Потоп

Но для него все это было уже поздно, ему уже нечем было жертвовать, ибо перед ним уже не было будущего, кроме загробного, – и при одной мысли о нем он дрожал.

С минуты осады Ченстохова, когда один страшный крик вырвался из груди огромной страны, когда в ней каким-то чудом появилась вдруг странная, незаметная раньше и непостижимая сила, когда могло казаться, что какая-то таинственная, нездешняя рука встала на ее защиту, – сомнение дрогнуло в душе князя, и он не мог отогнать мысли, что сам Бог защищает осажденных и их веру. Когда эти мысли проносились в голове князя, он усомнился в своей собственной вере, и тогда отчаяние его превзошло даже меру его грехов… Земное падение, вечное осуждение, мрак – вот до чего он дослужился, служа себе!..

А ведь еще в начале похода на Полесье он был полон надежд. Хотя Сапега, который как полководец был несравненно ниже его, разбивал его войска, а остатки его полков переходили на сторону неприятеля, но Януш утешал себя мыслью, что к нему со дня на день придет на помощь князь Богуслав.

Прилетит этот молодой радзивилловский орленок во главе прусских лютеранских войск, которые не перейдут, по примеру литовских полков, на сторону папистов, и тогда они вдвоем раздавят Сапегу, уничтожат его войска, уничтожат конфедератов и лягут на трупе Литвы, как два льва на трупе лани, и одним рычанием испугают тех, которые пожелают отнять ее у них.

Но время шло, а силы Януша таяли. Даже иностранные полки переходили к грозному Сапеге; уплывали дни, недели, месяцы, а Богуслава все еще не было.

Наконец началась осада Тыкоцина.

Шведы, которых немного осталось у Януша, защищались геройски, так как, запятнав себя раньше страшными жестокостями, они знали, что даже Добровольная сдача не защитит их от мести литвинов. В начале осады князь еще надеялся, что, в крайнем случае, на помощь к нему придет сам шведский король или пан Конецпольский, который находился при Карле с шеститысячным конным войском. Но напрасны были надежды. Никто о нем не Думал, никто не являлся на помощь.

– Богуслав, Богуслав, – повторял князь, шагая по комнатам замка, – если не хочешь спасти брата, то спаси хоть Радзивилла…

Наконец, в припадке последнего отчаяния, князь решился прибегнуть к средству, против которого восставала вся его гордость: умолять о спасении князя Михаила из Несвижа.

Но это письмо было перехвачено людьми Сапеги; витебский воевода прислал Янушу в ответ письмо князя-кравчего, которое было получено им самим неделю назад.

Князь Януш прочел в нем такое место:

«Если до вас, милостивый пане, дойдут слухи, что я намереваюсь идти на помощь моему родственнику, князю-воеводе виленскому, то не верьте им, ибо я только с теми, кто остался верен отчизне и государю нашему, кто желает вернуть прежнюю свободу блестящей Речи Посполитой. Я не желаю прикрывать изменников и спасать их от заслуженной и справедливой кары. Богуслав тоже не придет ему на помощь, ибо, по слухам, курфюрст предпочитает думать только о себе и не желает разделять свои силы; что же касается Конецпольского, то он пойдет разве лишь просить руки вдовы Януша, а для того, чтобы она стала вдовой, он должен добиваться, чтобы воевода как можно скорее погиб».

Это письмо, адресованное Сапеге, отняло у несчастного Януша последнюю надежду, и ему не оставалось ничего, как ждать решения своей судьбы.

Осада близилась к концу.

Известие об отъезде пана Сапеги почти в ту же минуту проникло в замок, но надежда, что с его отъездом действия неприятеля прекратятся, была недолговечной; наоборот, в пеших войсках заметно было какое-то необыкновенное оживление. Но в течение нескольких дней все было спокойно, так как попытка осаждающих взорвать миной ворота окончилась ничем; наступило 31 декабря, и только ночь могла помешать осаждавшим: они, несомненно, предпринимали что-то против замка, если не штурм, то новый обстрел стен.

День догорал. Князь лежал в так называвшейся «угловой» зале, находившейся в западной части замка. В огромном камине горели толстые сосновые бревна, бросая яркий отблеск на белые и почти пустые стены. Князь лежал навзничь на турецком диване, выдвинутом на средину комнаты, чтобы до него могло доходить тепло от камина. Ближе к камину, на ковре, спал паж, вокруг князя сидели, дремля в креслах, пани Якимович, бывшая гофмейстерина в Кейданах, другой паж, медик, княжеский астроном и Харламп.

Из прежних офицеров он один только не оставил князя. Тяжела была его служба, ибо сердце и душа старого солдата были за тыкоцинскими стенами, в лагере Сапеги, но, несмотря на это, он оставался верен своему прежнему вождю. Бедняга высох от голода и лишений, как скелет; все лицо его теперь занимал огромный нос, который казался еще больше, да длинные усы. Он был в полном вооружении, в панцире, наплечниках и шлеме. Он только что вернулся с крепостных стен, куда выходил смотреть, что делается в лагере осаждающих, и где ежедневно искал смерти. Теперь он вздремнул от усталости, несмотря на то что князь страшно хрипел, точно кончался, а на дворе выл и свистел ветер.

Вдруг огромное тело князя дрогнуло, и он перестал стонать. Все проснулись и стали смотреть то на него, то друг на друга.

– Мне легче, – проговорил он, – точно с груди тяжесть сняли… Затем он повернул голову, стал пристально смотреть на дверь и позвал:

– Харламп!

– Здесь, ваша светлость.

– Что здесь нужно Стаховичу?

У бедного Харлампа даже колени задрожали: насколько он был неустрашим в бою, настолько был и суеверен. Он тревожно огляделся по сторонам и проговорил глухим голосом:

– Стаховича здесь нет… Ваша светлость велели расстрелять его в Кейданах! Князь закрыл глаза и не ответил ни слова.

Некоторое время слышался только жалобный и протяжный вой ветра.

– Плач людской слышится в этом вое, – произнес князь, широко открывая глаза. – Но ведь не я привел шведов, а Радзейовский!

И так как никто не ответил, то он продолжал, помолчав:

– Он больше всех виновен, он больше всех виновен!

И даже какая-то бодрость прозвучала в его голосе, как будто мысль, что есть кто-то еще более виновный, чем он, обрадовала его. Но вскоре, должно быть, более мрачные мысли пришли ему в голову: лицо его потемнело, и он повторил несколько раз:

– Боже! Боже! Боже!

И он снова стал задыхаться, захрипел еще страшнее, чем прежде.

Вдруг снаружи раздались выстрелы мушкетов. Выстрелы сначала были редки, но постепенно учащались; в шуме и вое снежной вьюги они были не очень громки, и можно было подумать, что это кто-нибудь стучится в ворота.

– Дерутся! – сказал княжеский медик.

– Как обыкновенно! – ответил Харламп. – Люди мерзнут и дерутся, чтобы согреться!

– Вот шестой день эта вьюга и снег, – проговорил опять медик. – Это необычайное явление предвещает большие перемены в королевстве…

– Дай бог, – хуже не будет! – ответил Харламп.

Дальнейший разговор прервал князь, которому опять стало легче:

– Харламп!

– Здесь, ваша светлость.

– От слабости ли мне мерещится или на самом деле Оскерко несколько дней тому назад хотел взорвать ворота?

– Хотел, ваша светлость; но шведы вытащили мину.

Оскерко легко ранен, а сапежинцы отражены.

– Если легко, то он снова попытается… А какое сегодня число?

– Последний день декабря, ваша светлость.

– Боже, милостив буди мне, грешному… Не доживу я до Нового года… Мне давно предсказано, что каждый пятый год смерть стоит около меня.

– Бог милостив, ваша светлость.

– Бог с паном Сапегой! – глухо проговорил князь. И вдруг начал оглядываться и сказал: – Холодом веет от нее! Не вижу ее, но чувствую, что она здесь!

– Кто, ваша светлость?

– Смерть.

Снова воцарилось молчание, слышался только шепот молитвы, которую читала пани Якимович.

– Скажите мне, – снова заговорил князь прерывающимся голосом, – неужели вы действительно верите, что вне вашей веры нет спасения!..

– И в минуту смерти можно еще отречься от заблуждений, – ответил Харламп.

Отголоски выстрелов участились. Грохот орудий потрясал стены, и стекла жалобно дребезжали после каждого выстрела.

Князь слушал сначала спокойно, затем медленно поднялся и сел; глаза его расширились и заблестели; вдруг, схватив голову руками, он громко воскликнул, словно безумный:

– Богуслав! Богуслав! Богуслав!

Харламп, как сумасшедший, выбежал из комнаты.

Весь замок дрожал от грохота орудий.

Вдруг послышались крики нескольких тысяч голосов, потом что-то так рвануло стены замка, что из камина уголья выпали на пол; в эту минуту Харламп снова вбежал в комнату.

– Сапежинцы взорвали ворота! – крикнул он. – Шведы скрылись в башню! Неприятель здесь! Ваша светлость…

И слова замерли у него на устах. Радзивилл сидел на диване с широко раскрытыми глазами; губы его жадно ловили воздух, зубы были сжаты; он рвал руками диван, глаза с ужасом глядели в глубину комнаты. И он кричал или, скорее, хрипел прерывающимся голосом:

– Это Радзейовский!.. Это не я!.. Спасите!.. Чего вы хотите? Возьмите эту корону!.. Это Радзейовский!.. Люди, спасите… Господи Иисусе! Пресвятая Мария!

Это были последние слова Радзивилла.

Потом у него началась страшная икота, глаза вышли из орбит – он упал на диван, выпрямился всем телом и застыл в неподвижности.

– Скончался! – проговорил медик.

– Призывал Пресвятую Марию? Слышали? А он кальвинист! – воскликнула пани Якимович.

– Подложите дров в камин, – сказал Харламп, обращаясь к испуганным пажам. А сам подошел к трупу, закрыл ему глаза, затем снял со своего панциря образок Богоматери, который носил на цепочке, и, скрестив руки Радзивилла на груди, вложил образок между пальцев. Свет от камина отражался в золотом образке, и отблеск этот, падая на лицо воеводы, осветил его, и оно казалось спокойным, как никогда.

Тишину прерывали только звуки выстрелов.

Вдруг произошло что-то ужасное. Прежде всего блеснул какой-то необыкновенно яркий свет, – казалось, весь мир превратился в огонь, и вместе с тем раздался такой грохот, словно земля провалилась под замком. Стены зашатались, потолок дал трещину, а рамы с грохотом упали на пол, и стекла разбились вдребезги. Сквозь пустые отверстия окон ворвались клубы снежной пыли, и ветер мрачно завыл в углах залы.

Все в заде упали ниц на землю, все онемели от страха. Первый поднялся Харламп и прежде всего взглянул на труп воеводы; но труп лежал все так же спокойно и тихо, только золотой образок в его руках немного покосился в сторону.

Харламп с облегчением вздохнул. В первую минуту он был убежден, что это полчиша дьяволов ворвались в залу за телом князя.

– И слово стало плотью! – сказал он. – Это, должно быть, шведы взорвали башню и с нею себя самих…

Но снаружи все было тихо. По-видимому, войска Сапеги стояли в немом удивлении или же опасались того, что весь замок минирован и что последуют новые взрывы.

– Подбросьте дров! – приказал Харламп пажам.

И снова комната осветилась ярким, мигающим светом. Вокруг царила смертельная тишина, только дрова шипели в камине, выл ветер да снег валил сквозь выбитые стекла.

Наконец послышались смешанные голоса, раздался звон шпор, лязг оружия и топот многочисленных шагов. Двери в залу распахнулись, и ворвалась толпа солдат. Сверкнули обнаженные сабли, в дверях толпилось все больше солдат в шлемах и колпаках. Многие из них несли факелы и ступали осторожно, хотя было достаточно светло и от огня в камине.

Наконец из толпы выбежал маленький рыцарь, весь закованный в железо, и крикнул:

– Где воевода виленский?

– Здесь! – ответил Харламп и указал на тело, лежавшее на диване. Володыевский взглянул и сказал:

– Умер!

– Умер! Умер! – шепотом пронеслось в толпе. – Умер изменник и предатель!

– Да, – угрюмо проговорил Харламп. – Но если вы надругаетесь над телом и изрубите его саблями, это будет плохое дело – перед смертью он призывал Пресвятую Деву и держит теперь в своих руках ее образ.

Слова Харлампа произвели сильное впечатление. Крики умолкли. Солдаты столпились вокруг дивана и с любопытством рассматривали покойника. Те, у которых были фонари, освещали его лицо, а он лежал – огромный, мрачный, с гетманским величием в лице и со спокойствием смерти. Солдаты подходили по очереди; подошли и полковники: Станкевич, двое Скшетуских, Городкевич, Яков Кмициц, Оскерко и пан Заглоба.

– Правда, – тихим голосом сказал пан Заглоба, словно боялся разбудить князя. – Он держит в руках образ Пресвятой Девы, и блеск от нее падает на его лицо.

Сказав это, он снял шапку; то же сделали и другие. Настала глубокая, благоговейная тишина, которую нарушил Володыевский:

– Да, теперь он стоит перед судом Всевышнего, и не нам судить его! Затем он обратился к Харлампу:

– Но ты, несчастный, зачем ради него отрекся от отчизны и государя?

– Давайте его сюда! – раздалось несколько голосов.

Услышав это, Харламп встал, вынул из ножен саблю и бросил ее на пол.

– Вот я! Рубите меня! – сказал он. – Я не оставил его вместе с вами, когда он был могущественным, как король, а потом, когда он был в беде, когда все покинули его, мне уже не подобало его оставить! Ох, не растолстел я на этой службе; три дня уже у меня ничего не было во рту, и ноги подо мной подкашиваются… Но берите меня, рубите, ибо я признаюсь и в том… – тут голос Харлампа дрогнул, – что я его любил!..

Сказав это, он пошатнулся и упал бы, если бы Заглоба не поддержал его:

– Ради бога, дайте ему есть и пить!..

Это тронуло сердце солдат. Пана Харлампа взяли под руки и увели из залы; солдаты тоже стали понемногу расходиться, набожно крестясь.

По дороге домой пан Заглоба несколько раз останавливался, откашливался, призадумывался и наконец, дернув Володыевского за полу, сказал:

– Пан Михал! – Что?

– Теперь уже нет у меня злобы на Радзивилла. Покойник – всегда покойник! Я прощаю ему даже то, что он добивался моей смерти.

– Он перед небесным Судьей! – сказал Володыевский.

– Вот, вот! Гм… Если бы это помогло, я дал бы и на заупокойную обедню, – сдается мне, что там дело его дрянь!

– Господь милостив!

– Милостив-то милостив, но ведь и он без отвращения не может смотреть на еретиков! А Радзивилл не только еретик, но и изменник. Вот что!

Тут Заглоба поднял голову и стал смотреть на небо:

– Боюсь я, как бы какой-нибудь из шведов, которые взорвали себя порохом, не упал мне на голову; что их на небо никак не примут, это уж верно.

– Молодцы, – заметил пан Михал, – предпочли смерть плену! Таких солдат немного на свете!

Они продолжали идти молча, вдруг пан Михал остановился.

– Панны Биллевич в замке не было! – сказал он.

– А ты откуда знаешь?

– Я спрашивал пажей. Богуслав увез ее в Тауроги.

– О! – сказал Заглоба. – Это все равно что доверить волку козу. Впрочем, это не твое дело! Тебе предназначена та ягодка!