Конфуций и Вэнь

Ли

Ли. «Ритуал жертвоприношения духам» – таков изначальный смысл этого иероглифа. Этот термин Лунь юя не имеет ничего общего с известными «китайскими церемониями», во что он стал вырождаться уже при жизни Конфуция. Ли – это узаконенное (канонизированное) богослужение, аналогичное богослужению в христианской церкви, в процессе которого «духам предков» оказывались всякие почести и предлагалась жертвенная пища, включая алкогольные напитки. В конце такого богослужения эта пища потреблялась всеми присутствующими совместно с «сошедшими к трапезе духами». То есть Ли – это совместное действо, в том числе трапеза живых и умерших, пусть и не видимых для глаз живущих.

То, что пища, предлагаемая духам, оставалась ими нетронутой, не вызывало никакого недоумения у участников жертвоприношения, как это было бы воспринято в настоящее время. Древние китайцы знали, что «духи» питаются не физической пищей, а той «невидимой» (мы называем это словом «духовная»), которая присутствует во всякой пище физической. И в таких представлениях китайцев – полная аналогия с другими древними цивилизациями: с Древним Египтом, например, с Персией пророка Заратуштры, а также с верованиями мандеев. Во всех этих цивилизациях существовало представление о том, что есть мир «наш», физический, и «мир Ка» (в Древнем Египте) или мир Мшу́нья Ку́шта (у тех мандеев, которые во время Христа и ранее именовались словом «назареи») – тот «мир двойников», в котором и обитают «духи предков».

Древний египтянин, например, входил в специальное строение-часовню, которое было расположено непосредственно у места погребения мумии его близкого родственника, – входил с «пустыми руками», – мысленно представлял себе угощение из фруктов, еды и напитков, которое он был намерен предложить в жертву покойному, и торжественно провозглашал: «Отец, прими от меня эту ветку прекрасного винограда, который ты так любил, когда был рядом с нами». И Ка его отца с благодарностью принимало эту жертву. Именно с этой целью – с целью «питания» усопшего в гробнице – ее стены были разрисованы кушаниями разного рода.

Надо было просто «уметь представить» в своем воображении все это таким образом, чтобы оно обрело реальность для «мира Ка». Однако если человек в существование этого «мира-Ка» не верит (речь идет, скорее всего, уже о нашем времени) – а следовательно если в его внутреннем духовном мире нет осознаваемой им самим «частицы» этого «мира-Ка», – в таком случае все подобные красивые слова о «яствах» оказываются детской «погремушкой». Понятно, что в качестве подношения миру мертвых для нас гораздо проще иметь реальную пищу, чем пищу, существующую в нашем воображении. Что мы и делаем, посещая могилы наших близких. Следовательно, древний египетский мир по своему духовному развитию был выше мира китайского. Об этом свидетельствует также и тот факт, что египтяне видели в человеке не только «китайское шэнь» (аналог египетского Ка), но также Ба, Ах, Рен и другие составные части «души». Подлинный духовный мир египтянина для сегодняшнего человека, владеющего атомной бомбой, – это терра инкогнита.

При проведении жертвоприношений также совершались различные религиозные действия, – в том числе исполнялись специальные музыкальные произведения (громко сказано!) и танцы, которые были призваны для прославления и памятования «духов предков». Все это носило исключительно религиозный, а не светский характер.

Для китайцев Раннего Чжоу именно ритуал (Ли) был единственным узаконенным способом общения человека с потусторонним миром духов, – мира, который, по убеждению древних, был таким же реальным и «живым», как и мир земной. Практика Жэнь фактически является еще одной, но уже элитной формой такого общения. Если Ли – это «духо-служение», которое имеет отношение пиреимущественно к внешним действиям человека, то Жэнь – это «духо-служение», которое совершается в нашем внутреннем мире.

Дао

Дао. «Путь», «дорога» (в том числе жизненная). В Учении Конфуция этот термин не имеет ничего общего с Дао древнего трактата Дао Дэ цзин. В этом отношении Конфуций полностью следует тем представлениям о Дао и о Дэ, которые имели место в Раннем Чжоу. Безоговорочный приоритет имела категория Дэ, а термин Дао мог выступать только в качестве синонима словосочетанию «[духовное] учение», но сам по себе этот иероглиф не имел никакой духовной окраски.

Следует отметить, что и для Дао Дэ цзина первоначальное название этого трактата, – а точнее, первоначальное следование его глав – это Дэ Дао цзин. Сначала, как более важные, шли главы о Дэ, а затем – о Дао, несмотря на совершенно иной статус этого Дао в трактате. И только впоследствии, когда духовный смысл Учения Раннего Чжоу был полностью утрачен, на первое место вышла категория Дао, отдаленно копирующая (безо всякого обоснования в древней китайской традиции) представление о Бра́хмане классических индийских Упанишад. При этом если Учение Конфуция – это продуманный, апробированный и возможный для тиражирования духовный Путь (как и путь евангельский), то Дао Дао Дэ цзина – это описание отдельных спонтанных мистических откровений, зачастую граничащих с шаманскими практиками. Более того, окончательный текст Дао Дэ цзина был основательно отредактирован каким-то «политическим коммерсантом», не имеющим ни малейшего представления о подлинной духовности, – отредактирован для того, чтобы продавать такую «технику управления народом» тем князьям царств, которые покупались на подобную «псевдо-древность». В «бочку прекрасного меда» была добавлена изрядная порция «чёрного дегтя». Это и есть «современный» Дао Дэ цзин.

Сяо

Сяо. Термин Лунь юя (и Раннего Чжоу), который не имеет ничего общего с его традиционным поздним значением – «сыновняя почтительность» или «почитание родителей» во время их жизни, причем, почитание как отца, так и матери. Иероглиф Сяо состоит из двух знаков: «земля» (куда уходят все покойники) и «сын».

В обоих этих знаках в качестве составного элемента (это произошло во время Раннего Чжоу) был намеренно выделен один и тот же древний знак «верх» (шан), который мы видим в иероглифе Жэнь справа. Как мы уже говорили, иероглиф шан означал сокращенную форму словосочетания «[духи] верха». И именно в период Раннего Чжоу шан стало входить составной частью в целый ряд иероглифов, имеющих непосредственное отношение к духовному миру предков.

Древние люди страшились изображать полную форму или произносить полное имя духовных категорий, – с тем, чтобы ненароком не вызвать их к жизни или не актуализировать их явление в неподходящее время и боясь навлечь на себя гнев духов. В буквальном прочтении древний рисунок Сяо – это «сын, почитающий духов предков». Но не всех предков, а именно своих. И не дочь, а именно сын.

Для сына первым и главным кандидатом на такого «предка» являлся его живой отец, а для его отца, например, уже умерший дед этого сына (о женщинах – дочерях, матерях, бабках – речь не шла, т. к. ритуал обслуживался исключительно мужской линией предков). То есть Сяо – это, в первую очередь, «почитание линии ближайших предков по мужской линии», почитание той непрерывной «цепи предков», от которых ожидалось – в обмен на добросовестное исполнение требований ритуала (Ли) – их благосклонное отношение к живущим потомкам. А именно, – всяческое содействие (помощь) живым родственникам (напр., в защите от болезней, содействии в успехах на государственной службе, помощи в рождении сыновей – именно мальчиков, а не девочек! – в защите от злых духов и т. д.). Однако исходя из простой человеческой логики становится понятно также и то, что если все умершие действительно живы, значит, такую помощь может оказать также и дух умершей матери, – в том случае, если с сыном или дочерью ее при жизни связывали особо близкие отношения. И тот факт, что мы видим подобные исключения, зафиксированные в древних текстах Китая, свидетельствует о том, что «райские обители» были открыты как для мужчин, так и для женщин.

Во время Раннего Чжоу у предков испрашивалось долголетие, счастливая жизнь и богатство (практика чжэ Дэ – это совершенно особая статья). Действие ритуала Ли распространялось только на аристократов, а простой народ довольствовался древними народными обычаями, связанными с суевериями и почитанием духов умерших. Ко времени жизни Конфуция, как это следует из текста Лунь юй, осуществление ритуальных действий в аристократической среде уже утратило свое первоначальное значение: положения древнего ритуала стали размываться и частично проникать в среду простых горожан сословия ши.

Как пишет В. М. Крюков в книге «Текст и ритуал», в Раннем Чжоу понятие Сяо предполагало не просто формальное соблюдение требований ритуала (Ли), но внутреннее отдание всего себя, т. е. всего своего сердца, службе этому миру ушедших предков. И только при таком нелицемерном «сердечном» отношении можно было ожидать ответной благосклонности со стороны духов. Первоначальное Сяо Раннего Чжоу (а именно здесь и появляется впервые этот иероглиф) – это «смиренное отношение ко всем предкам, а не только к собственным родителям. Категория Сяо связана с культовым обслуживанием духов предков в ходе жертвенных церемоний» (В. М. Крюков «Текст и ритуал», стр. 148).

И уже понимая, что́ в действительности означала категория Сяо, читателю можно несколько иначе взглянуть и на отношение древних китайцев к ранее рассмотренным нами категориям Дэ, Жэнь, Вэнь и Ли.

Тянь

Тянь. «Небо». Высшая сакральная инстанция, которая появилась в Раннем Чжоу и которая продолжала оставаться таковой на протяжении всей истории традиционного императорского Китая.

Китайское Тянь не следует хоть как-то отождествлять с нашим европейским понятием «Бог», которое имеет выраженные антропоморфные черты. Китай никогда не знал понятия Бог, и до сих пор не знает, т. к. непреодолимым препятствием к такому знанию всегда была существовавшая иероглифическая письменность. И с другой стороны, Небо-Тянь также не следует понимать, как что-то подобное Абсолюту индийской духовности (Бра́хман), заявленной в Упанишадах.

Тянь древних китайцев и Конфуция – это бесстрастный, пусть и одушевленный, Вселенский Закон или Принцип, который с безукоризненной тщательностью (как некий совершенный «механизм») отслеживает поведение каждого человека, поощряя его справедливые (праведные) поступки и наказывая за неправедные. Причем, действие такого Закона распространяется не только на время земной жизни человека, но и на его посмертное существование. Китаец, знакомый с практикой Дэ, полагал, что время пребывания человека на земле – это только небольшая часть его жизни. Традиционно считается, что «китайское Небо» олицетворяется ночным небосводом, который из года в год равномерно вращается вокруг Полярной звезды, не меняя ни в чем свое тысячелетнее поведение.

Можно вполне обоснованно предположить, что появление категории Тянь в Раннем Чжоу – вместо традиционного Шан-ди (Высшего, Верховного или Верхнего предка) предшествующей династии Шан-Инь (в названии династии шан – это уже другой иероглиф) – объясняется получением Вэнь-ваном особого духовного опыта, аналогичного евангельскому опыту «раскрывшегося Неба», который Христос получил во время своего Крещения на Иордане. Этот опыт зафиксирован также в Дао Дэ цзине (чжан 10: «Небесные врата открываются и закрываются, – можешь ли быть как самка…»), и он является стандартным для человека, независимо от эпохи и национальной принадлежности. Например, подобный опыт имели русские дореволюционные старцы Силуан Афонский и о. Варсонофий, что зафиксировано в их биографиях.

Опыт заключается в том, что над человеком в какой-то момент времени вдруг совершенно неожиданно для него самого раскрывается Небо (правильнее сказать, «раскалывается», «разверзается», – греческое схи́дзо, как это описано в евангельском тексте у Марка, см. Мк. 1:10). Во время этого опыта привычное для нас небо неожиданно сбрасывает с себя покрывающую его «завесу», и взору человека открывается что-то несравненно более волнующее, прекрасное и захватывающее: какое-то невероятное и удивительное Вселенское пространство. При этом какого-то зримого или осознаваемого человеком «перехода» от обычного состояния «неба» к новому – нет. Это происходит так, что это уже произошло. Обратный процесс – процесс возвращения к «обычному небу» – происходит иначе: то, что было чудом, постепенно размывается и замещается тем, что всем нам хорошо известно.

Это «новое Небо» предстает перед человеком в совершенно измененном, необычном виде. Человек как будто оказывается в центре, «на дне» какого-то огромного животворящего котла брызжущей жизни, вертикальные стенки которого раздвигаются до самого горизонта. А высоко вверху и по сторонам – одно восхитительное новое Небо-пространство, состоящее из какой-то высшей неземной Гармонии, из неведомой «музыки планет», – торжествующее, залитое Светом, восхитительно прекрасное, величественное, бездонное, нетленное, вечно счастливое и наделенное Высшим Сознанием.

Это и есть сфера обитания тех «духов верха», которые обладают сознанием. Фактически, это и есть тот прекрасный «Рай», в котором должна оказаться душа такого человека после смерти. В китайском опыте «просветления сердца» (мин синь) или, иначе, – «расширения сердца» (как это сказано в Псалме Давида, Пс. 118:32) человек как бы «узнаёт» про этот Рай, – ему открывается это сердечное знание. А в опыте «раскрывшегося Неба» человек этот Рай уже видит воочию и в этом Раю оказывается непосредственно. Опыт «Неба» – выше опыта «сердца».

Здесь особо следует отметить следующее. Иероглиф Тянь содержит в своем рисунке – и изначально содержал – уже известный нам сакральный знак «верх». Поэтому целесообразно сравнить графику этих двух важнейших иероглифов Раннего Чжоу – Тянь и Жэнь. Оба они составлены из двух одинаковых знаков: «человека»-жэнь и «верха»-шан. Но если в иероглифе Жэнь тот «человек», который обозначен ключевым знаком, пребывает рядом («на отдалении») с «духами верха», то в Тянь – местопребывание «человека» (этот знак представлен в виде полного иероглифа-«циркуля») и «духов верха» уже совмещено и является одним и тем же. При этом верхняя точка графики жэнь совпадает с верхней чертой знака шан. В своем смысловом понимании Тянь – это, фактически, рисунок человека, достигшего уровня «духов верха». Или, иначе, это рисунок человека, уже на земле принятого этими духами в свой мир.

И здесь у любого исследователя древнекитайского языка возникает закономерный вопрос: как случилось, что вся история династии Шан не знала слова «небо», если иероглиф Тянь появляется только в Чжоу? Ведь небо – это то, с чем встречается любой человек, и что он видит перед своими глазами ежедневно. И несмотря на то, что лексикон древнекитайского языка во время династии Шан был очень ограничен, он обязательно должен был содержать в себе эту важнейшую категорию человеческого бытия. Исследователи же не видят привычного для нас «неба» в лексиконе династии Шан. И тем не менее, такое слово имеется. С той только разницей, что менталитет древнего человека – и особенно китайца с его сугубой практичностью – был не таким, как у нас.

Практичный китаец протягивал руку вверх, «щупал» пространство – и ничего там не обнаруживал. Он влезал на дерево и пытался ощупать то, что было выше, – и опять ничего не находил. Строил высокую сторожевую башню, но вокруг нее по-прежнему была пустота. Для древнего китайца наше небо было «ничем», и поэтому экивалентом такому «небу» служил иероглиф шан – «верх», «наверху», «верхи». Каких-либо представлений о «воздухе» и об «атмосфере» – а следовательно, и наличия отображающих эти понятия иероглифов – не было не только в Шан, но, скорее всего, и в течение всего периода Западное Чжоу.

Но и это еще не всё. Такое китайское шан вовсе не соответствовало нашему ни к чему не привязанному абстрактному «верху». Главным содержанием или «наполнением» этого китайского шан были те невидимые духи, которые эту беспредельную «высь» населяли. И только из такого мировоззрения может проистекать восприятие (но не олицетворение!) китайцами всех невидимых «ветров», которые гуляют на этом «пустом» пространстве, – в качестве неких всесильных «духов». То же самое можно сказать и о (тоже «невидимых») сторонах света: «запад-вовсток-север-юг» и обязательный для китайца «центр», как пятая «сторона света». Это тоже – «духи севера», «духи запада» и т. д.

Итак, понятие «небо» изначально присутствовало в древнекитайском языке и оно целиком перешло в язык Чжоу, – как в виде отдельного иероглифа шан (его более поздний восприемник шан-«перпендикуляр» – это уже действительно эквивалент нашему «верху»), так и в качестве составного знака, входящего в иероглиф Тянь, – того Тянь, которое впоследствии действительно приобрело значение обычного «неба», не изменив при этом своего начертания (за исключением того, что вследствие утраты знания древнего шан в таком позднем Тянь его нижняя черта могла оказаться короче верхней). При этом все те конкретные объекты, которые выделялись глазом на этом «пустом» небесном пространстве, имели в языке соответствующие наименования: «звезды», «облака», «солнце», «луна». Следует отметить, что аналог такому «пустому» небу мы видим и в языке древнегреческом: «небо»-урано́с – это, если конкретизировать, греческий бог Уран, который олицетворял собой ночное «многозвездное» небо (поэтому этот бог – «многоокий»). То есть фактически, греческое урано́с – это, как и в китайском, не само «небо», а те звезды, которые ночью видны человеческому глазу в виде «светящихся точек» и которые небо «наполняют» или очерчивают его границы.

Мы отвлеклись, а вывод из всех этих рассуждений следующий. Тянь Раннего Чжоу – это вовсе не «обычное небо», а то пространство над землей, которое населено различными духами, и которое открывается взору человека во время получения опыта «раскрывшегося Неба». Тянь – это сакральная «невидимая высь» с пребывающими в ней «духами верха» – духами тех людей (отсюда в знаке Тянь иероглиф жэнь), которые получили при жизни опыт «раскрывшегося Неба». Образно говоря, Тянь чжоусцев – это «обитель духа Вэнь-вана». А отсюда, Поднебесная чжоусцев (Тянь ся, где ся – «низ», «внизу») – это не те земли, которые расположены «под небом», а тот земной китайский мир, который находится под защитой – пребывает «под омофором» – духа Вэнь-вана и всех подобных ему «духов верха».

Это и есть Тянь Конфуция – великого Учителя Китая, который такой опыт «раскрывшегося Неба» тоже имел. И именно этот духовный опыт и Вэнь-ван, и Конфуций (но и Христос тоже) – восприняли в качестве тянь мин – т. е. «Небесного мандата» или «Небесного повеления». Первый из них – в качестве «мандата» на справедливое правление китайским народом и низвержение династии Шан-Инь, второй – в качестве «мандата» на открытую проповедь Учения о Вэнь. Ну а Христос – в качестве «мандата» на проповедь о том «Отце» – Элохи́ме, который евреям был неведом, хотя и присутствовал в их Священном Писании.

Отличие опыта Христа от всех остальных получателей подобного опыта заключается в том, что сразу после того, как над Ним «раскрылось Небо», – на Него «сошел Дух Святой» и Он услышал благоволение «Отца». И здесь опять приходится уточнять и исправлять традиционное понимание этих слов. В исходных семитских языках, к которым относятся еврейский (библейский иврит) и мандейский (разновидность арамейского языка), существительное «дух» имеет женский род (руа́х, ру́ха), а не средний, как в греческом языке (пне́вма), и не мужской, как в языке коптском (тоже пне́вма – слово, заимствованное из евангельского лексикона, но при переходе в коптский оно приобретает мужской род, т. к. грамматического среднего рода в египетском языке не существовало). Об этом, к сожалению, не знали создатели христианского Символа Веры, собиравшиеся на первые Вселенские Соборы, т. к. это были в основном египтяне-копты и грекоязычные евреи. В любом случае это были люди, которые семитскими языками не владели. А если бы владели, в таком случае Символ Веры в его традиционном прочтении никогда бы не смог появиться.

Духовно грамотный человек прекрасно понимает, что подобное условное евангельское описание «слов Отца» и «сошествия Духа» не имеет ничего общего с подлинной духовной реальностью. Образно говоря, на Иисуса снизошла «благодать» в виде Высшей «муже-женской четы», представляющей собой андрогенат Элохима (описано в первом стихе Шестоднева). В практическом плане это равносильно тому, что человек-Иисус при своем Крещении получил последовательно два базовых духовных опыта: первый – это «раскрывшееся Небо», а второй – это то Setúr Упанишад, о котором нам еще предстоит говорить.

Подлинную духовную реальность описать словами человеческого языка невозможно, и это справедливо даже для самого низшего духовного уровня – для мира «духов». Но и духи – они тоже «вверху», если являются благими. Эти китайские духи, обладающие сознанием, если как-то и могут «разговаривать» – если нам рассуждать логически, или как бы «со стороны», – то должны обмениваться не словами, а какими-то мыслеформами. У духов нет нашего «языка во рту», наших легких, и того окружающего воздуха, который служит для переноса звуков человеческой речи. Поэтому их «разговор» – если они того пожелают – понятен без слов, как русскому, так и еврею Павлу, и индусу, и китайцу, но и Христу.