Отравитель. Хроники не для слабонервных

Блестящая партия!

Александр Ставриецкий – большой мастер шахматной игры, «гроссмейстер», как мы называли его промеж себя. Саша с головой погрузился в тему шахмат и шахматных задач, выписывал профессиональные журналы.

Как ни зайдешь в комнату № 607, Саша полулежит поперек кровати, задрав ноги на спинку стула, а на стуле – шахматная доска с расставленными фигурами. Сбоку на столике лежит изрядно потрепанная кипа шахматных журналов: «Шахматы в СССР», «Теория и практика шахматной композиции» и др.

Он подолгу, порой до глубокой ночи сидел перед шахматной доской, мучительно долго обдумывая трудные комбинации. Искал ключ к разгадке…

А однажды Ставриецкий организовал в ДАСе шахматный турнир, в котором приняли участие Александр Поминов – будущий вице-губернатор Алтайского края, Владимир Круглов – будущий доктор экономических наук, Иван Салтык – будущий доктор экономических наук, Виктор Гуркин – будущий коммерческий директор областной газеты, Вася Бабенко – будущий ответственный секретарь областной газеты «Курская правда», многие другие.

И мало кто из нас знал, что параллельно с шахматной игрой Саша вел куда более увлекательную игру – любовную. Каждый свой ход Саша держал в тайне от нас, своих друзей и приятелей, действуя очень осторожно и осмотрительно.

Избранницей молодого человека стала моя однокурсница и землячка Галя Юдахина. Никаких хитрых, коварных ходов для защиты Галина не предпринимала, и Саша быстро нашел ключ к ее сердцу. Как показало время, женитьба Саши на Гале была его лучшей партией. Блестящей партией!

Ссыкун

Конфуз из «Бриллиантовой руки», связанный с тем, что на подиуме брюки Геши Козодоева никак не желали превращаться в элегантные шорты из-за того, что заело застежку-молнию, всегда вызывает смех у зрителей. Когда же я вижу эту сцену, то вспоминаю эпизод из своей студенческой жизни и чуть не плачу. Я даже не знаю, рассказывать вам это или не рассказывать. На днях спросил своего друга Рамиля, участника той давней истории, а он и говорит: «Ты что, с ума сошел? Не позорься! Тебя же засмеют!»

Махнув рукой на предостережение своего приятеля, я все же наберусь смелости и поведаю вам о самом позорном моменте своей студенческой жизни, который прекрасно показывает, с каким трудом я, деревенский мордовский паренек, вживался в городскую среду.

Кстати, с гламурным пижоном Геннадием Петровичем Козодоевым у меня много общего.

В студенческие годы меня тоже звали Гешей.

В сценарии у Геши кликуха Граф, в пору студенчества и я носил такое прозвище.

Геша работает модельером, на третьем курсе и мне предлагали выйти на подиум.

Геша теряется в сложных ситуациях, бывало, терялся и я…

Эта история случилась в мой день рождения, 6 июня 1982 года, когда я заканчивал первый курс факультета журналистики МГУ.

Теплым воскресным вечером мы с другом, татарином Рамилем, отправились в бар с варварским названием «Викинг», располагавшийся неподалеку от студенческого общежития, чтобы пропустить по маленькой в честь моего дня рождения и, если повезет, охомутать каких-нибудь девчонок.

Это был мой первый выход в столичный бар, и я немного нервничал…

Я был весь в белом – белая рубашка с короткими рукавами, светлые летние брюки, светлые туфли – и смотрелся франтом. Особенно хороши были совершенно новые, модные брюки, которые я купил в магазине польской моды «Ванда», отстояв многочасовую очередь. Идеально отглаженные, они превосходно сидели на мне, на моей тонкой талии. Такие брюки помогают почувствовать себя сильным, дают уверенность в жизни. Одна лишь загвоздка – молнию чуть заедало, но я не обратил на это внимания, ничего страшного, со временем разработается…

В кармане брюк у меня на всякий случай была припасена пачка папирос «Герцеговина Флор». Эта пачка обошлась мне в восемьдесят копеек, недешево при стипендии в cорок рублей, но на какие только траты не пойдешь ради того, чтобы пустить дым в глаза девушкам. И продемонстрировать, какие у меня длинные, тонкие, «одухотворенные» пальцы, как красиво и благородно моя рука держит дорогую папиросу. Казалось бы, я родом из деревни и должен быть скромным, ибо мой психологический тип породил и сформировал сельский уклад жизни, а вот – поди же ты! – и я был понторез, как Геша Козодоев, и я любил выпендриться.

На Рамиле был синий джинсовый костюм, и он тоже выглядел женихом. Мой друг был старше меня на пять лет, но по натуре он был попроще, поскромнее.

В полутемном баре с низким потолком и обшитыми деревом стенами было шумно и многолюдно. Играла музыка. Мы выпили водочки и закусили, выпитое придало нам смелости, и скоро мы уже сидели за одним столиком с двумя подружками – Ириной и Наташей.

Девушки оказались москвичками. Признаюсь, что их лица забылись напрочь, как-никак сорок лет прошло, запомнилось лишь, что Ирина была брюнеткой, а Наташа – блондинкой.

Я приехал из глухомани, из мордовского села, и не очень хорошо знал, как вести себя с девушками, и тем более с коренными москвичками. У меня и без того была нескладная речь, при разговоре я с трудом подбирал русские слова, экал и мэкал, а тут еще волнение примешалось – Ирина понравилась мне с первого взгляда.

Впрочем, робким и застенчивым я был до «первой рюмки»: стоило мне выпить – и я превращался в бойкого краснобая. По крайней мере, спьяну мне так казалось…

Мой друг Рамиль, родом из татарского села, тоже тот еще был говорун, разговаривал по-русски запинаясь, с акцентом, ему легче было деревянный сруб связать, чем два слова, поэтому он все больше молчал, и отдуваться за двоих пришлось мне одному.

Своих мыслей у меня было в обрез, поэтому я начал свой разговор с девушками с цитаты:

– «Хорошо быть молодым студентом, сидеть в людном месте, слушать веселую музыку, любоваться красивыми девушками», – сказал однажды Чехов. И я совершенно согласен с Антоном Павловичем.

Признаюсь, что фразу «любоваться красивыми девушками» у Чехова не было, ее я добавил от себя, чтобы польстить подружкам.

Девушкам было приятно, они заулыбались.

– А вы студенты? – спросила Ирина.

– Да, учимся на факультете журналистики МГУ. В лучшем университете страны! – ответил я с гордостью.

– Какие вы молодцы! – сказала Ирина. – А мы с Наташей учимся на поваров.

– Замечательная профессия! Всегда будете сыты в отличие от нас, бедных полуголодных студентов, – засмеялся я.

Я сообщил девушкам, что в «Викинг» мы пришли, чтобы отметить мой день рождения, на что они хором сказали:

– О, поздравляем! За это надо выпить!

Рамиль был скуп на слова, зато весьма щедр на угощение: он купил две бутылки шампанского.

Мне никогда не приходилось раскупоривать шампанское, бутылка была влажная, и она выскользнула из моих рук, упала на пол, но, слава богу, не разбилась.

– Дурная примета, случится какое-то необыкновенное происшествие! – воскликнула Ирина.

– Мы люди прогрессивные, учимся в университете и ни в какие приметы не верим. Да, Рамиль? – сказал я.

В ответ Рамиль лишь буркнул что-то нечленораздельное…

Чтобы он не сидел сиднем и хоть каким-то образом участвовал в застолье, я попросил его открыть вторую бутылку шампанского.

О чем мы говорили с девушками в тот вечер, я не помню, ведь прошло, повторяю, более сорока лет, но некоторые диалоги и фразы запомнились.

Возбужденный шампанским и присутствием двух красивых девушек, я вслух прочитал стихотворение Пушкина:

Я сказал, обращаясь к Ирине, что я родом из мордовского села, «овто угол» – так называли наши края, что по-мордовски звучит как «медвежий угол», плохо говорю по-русски и не могу выразить словами свои чувства. Вот и призвал на помощь Пушкина.

– Кстати, сегодня день рождения Александра Сергеевича, я родился с ним в один день, – сообщил я.

– А как твоя фамилия? Тоже Пушкин? – спросила Наташа, хихикнув.

– Люлькин, – ответил я.

– Люлькин-Пилюлькин… – снова хихикнула Наташа.

– Да, именно так часто рифмуют мою фамилию, когда слышат ее впервые. Такова уж горькая участь моей фамилии, и ничего с этим не поделаешь.

Скоро наш поэтический троп перешел в прозаический, пьяный треп.

– Закуривайте! – сказал я и протянул подружкам открытую пачку папирос «Герцеговина Флор».

Девушки отказались:

– Мы некурящие.

Я вынул папиросу, чтобы закурить, но Ирина остановила меня:

– От тебя так сладко пахнет! Не порть этот запах дымом папиросы!

В ответ на ее комплимент я сказал, что перед тем, как поступить в университет, нанимался летом пастухом, пас совхозное стадо. И от настырных комаров спасался дегтем, мазал руки и лицо, но от гнуса деготь почти не спасает.

– Теперь же, будучи студентом журфака, я брызгаюсь туалетной водой «БОГАРТ». Вот как круто можно изменить свою жизнь! – сказал я, опьяненный собой, и сунул папиросу обратно в пачку.

– Счастливый ты, в сорочке родился! – улыбнулась Ирина.

Потом мы еще выпили. Выпили, конечно же, и на брудершафт. И скоро мы с Ириной уже обнимались, тесно прижимаясь друг к другу. Я был тогда еще девственник, и каждое прикосновение к ее телу обжигало меня.

– Ты очень красивая! – сказал я и поцеловал ее в губы.

– Погоди, мы с тобой еще нацелуемся ночью, – шепотом сказала она, проведя рукой по моей голове и взъерошив волосы.

Я сказал ей, что так делала только моя мама, вкладывая в этот жест материнскую любовь, теплоту и ласку.

– И ни одна девушка тебя не гладила по голове?

– Нет. Ты первая.

– Ты девственник?

Я кивнул.

– Значит, сегодня ночью я буду твоей первой девушкой. Как здорово! Дай я слизну с твоих губ золотую пенку.

– Какую еще пенку?

– Пенку девственника. Вкусную, румяную, очень аппетитную.

И будто действительно снимая пенку, она нежно провела язычком по моим губам.

– Ты всамделишно хочешь мне отдаться? – спросил я.

Я думал, что она сейчас высмеет меня за это «всамделишно», выплывшее из моего деревенского детства, скажет язвительно: «А еще студент журфака!» – но она воскликнула:

– Всамделишно! Ой, слово-то какое чудесное! Я никогда его не слышала!

И она начала повторять это слово на разные лады, долго смаковала его. А потом вдруг посерьезнела, внимательно взглянула на меня и, прильнув к моему уху, сказала:

– Да, всамделишно хочу тебе отдаться! Это будет мой подарок тебе на день рождения, красавец мой писаный!

Господи, неужели наконец-то свершится то, о чем я так долго мечтал, до чего доходил только в своих сексуальных фантазиях! Неужели я выплесну годами копившуюся во мне страсть!

Я возликовал. Голых женщин я видел только на глянцевых похабных игральных картах, которые с упоением разглядывал в отроческие годы.

Я был целомудренным, и, честно признаться, мое целомудрие начинало меня сильно томить.

«Свежачок» ли была Ирина, как называли девственниц в нашем селе, я не знал, но для меня это не имело никакого значения.

В тот вечер на радостях я один вылакал почти всю бутылку шампанского.

Перед уходом из бара мне надо было сходить в туалет, но об этом я как-то не позаботился. У меня не было опыта употребления шампанского, ведь в родном селе мы пили только дешевый портвейн и вонючий самогон.

Было уже темно на улице, когда в превосходном настроении, чуть пьяненькие, мы вышли из бара и отправились домой к Ирине. Ее родители были на даче, и она пригласила нас к себе в гости.

Идем пьяной компанией, радуемся жизни, веселимся…

Я иду, весь такой «хипповый», как выражалась молодежь нашего села, откуда я всего год назад приехал в Москву, иду счастливый, беззаботный, влюбленный. Поверьте: счастливым в белых штанах можно быть не только в Рио-де-Жанейро, но и в Москве, когда ты молод и идешь в обнимку с красивой девушкой, испытывая животную радость от предвкушения первого, а потому столь сладостного секса.

Рамиль с толстушкой Наташей, держась за руки, идут впереди, мы с Ириной в обнимку – следом за ними.

Я обнимал Ирину уже как свою невесту.

Обратив внимание на полный зад Наташи, я воскликнул пьяным голосом:

Это была цитата из комедии «Мир» Аристофана. Этого древнегреческого автора, «отца комедии», мы как раз изучали на первом курсе под руководством университетского профессора Кучборской.

– Как-как?.. Ой-ой! – хохочет Ирина. – Не зад у ней, а празд…

Ирина не договорила – мой неожиданный бросок в кусты оборвал ее на полуслове.

За шумом и треском ломающихся сучьев я услышал вослед:

– Геночка, куда ты? Что с тобой?

Я не откликнулся.

– Он что, чокнутый? – спросила Ирина.

– Нормальный он… По крайней мере, был, – ответил Рамиль.

Девушки приняли меня за полного придурка. И действительно, надо быть полным психом, чтобы неожиданно, не говоря ни слова, ринуться в кусты и исчезнуть.

Беда была в том, что мне нестерпимо захотелось писать, и что есть МОЧИ, извините за непреднамеренную игру слов, я перескакиваю через невысокий железный заборчик, кидаюсь в густую чащу, росшую по краю тротуара, по крутому склону скатываюсь в крапиву и чертополох.

Мне тогда казалось, что помочиться при девушках – нет страшнее позора.

Испуганный, скорченный, напряженный, я пытаюсь расстегнуть замок, лихорадочно дергаю язычок «молнии», но чувствую, что она не идет. Застряла намертво. Состояние легкой паники переходит в ужас. Я даже дышать перестал от страха. Рывком расстегиваю пояс, чтобы попытаться стянуть брюки, и в этот момент мой мочевой пузырь вышел из-под контроля. Чувствую, как по моим ногам потекло что-то теплое. Я не сразу понял, что во мне забил теплый фонтанчик. Честно-честно. Я не услышал привычного журчания струи – и это меня очень удивило. И только когда в нос шибанул вонючий запах мочи, я с острейшим чувством стыда осознал, что обмочился.

Ох, напрудил так напрудил я в тот вечер. Как мерин! Штаны промокли насквозь, темные мокрые разводы хорошо были видны на светлой ткани. Моча обильно промочила даже мои носки и туфли.

Я был в полном смятении. Сознание прыгало с одного на другое. В голову лезли противоречащие друг другу мысли: «Выйти к девушкам… не хватало еще, чтобы ко всему прочему они облили меня презрением… бежать в магазин, купить новые брюки… какой магазин может быть в полночь… затаиться…»

И девушки, и Рамиль еще долго выкликали мое имя, но я так и не откликнулся, тихо сидел в кустах.

Я целый час прятался в густой чаще, не дай бог кто увидит меня обоссанного, жалкого, несчастного. Сидел и ждал темноты, ощупывая глазами пространство – не идет ли кто.

Ночь была тихая, теплая, лунная, в такие ночи хорошо думается.

Я думал: как же изменчива жизнь! Год назад я плакал от радости, что поступил в университет, благодарил свою судьбу за то, что мне так повезло, и вот – на тебе! – сижу в кустах, весь обоссанный, пропахший едким запахом мочи, и чуть не плачу от стыда и срама.

«Чувак, это и есть настоящая реальная жизнь. Ты думаешь, что пойдешь в гости девушке, словишь кайф, испытаешь оргазм, но на самом деле судьба преподносит нечто такое, что может присниться только в кошмарном сне», – сказал я себе.

Пьяненький, мурлыча себе под нос: «Красавец писаный сидит в кустах описанный», я достаю из кармана брюк помятую мокрую пачку папирос «Герцеговина Флор», швыряю в кусты…

Глубокой ночью я выкарабкался из чащи и рванул укромными улочками и переулками в ДАС, как называли наше общежитие на улице Шверника. Я бежал всю дорогу, пережидая за углом или деревьями редких прохожих. О том, чтобы доехать до общежития автобусом, и речи не могло быть – все пассажиры увидят меня обоссанного.

У входа в ДАС чуть отдышался и, собравшись с духом, вошел в дверь…

Я не стал вызывать лифт, а пулей проскочил на лестницу мимо двух пожилых вахтерш, о чем-то разговаривавших и не обративших на меня никакого внимания.

Слава богу, никого не встретил я ни на лестничных площадках, ни в темном коридоре. Время-то было уже позднее – первый час ночи…

Войдя в комнату, тут же заскочил в ванную, содрал с себя насквозь промокшие брюки, и только тут у меня отлегло от сердца.

Вот такой лажей (чуть было не сказал – лужей) закончился тот давний романтический ужин в честь моего дня рождения.

Когда на следующий день я рассказал Рамилю о своем ночном приключении, он расхохотался.

Посмеялся и я.

– Какую философию можно вылущить из этой идиотской истории? – спросил я.

– Ссыкун ты – вот и вся тут философия! – сказал Рамиль. – У нас в армии говорили: плюй в ружье, да не мочи дула. А ты взял и замочил…

Как я уже сказал, мой друг был родом из глухой татарской деревни, до университета он был простым крестьянином, это был «человек из народа», и его слова я воспринял как народную мудрость.

Это был мой первый визит в бар «Викинг». Потом я здесь бывал, и не раз, однажды моя вылазка закончилась жестоким «мочилово», но я уже больше не обмачивался. Такого унижения со стороны судьбы, к счастью, я больше не испытывал.

«Обольститель»

Я учился на первом курсе и был нецелованным, целомудренным юношей. И не потому, что к девушкам был равнодушен и холоден, а потому, что был очень робок и стеснителен, прямо-таки до тошноты робок. Я всегда потел и заикался, когда разговаривал с ними. По части девушек я был почти такой же увалень и ротозей, как мой однокурсник Володя Сидоров.

Но в отличие от грубо сколоченного, неотесанного, большеротого, губастого Сидорова у меня была недурная наружность, крепкая фигура, на мне прекрасно сидел коричневый вельветовый костюм. Я был не Люлькин, не «люля-кебаб», как называл меня мой друг Виктор Гуркин, когда почему-либо злился на меня; я был сказочный непорочный Лель – высокий, стройный, длинноногий. Лик мой, лик божественного Леля, портили лишь очки, точнее, их грубая, массивная оправа…

С Мариной мы познакомились на дискотеке, в общежитии универа, в ДАСе. Я не мастер описывать девушек, а впрочем, что ее описывать? Девушка как девушка. Но в белой кофточке, черной короткой юбочке, черных колготках, облегающих ее стройные ножки, она была очень хороша.

В перерывах между танцами мы выходили в коридор и там пытались о чем-то разговаривать. О чем конкретно мы разговаривали, я уже не помню, кажется, она задавала мне вопросы о моих занятиях и увлечениях. Марина мне очень понравилась, я чувствовал перед ней невероятное стеснение, а потому на все ее вопросы отвечал кратко, неловко, невпопад. Я говорил банальности, часто ошибался, особенно в падежах, путал в речи мужской и женский род, пытался поправиться, но это только усиливало мою неловкость.

В другой раз, когда мы вышли из духоты танцевального зала в просторный холл и сели рядышком на кожаный диван, я попытался объясниться ей в любви, однако у меня, мордовского парня, был очень скудный словарный запас. И какой же я был олух! Вместо того чтобы просто сказать: «Я тебя люблю» или «Ты мне очень нравишься», я попытался выдать монолог подлиннее и позаковыристее. С трудом, с эканьем и мэканьем, выдал нечто такое, что она громко расхохоталась. Помню, в ответ я обиженно насупился и замолчал.

– Эх, говорун ты мой! – сказала она с улыбкой, нежно дотронувшись до моего лица, и, глядя мне глаза, добавила: – Свои чувства можно выразить словами, а можно и без слов, вот так… – И обняв меня за шею, она впилась в мои губы крепким долгим поцелуем. Я чуть не задохнулся – таким горячим и страстным был ее поцелуй. От неожиданности у меня аж голова закружилась. – Я хочу, чтобы ты приехал ко мне в гости. Это мое желание, мой каприз – понимай как знаешь. Обещай, что приедешь!

В ответ на приглашение девушки мне хотелось вскочить на ноги и, склонив голову набок, с чопорной учтивостью отчеканить: «Почту за честь!» – так радостно и приятно у меня стало на душе, но мешала робость, и я только тихо промямлил: «Хорошо… Приеду…»

После дискотеки я проводил Марину до остановки трамвая, и она уехала в общежитие, располагавшееся в главном здании МГУ. Перед тем как сесть в трамвай, она так горячо поцеловала меня, так плотно прижалась ко мне всем своим упругим и таким желанным телом, что я еле удержался, чтобы не сесть вслед за ней в трамвай.

Вернувшись в свою комнату, я лег на кровать, обнял подушку, прижал к груди и долго думал-мечтал о своей новой знакомой.

Всю неделю я пребывал в полном смятении чувств и думал только о ней. Но если днем я еще как-то сдерживал себя, только целовал-миловал ее, то ночью, перед сном так растравлял свое воображение, что хоть святых выноси! Что я только не творил с ней, что только не творил!

Мне страсть как захотелось увидеть ее, и в субботу вечером я решил двинуть на Ленгоры, в главное здание МГУ.

Я ничего не могу делать тайком, втихаря, а потому сразу всем друзьям объявил, что еду на Ленгоры в гости к очень красивой и умной девушке.

Собирали меня на свидание всем миром. На мне была финская, из гагачьего пуха, бело-голубая курточка, элегантные финские коричневые сапожки. Черную, из мягкой кожи сумочку одолжил мне Костя Горлов, а ярко-красный шарф – Мишка Алов. Я был так красив и обольстителен, что девушка никоим образом не устоит предо мной и сразу же, без слов отдастся мне. Так, по крайней мере, мне думалось.

Я отправился к ней в гости с томительной и сладостной надеждой, что в эту ночь я узнаю, что такое счастье обладания девичьим телом. Каюсь, но именно тайная надежда на телесную близость и вела меня к девушке. Помню, я ехал в трамвае и лелеял беззастенчивые, дерзкие мысли. Я мысленно видел, как снимаю с нее одежды, стягиваю трусики. Осваиваю ее тело. Как пахарь – целину.

Я представлял: вот я вхожу в ее комнату, и она тут же, на пороге, виснет у меня на шее. За бутылкой шампанского, а я ехал к ней с бутылкой шампанского и коробкой шоколадных конфет, мы умно бы беседовали о литературе, музыке и других высоких материях, а потом занялись бы любовью. А потом я ушел бы, и она мило поцеловала бы меня у порога. И домой я вернулся бы под утро. А потом это снова бы повторилось, и снова…

Как я уже сказал, я был очень робок с девушками, и надо ли говорить, что если в начале пути, от станции «Университет» до «стекляшки», как называли университетскую библиотеку, я шел быстрым, твердым и уверенным шагом, то по мере приближения к зданию университета шаг мой становился все медленнее, и к дверям ее комнаты на десятом этаже я подошел очень тихо, на цыпочках.

Я дрожал всем телом, но не от возбуждения, а от страха. Робким возлюбленным я был тогда, ох, робким! И вот я собрался с духом и поднял руку, чтобы нажать на кнопку звонка… но так и не нажал. Я малодушно опустил руку.

Я струсил и так и не постучал девушке в комнату, так и не смог преодолеть свою природную робость. Это потом я стал беззастенчивым, безнравственным и напористым самцом, а тогда, на первом курсе, был девственно чистым и юным, очень скромным и нерешительным.

Я вышел из здания универа. Массивная дверь из дерева с таким пренебрежением двинула меня по заднице, что я еле удержался на ногах. И от этого пренебрежения я заплакал. Я спустился по мраморной лестнице, сел на скамейку и разрыдался пуще прежнего. О чем я плакал? Да о том, что все парни как парни, они вон и ДАС расшифровывают не иначе, как Дом активного секса, а я… я… веду себя как последний идиот, я так и не решился постучать к девушке в комнату. Я плакал от того, что мне девятнадцать лет, а я все еще девственник. Грустный, смешной девственник.

Да, бывают моменты, когда душа и тело так истоскуются по любви, женскому телу, что уже невмоготу, и ты поневоле заплачешь…

Я не хотел отдавать себя на смех и поругание своим друзьям и приятелям, а потому в ДАС вернулся не сразу. Я всю ночь слонялся по улицам города. Помню, что было холодно, мороз лютовал, я очень замерз и остаток ночи скоротал на Казанском вокзале.

Заявился в общежитие я лишь под утро, с чистой душой и незапятнанным спермой телом. С воспаленными от бессонницы глазами. Заявился довольный, возбужденный, делая вид, будто всю ночь занимался любовью с девушкой.

– Ну как? Соблазнил девушку? Потерял невинность? – спросил меня Мишка Алов.

– Да, обольстил! – ответил я, придав своему лицу самодовольное, тщеславное выражение.

После этого ответа меня некоторое время так и называли – Обольститель.

Так бесславно закончилось мое любовное приключение, затеянное на первом курсе журфака.