Замечания во время путешествия вокруг света в 1803–1807 годах

Укоренившиеся предрассудки и страсть к человеческому мясу являются, следовательно, главными причинами их войн или вражды, которые, однако, в общем я не могу представить себе особенно страшными, поскольку обе воюющие стороны редко выступают друг против друга многочисленными силами. Страсть к завоеваниям, гордость происхождением, притязания на целую долину или участок земли здесь, по-видимому, редко или никогда не вызывают войны.

При открытых военных действиях островитяне появляются украшенными множеством перьев на руках и ногах. Вокруг головы у них повязана праща, сплетённая из волокон кокосового ореха, которую чужеземец скорее примет за украшение, чем за оружие. Самые знатные герои привязывают к ногам и вокруг бёдер черепа прежде убитых врагов. В руках они несут копья, метательные копья и палицы из казуаринового дерева. Во время битвы они скачут и прыгают, делают всевозможные движения, стараясь уклониться от брошенных камней или копий, и часто покидают поле боя, как только на нём останется один-единственный враг. По рассказу француза, пытавшегося познакомить нас с военным духом этих островитян, мне показалось, что их сражения несколько похожи на военные игры наших уличных мальчишек.

Когда они поодиночке подстерегают врагов, то делают это главным образом в плохую погоду или в дождливые дни, потому что тогда больше людей отправляется ловить рыбу, враги не могут далеко видеть, а шум героя, спрятавшегося в кустах, трудно услышать.

Ищут ли эти островитяне врагов также во время голода, я не знаю. Странно и, по меньшей мере для меня, необъяснимо было бы, если бы в крайней нужде они предпочитали убить собственных жён и детей, а не подстеречь своих враждебных соседей.

Когда женщина приближается к родам, для этого рядом с её жилищем строят маленькую tahbu-хижину. В основе такого обычая явно лежит чистоплотность. Мать или другая близкая родственница принимает роды, при которых могут присутствовать лишь несколько женщин и ни одного мужчины. Большой кусок ткани из коры бумажной шелковицы кладут на землю, а другим покрывают роженицу. Отец обычно находится поблизости от родильной хижины и, как только получает известие о рождении ребёнка, спешит туда и острым камнем примерно в футе от пупка ребёнка перерезает пуповину. Затем, чтобы остановить кровотечение, её завязывают узлом, и она остаётся висеть, пока сама не отпадёт. Очень большой выпуклый пупок, почти похожий на пупочную грыжу, который мы наблюдали здесь и на Сандвичевых островах, вероятно, является следствием такого обращения.

Сразу после родов мать снова начинает ходить. Первый выход её бывает к ближайшему ручью, чтобы вымыться, и туда же с той же целью другой человек приносит ребёнка. Благосостояние требует, чтобы по этому случаю было заколото по меньшей мере одно поросёнок, а через несколько дней, когда отпадает пуповина, — второе. Первого большей частью съедает отец один, на второго приглашаются хорошие друзья.

Роды, говорят, проходят легко и обычно заканчиваются не более чем за один час. Однако иногда бывают и тяжёлые роды, заключающиеся в неправильном положении ребёнка или выпадении какой-либо части конечностей. Каждая мать вообще кормит ребёнка сама, но иногда, если очень занята, на короткое время поручает его хорошей подруге.

Продолжительность кормления не установлена. Большинство детей не отнимают от груди прежде, чем они начинают самостоятельно ходить, а некоторых — лишь когда уже умеют говорить. Многие, однако, уже очень рано получают другую пищу, состоящую из popoi, а через несколько месяцев после рождения — из сырой рыбы.

Молодые незамужние девушки могут без всяких препятствий, без наказания и без бесчестия для себя или своей семьи следовать склонностям чувственности. Но как только они однажды избрали состояние брака, то есть стали женой одного мужчины, по закону прекращается всякое свободное общение с другими мужчинами. Как рабыню мужа, за неверность её наказывают побоями или прогоняют, соблазнитель же по желанию мужа наказывается тайно, публично или вовсе не наказывается. Это ясно доказывает, что действительный брачный союз и ревность существуют, если только сообщение Кабри правильно.

Как только два человека по взаимному согласию решили жить вместе, жених делает подарки родителям невесты, а те — жениху. Брак продолжается, пока существуют согласие и взаимное единодушие. Если одна или другая сторона хочет разорвать связь, ей это позволено. Дети везде находят пищу и остаются либо у отца, либо у матери, смотря по тому, как договорятся родители; в целом, полагаю, этот вопрос редко играет большую роль, поскольку между родителями и детьми господствует полное безразличие.

Когда дочь уважаемого человека выходит замуж, закалывают много свиней и приглашают на пир всех друзей и знакомых. Каждый из свадебных гостей имеет право, с согласия невесты, разделить с женихом радости брачной ночи. Это продолжается обычно два-три дня или до тех пор, пока не съедены все забитые свиньи; после этого молодая жена должна прекратить общение с другими мужчинами и жить только со своим мужем, по крайней мере ей нельзя произвольно следовать своей склонности, если только супруг не станет снисходительнее благодаря подаркам или даже против её воли не уступит её другому.

Богатые мужчины могут по своему усмотрению иметь столько жён, сколько хотят или способны содержать; однако моногамия всё же является самым обычным случаем.

Когда кто-нибудь умирает, труп тотчас тщательно обмывают, кладут на сделанный из бамбуковых жердей помост, покрытый новым куском ткани, накрывают несколькими новыми полотнищами и закалывают и жарят по меньшей мере половину свиней, которыми владела семья умершего. Затем о смерти сообщают Taua и другим tahbu-лицам и приглашают их на следующий день на погребение. Позади помоста, на котором лежит покойник, к прибытию гостей растягивают кусок ткани и устанавливают несколько палочек, украшенных тонкими белыми полосками ткани.

Это знак tahbu, или tahbu-места. Taua приносит по меньшей мере четыре большие барабана и совершает погребальные церемонии, состоящие в тараторении длинной речи на непонятном языке под непрерывный грохот барабанов, возможно для того, чтобы этим шумом помешать злым духам причинить вред покойнику. Затем гости начинают есть свиней, popoi и хлебные плоды и не прекращают, пока ничего не останется. Taua получает в свою долю свиные головы, а главе долины, которого приглашают на все похороны в его долине, если он не приходит, должны послать домой заднюю четверть свиньи. Поэтому ему выгодно обычно не являться. Ближайшие родственники тем временем должны день и ночь стеречь труп и ежедневно сильно натирать его большим количеством кокосового масла. Это продолжается недели и месяцы, благодаря чему тело предохраняется от гниения и в конце превращается в настоящую мумию. Наконец труп снова заворачивают в ткани, предварительно пропитанные этим маслом, и помещают на особый помост в morai, или семейном месте погребения, которое для женщин является tahbu.

Подобная забота об умерших встречается почти у всех грубых народов, у которых в остальном не обнаруживается никакого следа религии, и примечательно, что эти люди оказывают своим мертвецам столь большое почитание и уважение, что почти можно было бы предположить у них смутное чувство продолжения жизни. Враги из соседних областей стараются взаимно похищать трупы из morai и считают большим геройским подвигом, если это удаётся. Чтобы этому воспрепятствовать, когда предполагают сильное нападение врагов, трупы вынимают из morai и хоронят неподалёку.

К числу различных видов колдовства, которые, как говорят, применяются как отдельными островитянами, так и Taua, относится искусство посредством чар сделать другого больным. Для этого требуется орудие, называемое Kacha. Изготовление его относится к величайшим тайнам жителей острова. Некоторые существенные принадлежности его, говорят, следующие. Тот, кто хочет приготовить Kacha, должен тщательно вымыть всё тело, три дня ничего не есть, мало пить, не иметь общения с женским полом и во время приготовления находиться на tahbu-месте, например в morai или Popoi-Tahbu. Сам Kacha состоит из маленькой палочки или мешочка, сплетённого из волокон кокоса и других растений, в который связывают кожу недавно освежёванной ящерицы, различные виды растений, несколько камешков особой формы, кусочек бамбуковой трубки и множество других вещей. Главное состоит в том, чтобы получить какой-нибудь предмет, принадлежавший врагу, которого хотят сделать больным, или связанный с ним, и сохранить его в мешочке вместе с этой смесью, например несколько его волос, остатки еды, землю, на которую он плюнул или помочился, кусочек ткани его набедренной повязки и т. п.; без этого никакой Kacha не получится.

Таких волшебных мешочков обычно изготовляют три и, когда они готовы, хорошо окуривают и закапывают по отдельности в каком-нибудь удалённом месте. Если через короткое время наступает естественное действие и заколдованный человек заболевает, он должен постараться, особенно при помощи Taua, разыскать виновника; тот в силу tahbu обязан признаться, то есть если человек, на которого больной подозревает, действительно завязал волшебный узел, то, когда его спросят, он должен признать это, поскольку отрицание считается нарушением tahbu и повлекло бы немедленную смерть. Больной тотчас приносит этому колдуну или врагу подарки из одной или нескольких свиней, чтобы тот снял колдовство, что состоит в выкапывании Kacha и должно происходить в присутствии нескольких лиц. Если первый подарок свиньями недостаточно значителен, больной не выздоравливает, ему приходится снова делать колдуну подарки, после чего тот при тех же обстоятельствах вынимает второй и наконец третий Kacha. Если колдун достаточно вознаграждён, больной выздоравливает; если нет, спасения нет, ибо духи подкрепляют справедливую месть врага и содействуют смерти больного, который, смотря по тому, как приготовлен Kacha, должен умереть раньше или позже.

Страх перед колдовством и воздействием духов направляет и удерживает в узде большинство поступков жителей этих островных групп. Англичанин Робертс уверял нас, что очень часто угрожал нуку-хивцам воздействием своего духа и что иногда они повиновались только потому, что боялись, как бы его дух, желая отомстить, не призвал европейские корабли, которые одним ударом прекратили бы их существование.

Благодаря глубокому знанию колдовства Taua способны также исследовать причины многих болезней. Если кто-нибудь чувствует себя нездоровым, он велит позвать Taua; тот расспрашивает больного или уже заранее заставил других это сделать. Во время посещения он трижды проводит рукой по груди пациента и делает вид, будто хочет поймать его дух, примерно как мы ловим мух. Вероятно, при этом он совершает ещё несколько колдовских приёмов и церемоний; француз Кабри совершенно серьёзно уверял меня — настолько глубоко суеверие пустило корни и в нём, — будто он сам слышал дух больного в сжатой руке Taua, будто тот иногда громко свистел и даже на вопрос, почему больной должен так страдать, отвечал на непонятном языке, известном одним Taua, а затем открывал тайну, что больной нарушил tahbu, сорвал хлебные плоды, кокосовые орехи или что-нибудь другое с tahbu-дерева; одновременно он определял наказание и число свиней, необходимое, чтобы загладить нарушение tahbu и выздороветь. Эти умилостивительные жертвенные свиньи затем съедаются на morai одними Taua за здоровье больного, поэтому им выгодно увеличивать их число соответственно состоянию последнего.

Обрезание, или разрезание и расширение крайней плоти, является всеобщей операцией, которую производят в более поздние годы и большей частью тогда, когда мальчик достигает половой зрелости. Под крайнюю плоть вводят маленькую палочку, обёрнутую лоскутком, разрезают её острым камнем, а затем втирают в рану сок растения Päähpa. Хотя иногда возникает довольно сильное воспаление, большей частью оно, говорят, проходит примерно за десять-двенадцать дней. Операцию может производить всякий, кроме отца. Оперирующий является tahbu; пока воспаление не прошло, его обильно кормят свининой в доме оперированного, а при уходе он получает ещё одну свинью в награду. Чистоплотность, очевидно, является одной из причин этого обычая.

Стыдливость мужчин заключается в тщательном сокрытии той части, которая лежит под крайней плотью; поэтому её всякий раз натягивают вперёд и перевязывают шнурком. Ходить совершенно нагим не считается неприличным; но если мужчина перестанет перевязывать крайнюю плоть, то, по понятиям этих островитян, он будет бесстыдным.

При изобилии жизненных припасов эти всегда весёлые люди имеют постоянную склонность ко всякого рода развлечениям. В то время года, когда хлебные плоды созревают в наибольшем количестве, главы или знатнейшие люди долины устраивают народные празднества, для которых они уже задолго до того собирают и сохраняют свиней, кокосовые орехи, бананы и несколько видов корней, чтобы при этом случае тем расточительнее распределить их между народом.

Одним из главнейших общественных празднеств являются танцы, при которых участники прыгают и изображают различные пантомимы, делая быстрые движения руками и кистями, почти не сходя с места. Кажется, будто нуку-хивцы, как и многие другие народы, пантомимически изображают в танце разные действия жизни, например рыбную ловлю, метание камней, хождение на ходулях, плавание и т. п.

При этих случаях все присутствующие появляются в самых драгоценных украшениях, которыми владеют; особенно следует назвать украшение из хвостовых перьев тропической птицы, состоящее из кольца, украшенного шестью такими перьями и надеваемого на средний палец каждой руки танцора, отчего движения рук бесконечно выигрывают. Кроме этих украшений пальцев видны другие, искусно сплетённые из волос и перьев, на руках, ногах, вокруг бёдер, на голове, шее и в ушах.

Хотя женщины высокого положения, как я уже замечал выше, всегда одеты по меньшей мере в набедренную повязку, на танцевальных праздниках они должны появляться совершенно обнажёнными. Это обстоятельство даёт повод ко многим непристойностям, которые при этом разрешаются каждому и служат развлечением черни. То же обстоятельство заметил Кук при танцах на Отаити. Француз Кабри утверждает, что танцуют лишь те молодые девушки, женщины или вдовы, чьи любовники или мужья были взяты в плен или погибли на войне, и что при этом они маленькими камешками раздирают себе кожу и рассматривают танец как действие скорби и печали. Если при этом принять во внимание, что они именно при таком случае необыкновенным образом должны являться совершенно нагими и подвергаться смеху и насмешкам черни, то очевидно, что танец для них является принуждением.

На танцевальных площадках, расположенных в самых ровных местах долин, большие гладкие камни в несколько футов шириной настолько плотно и чисто пригнаны друг к другу, что почти можно было бы поверить, будто европейские мастера вымостили такую площадку, длиной по меньшей мере в сто саженей, тесаным камнем.

Танцевальные площадки являются tahbu, и во время больших празднеств всякая вражда с соседями в разных долинах прекращается, чтобы их жители также могли участвовать в этих увеселениях. Но несмотря на tahbu, эти чужие, в сущности враждебно настроенные гости всё время чрезвычайно осторожны. Они никогда не являются безоружными и держатся все вместе на одной стороне танцевальной площади, чтобы при возникновении беспорядка находиться вместе и в случае необходимости лучше защищаться. Обыкновенно они вооружены каменной пращой, которая очень легка и, будучи повязана вокруг головы, имеет скорее вид головного украшения, чем оборонительного оружия.

В действительности гости, пришедшие из отдалённых долин, не всегда защищены от нападения или иных враждебных действий, ибо такие празднества иногда служат коварным средством заманить врагов в ловушку и тем вернее схватить. Достаточно одному Taua вздумать впасть в вдохновение и увидеть сон, как всякое веселье прекращается и вражда начинается вновь.

Музыка на этих празднествах состоит из дикого крика и звуков нескольких, частью очень больших барабанов. Они имеют приблизительно форму стоящего на ножках цилиндра или бочонка, высотой от земли около четырёх или четырёх с половиной футов и диаметром от полутора до двух футов, очень чисто обработаны и обтянуты кожей акулы. Место, на котором находятся музыканты, является tahbu для женщин.

Господин надворный советник Тилезиус, соединяющий с обширными научными знаниями редкие таланты в нескольких областях изящных искусств, был столь любезен сообщить мне следующие замечания о музыке этих островитян, которые я принял с тем большим удовольствием, что сам не принадлежу к посвящённым Аполлона.

Странно, говорит этот учёный, что почти все песни некультурных народов и даже европейских наций, мало развитых в музыкальном искусстве, идут в минорных тонах. Характерно же для нуку-хивского пения, что оно движется лишь по четвертям тона и не выходит из малой терции от e до g, за исключением того, что иногда опускается до dis. Оно совершенно унисонно и лишь изредка исполняется в октаву юношами, ещё не достигшими низкого голоса, или, что бывает реже, женщинами. Оно звучит всё время протяжно и гудяще, мрачно и меланхолически и опускается подобно нашим хоралам. В нём много сходства с мелодией литании «Kyrie eleison», которая ещё поётся в некоторых немецких церквах, а также с монотонными хорами монахов. Подъём и спуск от e к g и от g к e я смог выразить лишь половинными тонами, а именно посредством fis и f; однако при более точном слушании приходится признать четвертитоны. Чтобы обозначить эту небольшую разницу высоты, они при каждом окончании слова или строфы, выраженном протяжным «a», задерживаются несколько мгновений и затем снова тянут звук вниз, постепенно ослабляя голос, от удерживаемого g к e, что я всякий раз обозначал нисходящей диагональной линией. И эта особенность, как и то, что нуку-хивский каннибал, этот грубый и дикий человек природы, несомненно лишённый всякого следа музыкальной и вообще иной культуры, любит малую терцию и минор и, быть может, предпочитает их другой причине, нежели мы, остаётся для меня естественной загадкой. Почему же главным основанием и предпочтением должен быть минор, я объяснить не могу и не нашёл по этому поводу ничего удовлетворительного у учёных музыкальных авторов. В песнях русских матросов, которые я привык слышать, минор почти постоянно появляется между тремя-четырьмя тактами, а иногда чаще; однако в них одновременно заметно искусство, ибо хотя многие состоят из минорных тонов, всё же переходы к родственным тонам, возвращающимся через два-три такта, очевидно искусственны или, в противоположность этим жалким, грубым и печальным островным песням, уже обработаны; эти песни имеют искусство и несколько гармонирующих голосов, всё время сохраняют более бодрый и быстрый темп, а их певцы обнаруживают больше музыкальной культуры и слуха, поэтому их нельзя сравнивать с этими грубыми песнями и их монотонным хромым минором. Именно естественный, меланхолический оттенок, особенный характерный звук и огонь, с которым они исполняются, гораздо больше оживляют целое и придают ему живость, составляющую источник этих песен.

Совсем иначе обстоит дело с единственной мелодией национальной песни дикарей Нуку-Хивы; она употребляется при смертях, свадьбах, танцах, боевых песнях, застольных песнях и т. д. и поётся при всяком случае.

В нескольких строках, написанных мною ниже о смысле текста, я хотел только объяснить его происхождение, указать на противоположные чувства, лежащие в характере дикарей и вызвавшие возникновение их национальной песни. Но так как в смысле текста, по-видимому, содержатся также некоторые доказательства и подтверждения того, что я в психологическом отношении предполагаю о нуку-хивцах, то, если мои замечания о национальном характере и состоянии этих грубых, необразованных островитян основательны, они могут рассматриваться как подтверждение моих наблюдений.

Вероятно, первоначально нуку-хивцы пели эту песню лишь после возвращения из боя и особенно после побед, в которых они потеряли не более одного-двух человек, тогда как враги — десять. Вероятно, сначала лишь голод или потребность подкрепиться после напряжения, пример врагов или месть, по которой они осуществляли право возмездия, привели их к решению приносить человеческие жертвы и заниматься людоедством. Их жрецы (Taua), более хитрая и лукавая часть этого народа, впоследствии всё чаще требовали таких пиршеств, пользовались ими при всяком религиозном или нерелигиозном случае, поддерживали простодушие и склонность к суеверию и чудесному и требовали человеческих жертв также по другим поводам. Дикарь привык к этому и вскоре предстал в ужасном облике каннибала.

Свои песни при многочисленных собраниях и народных праздниках они сопровождают размеренным, очень громким звуком, который производят следующим образом: обнажённую левую руку прижимают к туловищу и правой рукой ударяют в углубление между рёбрами и внутренней стороной локтевого сустава. Эти громкие удары падают в определённом такте; большей частью одни отбивают четверти, другие голой вогнутой ладонью — восьмые, а одновременно, особенно когда танец и пир торжественны, к ним присоединяются барабаны, на которых руками ударяют в том же такте. После этой гротескной музыки, сопровождающей и без того печальное и хоралоподобное минорное пение, толпа обычно танцует на специально предназначенной для этого площадке. Барабаны состоят из выдолбленных древесных стволов, обтянутых акульими шкурами и продырявленных вдоль нижнего более узкого конца, подобно резонансной деке струнного инструмента. В зависимости от большей или меньшей натяжки кожи и размера барабанного корпуса или цилиндра они имеют различную высоту и глубину звука, однако без определённых правил и принципов настройки. Особенно употребляются они при погребениях, на которых поют, но не танцуют. Эти барабаны вместе с военной трубой, которая одновременно с боевым криком войска подаёт призыв к сражению, являются единственными музыкальными инструментами этих дикарей. Военная труба состоит из большой раковины Kink или Triton (Murex tritonis), украшенной волосами убитого врага; к её нижней отшлифованной вершине, являющейся одновременно концом и узким отверстием во внутреннюю полую, спирально изогнутую полость, прикреплена небольшая скорлупа кокосового ореха или оболочка масляного ореха в качестве мундштука. Она звучит приблизительно как пастуший рожок и, насколько мне удалось узнать, употребляется лишь при военных предприятиях.

О нижеследующем тексте песни нуку-хивцев господин надворный советник Тилезиус делает следующие замечания.

Предмет песни — образное изображение военной сцены. Дикарь ночью видит огонь на неприятельском острове и спрашивает товарищей: «Где огонь?» Они отвечают: «На острове Motitane (Св. Педро)» или «на Tauata (Санта-Кристина)». Думают о военном походе, в котором один из своих попал в плен или был убит врагом; все восклицают: «прочь, прочь!» или хотят мстить и отправляются добыть пленного врага. Они радуются геройскому подвигу и всем обстоятельствам, при которых одновременно проявляется отрадное чувство сострадания и человечности к печальным последствиям и при мысли о смерти убитого для его жены и детей, для родителей и семьи. Дни, перечисленные в конце песни, возможно, должны указывать, как долго запасались человеческим мясом. По моему мнению, в тексте этой песни заключено многое, раскрывающее национальный характер этого народа и особенное смешение добра и зла, лежащее в его нравах, тесное соединение мщения и сострадания, жестокости и милосердия.

Ночная песня, соединённая с размеренным хлопаньем и видом огня, вокруг которого они лежат, производит вдали столь дикий, полумеланхолический, полугрозный звук, что её характер можно узнать уже по нему.

В течение целой ночи, проведённой мною на берегу, я слышал непрерывное пение этих казавшихся добродушными людей в гораздо более приятном виде, нежели только что описанное чувство. Там сильные руки хлопали высоко над головой, по груди и по согнутым плечам в такт, представлявший собой положение Sterbeglocke. Между тем лёгкие люди танца, состоявшего лишь из произвольных и бессмысленных прыжков и скачков, делали вытянутыми руками, кистями и пальцами попеременно быстрые и дрожащие движения.

Песня жителей Нуку-Хивы с музыкой. Перевод и критические замечания.

Эту песню я получил от француза Кабри и, насколько касается текста, она, вероятно, верна; но в его переводе, когда я сравнил его с языком островитян и затем со словарём, собранным на Нуку-Хиве, я нашёл многое неверным, неточным и ошибочным. Если мой буквальный перевод верен, доказательства чего лежат в самих словах и моих критических замечаниях, то я не могу согласиться с суждением господина надворного советника Тилезиуса относительно образа мышления и смешения добра и зла, чувства жестокости и сострадания этих островитян, которые он думает найти в этой песне; напротив, я утверждаю, что у них вовсе нет чувства сострадания, по крайней мере в данном случае, где они не сознают за собой никакого дурного поступка и всецело предаются радости от того, что убили врага и могут его зажарить и съесть, вместо того чтобы самим быть зажаренными и съеденными.