел стол, на котором кто-то, не очень аккуратно, свалил разные камни: серые, бурые, прожилчатые. За столом сидел продавец — худой, с заострёнными чертами лица, в потёртом плаще. Глаза у него были тусклые, но внимательные.

— Гляди, доктор, если ты доктор, — сказал он, когда Парацельс приблизился. — Тут тебе и из Чехии, и с Альп, и откуда хочешь. Любой на выбор.

Парацельс хотел было уже отмахнуться: всё лежащее перед ним казалось обычным. Он видел такие камни десятки раз. И вдруг — почти в самом конце стола — заметил его.

Кусок камня — размером с детский кулак. Совершенно чёрный. Не блестящий, не прозрачный, без красивых узоров. Чистая матовая тьма.

Но как только Парацельс посмотрел на него, у него возникло необычное ощущение: будто камень не просто лежит, а смотрит в ответ. Парацельс протянул руку.

— Этот.

Продавец усмехнулся:

— Им редко интересуются.

— Почему?

Тот пожал плечами:

— Не нравится он людям. Чересчур глухой. Ни прожилки, ни блеска. Берут то, что поглазеть приятно: зелёное, красное, полосатое. А этот… — он стукнул костяшками пальцев по камню. — Чёрная глушь.

— Откуда он?

Продавец замялся.

— С севера, говорят. Из одной шахты, где уголь да какая-то странная порода. Шахтёры там ночью не любят работать. Говорят, камень «гудит». Я не слышал. Но места там… не для всякого.

Парацельс взял камень в руку. Он был неожиданно лёгким для своего размера. И… чуть тёплым.

— Ты его грел? — спросил Парацельс.

— Кого? — торговец фыркнул. — Камень? С чего бы мне камни греть? Я тебе ещё жаровню тут устрою, да?

Парацельс не ответил. Он перевернул камень в ладони. Чёрная поверхность оставалась такой же матовой, но у него снова возникло ощущение: как будто где-то внутри этой черноты есть глубина, которой не видно, но которая смотрит обратно.

— Беру, — сказал он.

— Да бери, — продавец махнул рукой. — Два крейцера — и иди с Богом.

Он заплатил. Положил камень в мешочек — но ощущение не исчезло: камень не просто лежал. Он присутствовал.

Не сразу. Не в ту же ночь. Сначала он просто носил его с собой — в сумке, среди других вещей. Иногда, сидя один у огня в дешёвой комнате над постоялым двором, доставал, клал перед собой на стол и смотрел. Камень лежал. Молчал. Чужой, немой, чёрный. Но однажды, когда он долго пытался сосредоточиться над текстом старого трактата о quinta essentia, он заметил, что от камня идёт лёгкое… не тепло и не холод. Скорее чувство, будто в комнате появился кто-то ещё.

«Ты не мёртвый, — подумал он тогда. — Но и не живой. Ты… до всего». И только через несколько дней, когда он уже остановился в другом городе по пути, решился. Он разложил свои немногочисленные алхимические инструменты: небольшой атанор, две-три реторты, ступку, кусок старого железа для нагрева, несколько зелёных и коричневых бутылочек с настоями.

Алхимики его времени гнались за разным: одни хотели золота, другие — лекарства от всех болезней, третьи — ключ к духам. Парацельс хотел четвёртого: он искал ту силу, которая была до разделения на тело и дух, материю и мысль.

Он взял камень. Аккуратно отколол от него маленький фрагмент — так, чтобы не разрушить форму. Этот маленький обломок растёр в ступке до тонкого, сухого порошка. Пыль был серо-чёрная, почти безблесковая. В колбу он налил настой мандрагоры — очень слабый, в каплях, чтобы не перебить всё остальное. Добавил туда микроскопическое количество ртути — не как металла, а как принципа подвижности. Каплю крови летучей мыши — символ ночи и невидимого полёта. Каплю собственной крови — связь с человеческим телом. И наконец — добавил порошок чёрного камня.

Колба стояла над небольшим пламенем атанора. Огонь был ровным, «малым» — не для грубого кипения, а для медленного созревания. Обычные алхимики в такие моменты ждали признаков: дым особого цвета, запах, изменения плотности.

Парацельс ждал другого: будет ли это соединение реагировать на него. Сначала ничего не происходило. Жидкость оставалась тёмной, густой. Потом на поверхности появился лёгкий, почти невидимый налёт — не плесени, не осадка, а как если бы тончайшая плёнка отделяла содержимое от воздуха.

И вдруг колба — чуть-чуть — дрогнула. Не от огня. От чего-то изнутри. Парацельс осторожно взял её в руки. Стекло было не просто тёплым — оно хранило в себе ровное тепло, не похожее на обычный нагрев.

И в глубине, среди взвеси, мелькнула едва уловимая нить света. Не яркая, не красочная — скорее, как если бы часть темноты стала более плотной. Он почувствовал не страх — напряжённую радость, ту самую, что испытывает врач, когда больной вдруг делает первый вдох.

«Non daemon… non angelus…» Не демон. Не ангел Тогда он сделал главное: запечатал горлышко воском и тонким слоем смолы, чтобы воздух больше не входил и не выходил.

Так родилась колба.

…Теперь, много позже, в Нюрнберге, сидя за своим столом, он держал ту самую колбу в руках. Стекло опять было тёплым. Даже горячим.

Он потёр её ладонями — и ощущение усилилось.

Где-то внутри, в чёрной глубине, нечто как будто шевельнулось — не как зверь, а как идея, которая вспоминает, что она есть.

— Значит, ты жив, — сказал он тихо, не то камню, не то воздуху. — И ты слышишь.

Он протянул ладонь к окну. Там, где кончики пальцев коснулись стекла, запотевшая поверхность дрогнула — и отражение исчезло. Остался лишь тёмный отблеск ночи.

Нирс поднялся с табурета и подошёл ближе, но всё ещё держался в тени.

— Доктор, — тихо сказал он, — каждый раз, когда вы берёте её в руки… в комнате становится… не так.

— Как? — спросил Парацельс, не отрывая взгляда от колбы.

— Будто воздух становится тяжелее. И свет… — он поискал слово, — плотнее.

Парацельс немного отстранил колбу, посмотрел на неё, как на собеседника.

— Это не вещь, Нирс. Но это и не дух. Это… природа. Такой, какой она была, когда ещё не было ни Галена, ни Авиценны, ни всех наших красивых слов.

Нирс выдавил вопрос, который боялся задавать:

— Это живое?

Парацельс помедлил. Ответил спокойно:

— Не живое. Но если дать этому слишком много власти… оно может начать жить за нас.

— Это невозможно, —прошептал он.

— Всё невозможное — пока не измерено, — тихо ответил Парацельс. — Видишь? — он поднял колбу к свету.

Тень внутри как будто шевельнулась сильнее, будто реагировала.

— Оно… смотрит, — сказал Петер.

— Нет. Оно узнаёт.

Он осторожно поставил колбу обратно.

— Тебе страшно?

— Да.

— Хорошо. Страх — это вторая половина знания. Без него всё остальное — гордыня.

Петер хотел что-то ответить, но в этот момент где-то внизу, под полом, звякнули инструменты — как будто сами собой.

Он побледнел.

— Это ветер, — сказал Парацельс, но глаза его блеснули тихой улыбкой.

— Возьми камень, — он протянул ему кусочек того самого минерала, — почувствуй.

Петер взял. Камень был холоден.

И вдруг ладонь чуть задрожала. Не от страха. От ощущения, что камень знает, что его держат. Он уронил его на стол.

— Нет… я не могу…

Парацельс не осудил.

— Не каждый может смотреть на живое, если оно без лица.

Он наклонился над колбой. Тень внутри вновь дрогнула — и на миг показалось, будто в ней отразилось не пламя свечи, а глаз. Он ещё немного подержал колбу, затем тщательно, без суеты, убрал её обратно в сундук, накрыл тканью, закрыл крышку.

— Никому о ней не говори, Нирс, — сказал он тихо. — Ни в трактире, ни на улице. Даже если будут спрашивать.

— Не скажу, — серьёзно ответил Нирс. — Но… они всё равно почувствуют. Люди чувствуют, когда кто-то держит в руках то, чего у них нет.

Парацельс подошёл к окну, приподнял край грубой занавески. Во дворе было темно. У противоположной стены, на границе света и тени, стояла фигура. Неподвижная. Слишком неподвижная для случайного прохожего. Кто-то смотрел на дом.

Парацельс отпустил занавеску.

— У нас есть свидетели, — устало сказал он.

— Из тех, кому платят серебром, или из тех, кто платит доносами? — спросил Нирс.

— Скоро узнаем, — ответил Парацельс.

Он задул свечу.

Глава 18. Предложение

Телефон зазвонил вечером — не резко, без настойчивости.

— Да, — сказал Алекс.

— Привет, — голос Николая был ровный, слишком ровный. — Ты сейчас свободен?

— Вроде да. Что случилось?

— Слушай, — сказал Николай, — давай без телефона. Мне нужно с тобой поговорить. Лично.

— О чём?

— О работе. И не только, — он чуть понизил голос, хотя вокруг Алекса никого не было. — Лучше, если ты просто приедешь ко мне.

— Это срочно? — спросил Алекс.

— Да, — ответил Николай без колебаний. — Но не авария. Скорее… — он поискал слово, — ситуация.

Алекс усмехнулся:

— Ты никогда не любил это слово.

— Зато жизнь его любит, — спокойно ответил Николай. — Скажем так: мне нужен твой взгляд. И, возможно, тебе самому сейчас полезно сменить обстановку.

Это прозвучало не как совет и не как забота — скорее как констатация.

— Когда? — спросил Алекс.

— Как тебе удобно. Хоть завтра.

Николай помолчал и добавил:

— Я не хочу обсуждать это по телефону. Совсем.

— Понял, — сказал Алекс. — Я приеду.

— Хорошо, — Николай выдохнул. — Я буду ждать.

Связь оборвалась. Алекс некоторое время смотрел на погасший экран. Он не знал, о чём пойдёт речь. Но уже чувствовал: это не обычный разговор друзей.

Дом Николая был таким же, каким Алекс его знал всегда: просторный, рациональный, без показной роскоши. Всё на своих местах — как у человека, привыкшего отвечать за процессы, а не за впечатление.

Николай встретил его без лишних слов, пожал руку, кивнул в сторону кухни.

— Чай или кофе?

— Чай, — сказал Алекс. — Кофе сейчас только усилит ощущение, что меня вызвали «на ковёр».

Николай чуть улыбнулся:

— Значит, интонацию ты уже уловил.

Они сели за стол. Некоторое время молчали — не неловко, а выжидающе.

— Ладно, — сказал Николай наконец. — Я расскажу всё сразу, без обиняков.

Он посмотрел прямо:

— У меня есть завод. Кремний. Заготовки под солнечные батареи. Формально — гражданка. По факту — рядом сидят военные, и всем это интересно.

— Уже звучит плохо, — заметил Алекс.

— Звучит привычно, — ответил Николай. — Плохо начинается дальше.

Он сделал паузу.

— На заводе люди начали болеть. Странно. Не массово, но регулярно. Несколько — умерли.

Алекс нахмурился:

— Официальная версия?

— Никакой, — сказал Николай. — Приборы молчат. Всё чисто. Экология, химия, радиация — ноль. А люди валятся.

— И ты решил, что я должен это объяснить?

— Я решил, что ты можешь это увидеть, — спокойно ответил Николай. — Не как врач и не как инженер. А как человек, который не доверяет показаниям, если они не сходятся с реальностью.

Он посмотрел на Алекса внимательно:

— И ещё. Я знаю, что вокруг тебя сейчас… повышенное внимание.

— Ты тоже стал в курсе? — спросил Алекс.

— В наше время информация распространяется быстрее инфекции, — ответил Николай. — Скажем так: я вижу, как на тебя начинают смотреть. И мне не нравится этот взгляд.

— И ты решил спрятать меня на заводе? — усмехнулся Алекс.

— Я решил дать тебе формальный повод быть не здесь, — ответил Николай. — И реальную задачу, в которой ты будешь полезен.

Он добавил тише:

— И мне, и себе.

Алекс молчал.

— Я не прошу тебя ввязываться в чужие игры, — продолжил Николай. — Я прошу тебя помочь разобраться. Если ты в какой-то момент скажешь «стоп» — мы остановимся.

Он откинулся на спинку стула:

— Но если ты согласишься… дальше всё может пойти совсем не так, как мы оба ожидаем.

Алекс посмотрел на него:

— Ты понимаешь, что этим разговором ты уже втягиваешь меня?

Николай кивнул:

— Понимаю. Но ты уже втянут. Просто пока не знаешь — кем.

Тишина снова повисла между ними.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Я подумаю.

Николай кивнул — без облегчения, без торжества. Как человек, который понимал: это только начало.

Алекс вышел от Николая уже затемно. Город жил своей обычной вечерней жизнью — машины, огни, люди, спешащие по своим делам. Ничего не изменилось. Именно это и было самым тревожным.

Он шёл медленно. Мысли не бежали — они выстраивались. Слишком многое сходилось. Давление. Наблюдение. Слишком быстрый интерес к тому, что ещё вчера было просто его жизнью с его странным камнем. Он ясно понимал: оставаться на месте — значит ждать, когда за тебя решат другие.

Поездка на завод к Николаю была не бегством. Скорее — возможностью выйти из-под прямого света и посмотреть, что именно происходит. И ещё — честно сказать себе: если он и дальше будет делать вид, что это не его дело, дело само найдёт его. Он остановился, достал камень, сжал его в ладони. Тёплый. Почти спокойный.

— Ладно, — тихо сказал он сам себе. — Посмотрим.

На следующий день Алекс пришёл к Николаю на работу.

— Есть ещё один момент, — сказал Николай без предисловий, как будто разговор не закончился вчера. — Важный.

Он достал из ящика стола несколько узких лент — те самые, на которые наносили реагенты.

— Я хочу, чтобы ты дал мне немного… — он замялся, — этого твоего камня.

Алекс поднял брови:

— Зачем?

— Я хочу нанести его на несколько тестовых лент. Неофициально. Посмотреть, будет ли он вести себя иначе, чем всё остальное.

— Ты понимаешь, что я сам до конца не понимаю, что он делает? — спросил Алекс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.