Колыбель качается над бездной

6.

Семидесятый год прошлого столетия… Точка отсчёта моего исторического экскурса, который я должен совершить ради просвещения моего нового приятеля. Должен признаться, я скрыл от него, что от событий последней трети двадцатого века свихнуть куда проще, чем от информационного вакуума.

Семидесятый год… Что я знаю о нём? Практически ничего. Советский Союз под руководством Коммунистической партии семимильными шагами шагает к победе коммунизма. Два года, как отцвела «Пражская весна». Продолжает греметь война во Вьетнаме. Советский народ клеймит позором американских агрессоров. Сальвадор Альенде становится президентом Чили. Исполняется сто лет со дня рождения Владимира Ильича Ленина и семьдесят со дня смерти Фридриха Вильгельма Ницше. На Луну высаживается советский «Луноход». Японский писатель Юкио Мисима совершает ритуальное самоубийство. Уходят их жизни Керенский, Лев Кассиль, Ремарк, Джими Хендрикс, Дженис Джоплин. Распадается «Битлз». Леннон погибнет ещё только через десять лет, как и Высоцкий, как и Джо Дассен… Что-то больше ничего на ум не приходит. Может, позже вспомню…

Да, и самое главное событие того памятного года: в семидесятом родился я. Может быть, факт моего рождения когда-нибудь станет событием, определяющим весь ход мировой истории? (О, какими же пророческими оказались мои слова!)

Дмитрий слушал меня, раскрыв рот. Он был бледен, как простыня после стирки, и сильно напуган. Да, именно напуган. Испуг искорками вспыхивал в его глазах, и по мере моего продвижения по оси времени от благословенных семидесятых к смутным девяностым искорки эти загорались всё чаще и становились всё ярче. Война в Афганистане, Олимпиада-80, Чернобыль, смерть Брежнева и последовавшая быстрая смена лидеров государства, от Андропова до Горбачёва, закончившаяся пресловутой «перестройкой». Вывалив на беднягу целый сонм модных в то время словечек типа «гласность», «альтернатива», «плюрализм», я добрался, наконец, до девяностых. Здесь-то и началось для него самое страшное. Крушение КПСС, развал советской империи и всего соцлагеря, ГКЧП и штурм «белого дома», язвы «горячих точек» на теле бывшего постсоветского пространства, самая крупная из которых – Чечня, коррупция в высших эшелонах власти, криминал и беспредел во всех сферах жизни, серия терактов, потрясших всю страну, «Норд-Ост» и Беслан, Мавроди и Ходорковский, Ельцин и Березовский, нищие и миллиардеры бывшей страны Советов…

К концу моего рассказа его уже трясло.

– Да как же… как же вы живёте во всём этом? – клацал он зубами в нервном ознобе. – В таком мире?

– Так и живём, – мрачно ответил я. – Строим развитое капиталистическое общество. Со всеми вытекающими отсюда прибамбасами.

Мой рассказ и самого меня выбил из колеи – словно я заново пережил весь тот кусок отечественной истории, что год в год совпадал с отрезком моей собственной жизни, от момента моего рождения до злосчастной поездки в элитный пансионат, сокрытый в лесах Тверской губернии.

Как ни верти, а счастливый по-своему человек этот Дмитрий. Живёт здесь, как у Христа за пазухой, на всём готовом, без забот и проблем, сытый, одетый и обутый, с крышей над головой и с гарантией вечной жизни, надёжно отгороженный неведомыми покровителями от того дерьма, что потоками изливается на головы нашему поколению – там, в реальном мире, в мире, где всё продаётся и всё покупается, где деньги и власть – единственные кумиры, которым поклоняются массы, а человеческая жизнь давно перестала считаться наивысшей ценностью. Сколько ему? Шестьдесят? А выглядит на двадцать пять. И останется таким навсегда. И ни катаклизмы ему не страшны, ни цунами с землетрясениями, ни мракобесие свихнувшихся от жажды власти политиков, ни нож маньяка-убийцы.

И такая злость взяла меня на этого парникового небожителя, так захотелось уколоть его побольнее – за то, что миновала его горькая чаша многих моих современников, безвременно сгинувших в круговерти смутного времени, что я не выдержал и ударил его ниже пояса.

– Это ещё что! – сказал я, продолжая урок политического ликбеза. – Ну вот скажи мне, мог ли ты когда-нибудь себе такое представить, чтобы по Москве открыто ходили толпы бритоголовых ублюдков со свастиками на руках, с нацистскими лозунгами и с криками «Хайль Гитлер!», а молодые антифашисты вынуждены были бы прятать свои лица, чтобы не оказаться узнанными этими подонками? Скажи, мог бы? А ведь это правда!

– Врёшь, сволочь! – вскочил Дмитрий, бледнея и яростно сжимая кулаки. – Чтобы в Москве… эта мразь… Врёшь!

Достойно ответил. Только я бы на его месте ещё и в лоб закатал.

Моя злость как-то разом иссякла. Действительно, ну что я на него взъелся? Парень тут совершенно не причём. Мне стало стыдно.

– Извини, друг, это было слишком для первого раза… – Я положил ему руку на плечо. – И всё-таки это правда! – упрямо добавил я, как бы оправдываясь перед самим собой за нанесённую ему рану.

Дмитрий медленно приходил в себя. Кое-как справившись с потоком полученной информации, он наконец произнёс:

– Ты знаешь, брат, я бы тебе никогда не поверил, но чтобы выдумать такое, никакой человеческой фантазии не хватит. После всего того, что ты мне рассказал, здешнее болото кажется настоящим раем.

– Это и есть рай. Другим он не может быть по определению.

Я нащупал в кармане мобильник, который здесь, в раю, естественно, бездействовал. Вынул его, повертел в руках. И решил, что пора менять направление нашей беседы.

– Знаешь, что это такое?

Он молча пожал плечами.

– Это мобильный телефон. Там, на «большой земле», по этой штуке я могу созвониться с абонентом в любой точке мира. Неважно, где я в тот момент нахожусь – в лесу, в пустыне или на Северном полюсе. Неважно, где находится он. Потому аппарат и называется – мобильный. Здесь он по понятным причинам не работает. А вот тут, видишь, отверстие? Это портативная видеокамера. – Я навёл её на Дмитрия, включил на запись, сделал несколько исторических кадров. Потом показал ему на дисплее отснятый материал. – Классная штуковина?

– Угу! – искренне восхитился Дмитрий. – Класс!

– Так вот, такая штуковина есть почти у каждого нашего школьника. А у взрослых, так по две, по три, а то и больше. А ещё у нас есть MP3-плееры, карманные компьютеры, Интернет и прочая электронная дребедень, за новинками которой следить просто не успеваешь, но без которой жизнь современного человека уже немыслима. Как видишь, не всё у нас так уж и плохо. Бог даст, когда-нибудь и мы из дерьма выберемся, в котором оказались по собственной дурости.

7.

Так уж устроен человеческий мозг: всегда и во всём тщится отыскать рациональное зерно. Или рациональное объяснение – каждому событию, каждому природному явлению, каждому человеческому поступку, чтобы потом принять это объяснение за истину в последней инстанции и навязать её в качестве обязательной нормы (научного постулата, нравственной догмы, государственного закона) всем и вся.

Мой мозг не исключение. Общение с Дмитрием, юным шестидесятилетним аборигеном научной колонии, нисколько не прояснило ситуации, а, напротив, только нагнало тумана. И сквозь этот вязкий психоделический туман я всё ещё пытался найти разумное объяснение всему, что с нами приключилось. Надеялся втиснуть это райское местечко в круг привычных понятий, навесив на него спасительный ярлык «аномалия». Спасительный для моего рассудка, разумеется, ведь мир спасать я не собирался, тем более этот, в котором время умерло навсегда. Я не Христос, не Бэтман и даже не Человек-Паук.

Пространственно-временная аномалия. Чем не амулет, оберегающий сознание от иррационального вакуума, беспочвенного индифферентизма, клерикально-мистических инсинуаций и безудержных психо-патологических фантазий? Да и звучит красиво, солидно: аномалия. Веет чем-то античным, не правда ли? Тем более, что к сказкам о параллельных мирах и телепортации я относился с изрядной долей скепсиса. И я уцепился за эту формулу, как утопающий цепляется за соломинку. И выстроил следующую схему.

Имеется некое аномальное место в Тверской области, в котором пространственно-временной континуум (ещё одно красивое словечко!) сильно искажён. Время течёт здесь в нарушение всех привычных законов, в некоторой точке и вовсе замедляет скорость до нуля. А где-то даже меняет направление на противоположное – вспомните историю с колонной фашистских «тигров». С пространством та же аномальная кутерьма. Оказавшись на секретной военной базе, то бишь в недрах горы, прошитой вдоль и поперёк подземными коридорами и напичканной кучей списанного оборудования оборонного назначения, мы из неё, из этой горы, так и не выбрались, как думали сначала, а оказались в некоем подземном гроте гигантских размеров, границы которого человеческий глаз различить не в состоянии. Своего рода «Плутония» двадцать первого столетия. А почему бы и нет? Этим, кстати, легко объясняется отсутствие солнца. А что касается источника света, тепла и других видов энергии, то и здесь запросто найдётся объяснение, стоит только как следует покопаться.

Красивая версия? Красивее не бывает. Одно только «но»: не слишком-то я в неё верил. То есть, на рассудочном уровне принимал, а в душе верить не хотел. В отличие от новейшей истории нашей многострадальной страны, перипетии которой заранее предсказать не взялся бы ни один литературный гений, история о пространственно-временной аномалии как раз запросто могла родиться в мозгу писателя-фантаста – родилась же она в моём! Это-то меня от неё и отвращало. Фантастика – не мой конёк.

Ладно, поживём – увидим. Рано или поздно я отсюда выберусь, в этом я нисколько не сомневался – тогда и разберёмся, что здесь реальность, а что фантастика…

Иногда я наведывался в лабораторию к Лене. При виде меня она мило улыбалась – и тут же вновь замыкалась в своём мирке, возвращалась к своим микроскопам, колбам-ретортам, калиям-натриям-пропанам-бутанам. Я вспыхивал в её сознании микроскопической, едва тлеющей звёздочкой, привычным атрибутом прошлой жизни, ныне почти стёршимся из памяти. Я всё ещё жил там, на самом дне её уснувшей души, в её некогда любящем сердце, но жил неким атавизмом – словно копчик или слепая кишка. Вроде не нужен, а отрезать больно. Мол, пусть живёт, жалко что ли?

И я жил – атавистическим отростком, эдаким полузабытым аппендиксом. Жил, как мог. А она, моя Лена, всё реже появлялась в гостинице, в нашем номере эпохи соцреализма, и всё дольше оставалась здесь, в этой ненавистной мне научной келье. Здесь же, в периоды короткого отдыха, она в конце концов приспособилась и спать, чем окончательно отдалилась от меня. Отныне мы встречались только в столовой – я специально поджидал её у входа в местный пищеблок, надеясь хоть чуть-чуть побыть с ней рядом вне стен проклятой лаборатории, хоть немного растопить лёд в её душе, вернуть, вдохнуть в неё прежнюю любовь. Всё было тщетно. Её обычное общение со мной сводилось к серии дежурных фраз, а на вопросы, заданные в лоб, она в ответ лишь вежливо улыбалась. Как я ненавидел тогда эту улыбку! О, я готов был размазать её по этому милому, дорогому личику, втоптать в эти мягкие губы, растереть в пыль, распылить на атомы! Но я был бессилен. Лена уходила от меня, уходила всё дальше и дальше – в вечность…

Неприкаянным бездельником бродил я по городку, изучал окрестности, плевал от нечего делать в озеро, вкладывая в каждый плевок всю свою безысходность и надеясь утопить её в этом стоячем болоте вечности. В поисках выхода безуспешно пытался забраться на острые скалы – в результате дважды сорвался и едва не разбил себе голову о камни. Залезал на крыши домов и подолгу стоял на самом краю, наполовину свесив ступни над пропастью, рискуя в любой момент сорваться вниз и расшибиться в лепёшку. «Интересно, – размышлял я в эти мгновения, – умру ли я тогда? Или, словно резиновый мячик, отскочу от асфальта и умчусь в голубое безоблачное небо к… едрене фене? Сохранилась ли здесь смерть хоть в каком-нибудь обличии? Если я, скажем, садану вон того вундеркинда кирпичом пор чайнику, отдаст он Богу душу, или лишь одарит меня своей мерзопакостной улыбочкой и, как ни в чём не бывало, зашагает прочь?»

А с некоторых пор я начал прислушиваться к глухим ударам, которые порой доносились из недр земли. Тогда воздух начинал вибрировать, а озеро морщилось, вздрагивало мелкой рябью, которая тут же исчезала, едва подземные толчки прекращались.

Я как-то спросил у Дмитрия, что это за гул. Но он лишь пожал плечами.

– Он здесь постоянно. Сколько себя помню, столько его и слышу. Иногда он быстро проходит, но чаще длится достаточно долго. Никто не знает, откуда он.

Однако я ловил себя на мысли, что уже слышал нечто подобное. Там, в недрах горы, когда мы с Леной (прежней Леной) бродили по подземным лабиринтам, бетонные стены излучали подобную вибрацию – словно какие-то мощные механизмы работали в каменной толще.

Этот райский уголок всё более напоминал мне вершину айсберга, его видимую область. А какие страшные секреты таила в себе его скрытая, подземная часть, не знал никто. Возможно, именно там, внизу, под внешне благополучной оболочкой Эдема, и была сокрыта преисподняя, куда некогда спускался Данте в сопровождении верного Вергилия. Сковырни оболочку – и снизу попрёт нечисть, с рогами, копытами, сковородками, серной вонью и прочими адскими атрибутами.

8.

Иногда на меня накатывала дикая злость, и я готов был расквасить нос любому, кто попадётся под руку. Депрессия выплёскивалась наружу плохо управляемой агрессией, и мне едва удавалось сдерживать себя, чтобы не перейти от мыслей к делу. Как правило, досуг свой я проводил на набережной, которая являлась своего рода зоной отдыха для здешней учёной братии. Сия братия нередко прохлаждалась здесь, совершая променаж по гравиевым дорожкам или восседая на уютных скамейках, поодиночке, парами, а то и целыми косяками. Проходя мимо, я невольно прислушивался к их разговорам – и всегда слышал только одно: обсуждение научных проблем. Вот это-то меня и бесило больше всего.

Как-то раз я пребывал в особо мрачном настроении. Лена в очередной раз отказала мне в разговоре по душам, сославшись на массу неотложных дел. Я пулей вылетел из её лаборатории, боясь сорваться и наделать глупостей. И теперь, едва сдерживая клокотавшую в груди ярость, вышагивал вдоль озера и разминал костяшки пальцев на правой – ударной – руке, явно намереваясь сжать её в кулак при первом же удобном случае, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И тут, прямо по курсу, вижу парочку, уютно примостившуюся на скамейке. Пацан и девчонка. Воркуют, голубки. Ага, вот и первая жертва! Подхожу ближе, прислушиваюсь – и ловлю ухом термины, ставшими уже привычными: бином, дивергенция, асимптота, конгруэнтность и прочая белиберда. Ух, и вскипел же я тогда! Это стало последней каплей. Им что, голубкам, больше потрепаться не о чем? О любви, например, о сексе, о семейных заботах? Была б моя воля, я за употребление подобных выражений в общественных местах пожизненный срок давал бы, без суда и следствия, с отбыванием наказания в зоне строгого режима! А при повторном нарушении – вышку, расстрел на месте преступления. И никаких тебе мораториев на смертную казнь.

Кулак в ход я так и не пустил. Мне пришла на ум более изощрённая пытка.

Я поравнялся с ними, нагло поставил одну ногу на скамейку, как раз между ними, и упёрся в парня тяжёлым, как мне казалось, немигающим взглядом. Выдержал подобающую паузу, чем привёл голубков в немалое смущение.

– Эй, братан, не подскажешь, который сейчас час? А то мои, – я сунул ему под нос наручные часы, которые назло всем демонстративно продолжал носить, – остановились.

Словно по команде, они удивлённо вскинули брови и тут же одновременно улыбнулись. Смысл моих слов до них, кажется, не дошёл.

– Ну чего ты лыбишься, пацан? Я ведь, кажется, простой вопрос задал, – перешёл я на более грубый тон. – Время, спрашиваю, сколько сейчас?

Улыбка на его губах поблекла, в глазах мелькнула искорка испуга.

– Извините, я не понимаю… – проблеял он.

Ага, пробрало, бином яйцеголовый! Ну, сейчас ты у меня лезгинку плясать будешь!

– Котлы у меня остановились, сечёшь? – Я снова затряс перед его глазами запястьем со своими старенькими часами. – Стрелки на семи часах стоят, во, глянь! Никак не въеду, на семи утра или на семи вечера. По солнцу хотел определить, но солнце куда-то пропало. Так ты скажешь мне, утро сейчас или вечер?

О, это надо было видеть! Они вскочили, причём оба сразу, крепко сцепились руками, словно ища поддержки друг у друга, и вдруг дали дёру! Только пятки сверкали. А я, как полоумный, хохотал им вслед, держась руками за живот. Темень в голове несколько рассеялась, накал деструктивных желаний чуть снизился.

Думаю, именно эти слова – утро, вечер, солнце, время, часы – привели их в такое смущение, в их ушах они прозвучали чем-то вроде отборной матерной брани. Не знаю, как давно они здесь, насколько успешно промыли им мозги (судя по их реакции, вполне успешно) и чем напичканы сейчас их мозговые извилины, но я был уверен: их наверняка закодировали, и теперь категории времени стали для них чем-то вроде табу. Так обычно кодируют от курения.

Позже я повторял подобные каверзы неоднократно. Врывался, например, в толпу молодняка, или приставал к парочкам на скамейках, а то вваливался в какую-либо лабораторию, и задавал самые безобидные, на мой взгляд, вопросы типа: «Пацаны, часы не находили? Обронил где-то здесь, третий день ищу», «Эй, салаги, какое сегодня число? А вчера какое было? А месяц какой? А год?» или «Говорят, к вечеру дождь обещают. Вы, часом, не слыхали?» А то шокировал их предложением вроде такого: «Мужики, может по пивку? Вчера с корешами перебрали, с утра башка трещит, вот-вот лопнет. Сгоношимся, а? Я сгоняю!»

Вскоре учёная братия начала от меня шарахаться. При моём появлении лица их бледнели, в глазах вспыхивал испуг, уголки рта подёргивались в нервном тике. Ага, отучил-таки я вас от ваших пошленьких улыбочек! То ли ещё будет, господа учёные! Дайте только время!..

Для меня это оказался лучший способ снятия стресса. Вместо утренней зарядки.

9.

В нашем гостиничном номере, на подоконнике, стоял радиорепродуктор. Стандартный трёхпрограммник, из тех, которые одно время были весьма популярны у советских обывателей последней четверти двадцатого столетия (интересно, Дмитрий это время ещё застал? надо будет его об этом спросить). Стоило его включить, как комната наполнялась классической музыкой. Местная ретрансляционная сеть баловала обитателей городка исключительно классикой, по всем трём каналам. Меня это только радовало – надоел откровенный дебилизм и пошлость современной попсы, которой круглые сутки грузит нас телевидение. Да и на репертуар я пожаловаться не мог – симфонии Бетховена, Моцарта, Стравинского и Рахманинова сменялись операми Римского-Корсакова, Верди, Вагнера и Россини, духовная музыка Генделя, Кастальского, Бортнянского и Чеснокова – органными фугами Баха. Знатоком классики я, конечно же, не был, но кое в чём разбирался. Я мог часами сидеть у себя в номере и слушать, слушать, слушать…

При звуках музыки Чайковского мне невольно вспоминались слова моего соседа по лестничной клетке, Олега Александровича, когда он с печальной улыбкой говорил, что у представителей его поколения «Лебединое озеро» ассоциируется, как правило, с проводами в последний путь очередного генсека. В день смерти Брежнева, Андропова и Черненко – в начале восьмидесятых это случалось регулярно с периодичностью в год-полтора – по всем советским каналам и программам крутили именно это гениальное творение…

Это так, к слову. Незначительный штрих к быту «небожителей»…

Между тем местные светила от медицины продолжали изучать особенности моего организма. Спрашивать их о чём-либо было бесполезно. Какие только уловки я не применял, чтобы вызвать их на откровенность и выпытать хоть что-нибудь! Увы! Каждый раз я натыкался на непробиваемый строй дежурных улыбок, включаемых, подобно условному рефлексу, в ответ на определённый тип внешнего раздражителя.

«Улыбнитесь! Вас снимает скрытая камера». (Кстати, не слишком ли далёк я от истины? Я насчёт камеры. В этом дурдоме всё возможно).

– Послушай, – как-то спросил я у Дмитрия, – тебе никогда не приходило на ум, что мы попали в идеально организованную психушку?

По его печальным глазам я понял: приходило, и не раз.

– То-то и оно, – проворчал я, зло швыряя в озеро целую горсть красных кругляшей.

Интересно, если я останусь здесь на вечное поселение, когда-нибудь эти камешки закончатся? Или наши невидимые благодетели как-то незаметно восполнят их нехватку?.. Судя по этим вопросам, обращённым к самому себе, мысль о психушке не казалась мне такой уж абсурдной. Даже нормальный человек, попав сюда, со временем (внимание! время в данном контексте используется как силлогизм, а не как основополагающая категория бытия) – так вот, даже обычный человек, с нормальной психикой, в этих условиях рано или поздно съедет с катушек. Или превратится в зомби с приклеенной улыбкой.

Всё чаще у меня возникало ощущение, что мы сидим под колпаком, а кто-то сверху за нами наблюдает. Не просто наблюдает, а манипулирует. Большой и сильный, у кого имеются ответы на все вопросы. Сидит у окуляра микроскопа и дёргает невидимые нити. А мы – всего лишь подопытные кролики. Белые мыши. Лягушки, которых поочерёдно окунают в серную кислоту и фиксируют их реакцию: дёрнет ли она лапкой?

Эти мысли навязчиво лезли в башку, липли, словно жвачка к подошве сандалий, загоняли в чёрную дыру депрессии. Избитая фраза «Улыбнитесь! Вас снимает скрытая камера», внезапно всплывшая в моём мозгу как безобидная, хоть и циничная шутка, теперь казалась мне наполненной зловещего смысла. Я поделился своими страхами с Дмитрием, однако он лишь неопределённо пожал плечами. Хорошо ещё, что не улыбнулся! Я бы, наверное, не выдержал и врезал ему по роже. На беднягу порой что-то накатывало (я видел, как какой-то скрытый, но весьма прожорливый червь гложет его изнутри, точит, грызёт), и тогда он замыкался в себе, словно черепаха в панцире, становился совершенно непробиваемым. Нужно было немного подождать, и ступор проходил, он снова возвращался в своё обычное состояние, становился приветливым, разговорчивым пацаном с печальными серыми глазами.