- -
- 100%
- +
Но Надежда была иного мнения. Она засияла так, словно их посетила сама Изида с Амоном, Тутанхамоном и Нефертити в придачу.
– Спасибо, что зашла. Присаживайся, пожалуйста.
Людочка послушно уселась на свободный стул.
– Извини, что оторвали от работы.
– Ничего, – пробормотала Людочка, смущённо оправляя задравшееся платьице.
– Дело в том, что Олиному мужу на днях исполнится тридцать.
– Очень приятно. От души поздравляю.
– А ты вроде пишешь стихи.
?
– Не могла бы по этому поводу накатать поздравление?
– Но я не пишу таких стихов. Для такой работы требуется соответствующий, весьма специфический талант.
– От тебя не требуют «Руслана и Людмилу». Накарябай десяток рифмованных строчек, вот и всё. Мы бы сами настрочили, да, как говорится, не умеем ямба от хорея отличить.
– Но как можно писать о человеке, которого в глаза не видела? Надо иметь хоть какое-то представление: как он выглядит, какие у него интересы. Иначе просто глупо писать.
Ольга с Надеждой недоумённо переглянулись.
– Что ты мелешь? – пришла в себя Надя. – А то не знаешь Борю.
– Какого Борю?
– Олиного мужа.
– Откуда я могу знать?
– Его знает весь завод.
– Он разве у нас работает?
– Здрассьте, я ваша тётя. А то ты не знаешь начальника сборочного цеха.
– Это рыжий такой?
– Ну, милочка, – Надя возмущённо всплеснула руками, – с каких это пор Боря стал рыжим? Он, к твоему сведению, шатен.
– Извините, пожалуйста. – Людочка повернулась к Ольге, умоляюще сжав детские ручки на тощей груди. – Я не хотела обидеть вас. Просто никогда не видела вблизи вашего мужа. Вот и подумала, что он…
Людочка запнулась и смущённо улыбнулась.
– Рыжий не рыжий, – поморщилась Ольга.– Не всё ли равно? Сможешь ты написать стихотворение?
– Я совсем не знаю его. Я просто не представляю…
– Ну и ладно, – согласилась Ольга, вполне удовлетворённая состоявшимся разговором. – Раз не знаешь…
– Что значит, ладно? – вскинулась Надя. – Что значит, не знает? Узнает…
х х х
– Мне пора.
Людочка решительно отодвинула пустую чашку и встала из-за стола.
– Приятно было познакомиться.
– И мне, то есть нам тоже, – заулыбался Боря. – Заходите чаще.
Он вскочил, словно ужаленный, и помчался в прихожую проводить дорогую гостью.
Ольга не шелохнулась. В течение последнего часа она не произнесла ни слова. Даже губ не раскрыла.
Она была лишней. Встань она и уйди, они бы не заметили её отсутствия.
Когда три часа назад она сказала Боре, что к ним придёт Людочка, он скривился, словно их собиралась посетить баба Яга.
– Это из планового, что ли?
– Да.
– Что у тебя за подруги? То дура, вообразившая себя мадам Блаватской, то ещё хлеще.
– Чем Люда не угодила тебе?
– Говорят, она того. – Боря выразительно покрутил пальцем у виска. – Корчит из себя не то Ахматову, не то Цветаеву.
– Ничего она не корчит, – вяло парировала Ольга, отправляясь на кухню. Ей требовалось побыть одной, чтобы переварить полученную информацию. Неужели они ошиблись в Людочке, и все их страхи не более чем домыслы?
Ольга повеселела и едва не с распростёртыми объятиями встретила Людочку. Как она старалась, выставляя гостью в самом выгодном и привлекательном свете. Только бы не скучал её Боренька. Только бы не ворчал.
А он и не ворчал.
И скучал всё меньше и меньше. Скоро совсем перестал. Ещё бы, у него с Людочкой оказалась масса общих интересов. Просто родственные души.
– Надо же, – Боря качал головой, – я представлял вас совсем иной.
А Людочка млела и выдавала очередную порцию «интересов».
Раскраснелась. Даже похорошела.
Про неё забыли напрочь.
Лопали купленный ею торт, пили приготовленный ею кофе и – не замечали. В упор не видели.
Ольга гладила ножку стула, щипала собственную ногу. Нет, вроде она не исчезла, не растворилась в чашке. Она вполне материальна и присутствует в своей собственной квартире. Но почему её не замечают?
И платье новое, причёска наимоднейшая, краски не пожалела.
В чём дело?
Надькины происки? Колдовство?
Предупреждали добрые люди.
Всё. Пора кончать. Хватит с неё мистики. Пусть экспериментирует на собственном муже. Только сначала выйдет замуж.
– Какая интересная девушка!
Боря проводил драгоценную гостью и от избытка положительных эмоций забегал по комнате.
– Надо же! Я и не думал… А я-то думал…
Ольга подождала немного и выпустила первую стрелу.
– Молодец! Нечего сказать!
Боря замер, настороженно глядя на супругу.
– Женщина пришла по делу, а ты присосался к ней со своими декадентами. Неужели не видел, что ей не до тебя и не до твоих занюханных гомиков?
– В чём дело?
– Она зашла посоветоваться насчёт аборта. Залетела, а от кого не помнит. То ли от чеченца, то ли от негра, то ли от араба. В любом случае нельзя рожать. Вот и подумай: до твоей ли болтовни?
– Да-а, – обескуражено протянул Боря. – Вот оно что. Я и не знал.
– А что ты знаешь кроме болтов и гаек? Поезжай лучше к матери за ребёнком.
– Сейчас.
Боря исчез.
Так оно лучше. Надёжнее. Без всякой мантики. Осталось придумать что-то с Наденькой.
Миллион алых роз
Двигатель заглох в самом неподходящем месте, на перекрёстке, когда она делала правый поворот. Кое-как, на аккумуляторе закончив поворот, она приткнула машину на обочине у магазинчика запчастей и бессильно замерла, отрешённо глядя на панель приборов.
Она даже не пыталась обнаружить неисправность. Бесполезно. Всё равно ничего не понимает. Единственное, что она умела – поменять колесо на запаску.
Она вспомнила, что полагается включить аварийную сигнализацию, и дёрнула на себя ручку с красным треугольником.
Позвонить отцу?
Она потянулась к мобильнику.
– Извините, вам не требуется помощь?
Голос мужской, с характерным акцентом. Она посмотрела в приоткрытое окно. Так и есть: «лицо кавказской национальности».
Только его не хватает. Откуда взялся? Впрочем, чему удивляться? В городе их больше чем местных. Мало того, что захапали все фирмы, так ещё скупают квартиры. В её подъезде уже три семьи. Страшно пользоваться лифтом.
Она совсем было собралась послать непрошенного помощника куда подальше, но передумала. Пока дозвонишься, пока отец доберётся до неё. Долгая песня.
Может, этот действительно соображает? Может, там дел на пять минут?
– А вы что-нибудь понимаете? – поинтересовалась она у кавказца. – Это вам не шашлыком торговать.
– Приготовить настоящий шашлык те так просто, как вы думаете, – спокойно ответил кавказец. – Откройте, пожалуйста, капот.
– Зачем?
– Чтобы найти неисправность.
– Да, конечно. Сейчас.
Где эта штуковина? Ага, открылся.
– Готово, – с гордостью сообщила она.
– Вижу, – сухо ответил незнакомец, поднимая капот и склоняясь над мотором. – У вас есть инструмент?
– Не знаю. В багажнике есть что-то. Надо посмотреть.
Она сделала вялую попытку открыть дверь, но кавказец движением руки остановил её.
– Не надо. Я схожу за своим. Моя машина рядом.
Действительно, его розовая шестёрка стояла совсем близко, у служебного входа в магазинчик. Должно быть один из продавцов. Тогда должен понимать, успокоено подумала она, откидываясь на спинку сиденья.
Мужчина вернулся с инструментом и принялся копаться в моторе.
– Честно говоря, впервые имею дело с такой маркой, – сказал он, поднимая голову и глядя на неё сквозь лобовое стекло. – У вас редкая модель. Но ничего страшного. Все машины разные только снаружи, а заглянешь внутрь – всё у них одинаковое. Как у людей.
Философ.
– Вы автомеханик? Или врач?
Её мало интересовала его профессия, но не ответить было невежливо.
– Кем я только не был. – Кавказец сверкнул прекрасными белыми зубами. – В том числе автомехаником. А врач – моя основная профессия. К сожалению, невостребованная.
Она сочла, что тема исчерпана, приличия соблюдены и замолчала.
– Зажигание у вас в порядке, – сообщил кавказец через несколько минут и захлопнул капот. – Засорился фильтр. Давно промывали бензобак?
– Бензобак?
– Да. Бензобак. Его необходимо промывать каждый год. Машина у вас нежная. Ей требуется отличный и, главное, чистый бензин. А у нас… – Механик безнадёжно махнул рукой. – Следите за фильтром. И не мешает прочистить инжектор.
Она пропустила умные слова мимо ушей и протянула в окно заготовленную десятидолларовую купюру.
– Спасибо. Возьмите, пожалуйста.
Свободной рукой повернула ключ зажигания. Машина завелась мгновенно.
Но кавказец не торопился брать деньги.
– Вам что, мало? – раздражённо поинтересовалась она. – Сколько вы просите?
– Нисколько.
– Как прикажете вас понимать?
– Я подошёл к вам не из-за денег. Красивая машина. Красивая девушка. Как не помочь?
Вот оно что. Не выйдет, «дарагой».
– Последний раз спрашиваю: сколько с меня?
– Нисколько.
Она равнодушно пожала плечами и убрала деньги в бумажник.
– Как хотите.
Включила передачу и плавно надавила на газ.
х х х
Поставила машину в отцовский гараж, поднялась наверх.
Пошепталась с мамой, взяла ванну, долго болтала по телефону с подругой, поужинала с родителями, посмотрела телевизор и так разленилась, что решила остаться у них на ночь. Не хотелось среди ночи тащиться в пустую квартиру.
Утром открыла изнутри гараж, выкатила машину и, запирая двери, заметила валявшуюся на бетоне алую розу.
Подняла (свежая, с капельками влаги на лепестках), вдохнула нежный аромат, повертела в руках и выбросила.
х х х
На работе приключился очередной аврал, свалилась куча дел. Она закрутилась, завертелась. Неделю общалась с родителями по телефону. Навестить удалось лишь в субботу.
– Что-то непонятное творится, – сказала мать. – Каждое утро нахожу в ручке гаражной двери – не поверишь – розу. Всегда красную.
– Алую, – машинально поправила она.
– Откуда ты знаешь?
– Удостоилась лицезреть, когда была у вас последний раз.
– И что это значит?
– Кто-то влюбился в тебя. Вот и шлёт кусочки разбитого сердца. Интересно, надолго его хватит?
– Что ты мелешь? Постыдись отца.
– Не переживай. Папаньку сдадим в утиль. Или прямо на свалку. А тебя – под венец. Пап, тебя устраивает подобный вариант?
– Вполне. Только давай сначала тебя поставим под венец. Потом делайте со мной, что хотите. Хоть на свалку, хоть в крематорий.
– Договорились… Замуж тебе, доченька, пора. У всех подруг дети давно ходят в школу. Одна ты… – Мать огорчённо вздохнула. – Тебе, наверное, цветы, – закончила она.
– С какой стати? Я здесь не живу. И кому в наше время придёт в голову подобная чушь?
– Пришла вот.
х х х
Перед самым обедом она неожиданно сорвалась и, не смотря на уговоры матери, спустилась вниз. Уселась в машину.
Затормозила у магазинчика, возле которого неделю назад кавказец чинил её машину. Розовая шестёрка стояла на том же месте.
– Зачем вы это делаете?
Кавказец не опустил глаз.
– Что вы имеете в виду?
– Вы отлично знаете, что. Цветочки.
Она вложила в последнее слово всё презрение, на какое была способна.
– Красные розочки, которые вы с завидной регулярностью втыкаете в гаражные двери. Скажете, не вы?
– Я.
– Зачем? Чего добиваетесь?
– Ничего плохого. Я думал, вам будет приятно знать, что вы не одна в этом мире. Что есть человек, который думает о вас. Я выбирал хорошие розы.
– С чего вы взяли, что я «одна в этом мире»?
– Об этом сказали ваши глаза.
– Что вы несёте? У меня нормальные глаза. Как у всех нормальных людей.
– Ваши глаза полны одиночества. Я знаю, что говорю.
– Может, вы и прекрасный механик, возможно, вы имеете кучу других профессий, но провидец, или как он там называется, вы никудышный. Я – не одинока.
– Разумеется, у вас есть родные, подруги, коллеги, знакомые. Они любят и ценят вас. Но рядом с вами нет человека, для которого вы были бы не просто дочерью, сестрой, подругой, а – всем.
– Так-таки всем?
– Да. Всем. Когда рядом нет такого человека, жизнь теряет смысл.
– Весьма красиво и поэтично. Только поберегите, пожалуйста, своё красноречие для других клиентов. Я обойдусь без ваших услуг. Тем более, без ваших цветочков. Вы хоть миллион алых роз рассыпьте перед моим домом. Для меня они – просто сор. Не более. Кстати, дворник вполне солидарен со мной. И забудьте про этот дом. Объезжайте как можно дальше. Так будет лучше. Для всех.
– Я не собираюсь навязываться. Какой миллион алых роз, если несколько цветков подняли такую бурю? И где взять столько денег? Мне нечего продать. Остаётся лишь попросить у вас прощения и клятвенно заверить, что подобное святотатство больше не повторится.
– Я рада, что вы поняли меня. И чтобы быть в окончательном расчёте…
Она швырнула на прилавок скомканную стодолларовую бумажку и выбежала из магазина.
х х х
Мать сказала, что цветы больше не появляются.
А бензобак ей промыли. Там действительно оказалось много грязи. Осталось прочистить инжектор.
Снег
(Банальная история)
Тихая зимняя ночь. Давно спит усталый город и, забыв на несколько часов бесконечные, как жизнь, дела и заботы, видит, быть может, счастливые сны. Только снег, холодный и чистый, безучастный к людским радостям и страданиям, падает большими мохнатыми хлопьями: спокойно и равномерно, слегка пританцовывая в полёте.
Мы сидим под фонарём на краешке обледенелой скамейки в старом городском парке.
Несколько минут назад ты сказала, что выходишь замуж и это наша последняя встреча. Теперь ты молчишь, выжидающе поглядывая на меня.
Я держу в руках твои узкие ладошки, перебираю тонкие холодные пальчики и тоже молчу.
К чему слова?
Когда и так всё ясно, когда так правдивы, так выразительны глаза, что робко и жалостливо смотрят на меня.
И я читаю в них свой приговор:
«Мне очень жаль, что так получилось, но, пожалуйста, пойми меня правильно. Тебе скоро тридцать, а ты всё ещё рядовой специалист на копеечной зарплате. И у тебя, по твоим же словам, нет никаких шансов на продвижение. А вместо того, чтобы хоть как-то попытаться изменить судьбу, как полагается настоящему мужчине, ты всё своё время и энергию тратишь на… писание стихов – ну, не глупо ли это? – которые, не скрою, нравятся мне, но которые не берёт – и никогда не возьмёт! – ни одна редакция. Значит, и в этом ты ничего не добьёшься. А если добьёшься, то когда? Когда мне будет уже ничего не нужно.
Живёшь ты с родителями в однокомнатной квартире. У меня тоже нет своей комнаты, и если, предположим, я выйду за тебя, то где мы будем жить? А когда родится маленький?
Нет, нет, нет!
Ты славный, добрый парень, и мне было хорошо с тобой; кто знает, быть может, я люблю тебя и мне очень, очень жаль, что так получилось, но пойми меня правильно: ещё больше мне жаль себя.
А он в свои двадцать семь владеет солидной фирмой и является соучредителем ещё в нескольких. Он умён, воспитан и … что ещё надо?
Квартира в центре, коттедж за городом, две машины и, самое главное, у него есть надёжная «рука». А это так важно в наше неспокойное время.
Но мне очень, очень, очень жаль тебя».
И я молчу.
Не протестую.
Не бью кулаком в грудь, доказывая, что он – подлец, дрянь, негодяй. Что он покупает молодое красивое тело, что он сломает, искалечит твою душу, и… много ещё чего не говорю я.
Потому что всё это неправда.
А правда та, что он действительно хороший парень, что он любит тебя, и вы будете счастливы…
А снег идёт.
Всё также спокойно и неторопливо. Какой счастливый: ему не нужна «рука».
Жизнь и смерть Николая Петровича.
Господи, как я завидую им!
Тем, кто верит. Неважно в кого или во что. В Христа, Аллаха, Будду, Моисея или деревянного идола с толстыми губами, жирно намазанными салом.
Главное – вера. Как хорошо, как упоительно прекрасно брякнуться оземь перед чуркой, закатить в экстазе глаза и переложить все свои беды и заботы на абстрактное Нечто.
Какое сладостное чувство свободы, избавления от всей земной грязи должен испытывать истинно верующий человек.
Господи, почему я лишён этого?
Но хватит обо мне.
Поговорим о Николае Петровиче. Николай Петрович не верит ни во что. Даже в доллар. Но зато он с избытком наделён другим, не менее полезным качеством: Николай Петрович твёрдо знает, когда и что именно надлежит делать. Потому и рассказываю я о Николае Петровиче, а не о каком-нибудь Ваське Чуркине.
В то утро Николай Петрович проснулся как обычно. Сходил в туалет, сделал лёгкую зарядку, принял в меру горячий душ, побрился, с аппетитом позавтракал (бекон с яйцом, овсянка, круассан, чашечка кофе со сливками), оделся (строгий тёмно-серый костюм, белая сорочка, тёмно-синий в золотистую крапинку галстук), чмокнул в щёчку жену (первую, мать его взрослых детей), уселся в машину и отправился в свой рабочий офис.
В офисе Николай Петрович подписал все бумаги, которые надлежало подписать; выбросил в урну бумаги, которые полагалось выбросить; похвалил сотрудников, которые заслужили похвалу, распёк лентяев и разгильдяев; сделал необходимые звонки.
Когда настало нужное время, Николай Петрович позвонил в ресторан и заказал обед на двоих в отдельном кабинете, затем позвонил в соответствующее место и заказал «конфетку», после чего с чувством исполненного долга покинул офис.
В ресторане Николай Петрович выпил рюмку коньяка, скушал обед, полакомился «конфеткой» и, довольный жизнью и собой, отправился домой (трёхэтажный загородный дом на берегу реки, чудесный сад в староанглийском стиле).
Пока жена одевалась (ровно столько времени, сколько того требовали обстоятельства), Николай Петрович прошёл на террасу и, наслаждаясь солнечным днём и лесным воздухом, просмотрел свежие газеты и журналы. То, что требовало тщательного изучения, было тщательно изучено; то, что не требовало тщательного изучения, было бегло перелистано.
После чего, Николай Петрович вместе с законной женой отправился в модный театр и посмотрели там модную пьесу в исполнении модных актёров.
Из театра супружеская чета двинулась домой. Там они поужинали, посмотрели немного телевизор и прошествовали в спальную комнату. Николай Петрович честно выполнил супружеский долг, после чего отошёл в объятия Морфея.
А ночью Николай Петрович умер.
И это была единственная нелепость в его прекрасной и правильной жизни!
Зинуля
Весной 1987 года, едва стаял снег, я загремел в подшефный колхоз. Председатель встретил меня как родного.
– А, Николашка! – радостно заорал он, стоило мне переступить порог председательского кабинета. – Молодец! Вовремя приехал. Алексей схватил воспаление лёгких. Полчаса назад отправил его в Рамешки. Принимай трактор. Будешь возить молоко.
Я обрадовался не меньше преда. Лучшее, на что мог я рассчитывать – пахать яровые. Но самое реальное – торчать на стане и ремонтировать раздолбанный тракторишко.
И вдруг – этакое везенье. Возить молоко – фартовая работа. Свободного времени навалом и внакладе не останешься. Всегда «сыт, пьян и нос в табаке». Хотя курить я бросил, когда женился во второй раз.
– Ну, Николашка, – продолжал пред, – быстренько располагайся и – за дело. Пора везти молоко.
Я ничуть не удивился председательской прыти: не первый раз в колхозе. Я даже не поинтересовался, кто повёз бы молоко, не окажись я под рукой, а молча развернулся и направился к двери.
– Стой! – прогремел сзади хриплый бас.
Я послушно остановился и вопросительно посмотрел на преда. Он озабоченно тёр обширную лысину.
– Ты куда собрался? – спросил он у меня.
– В общагу. Куда ещё?
– Вишь, дело какое, – забормотал пред, неуверенно поглядывая на меня из-под круглых допотопных очков. – Не стоит идти в общагу.
– Почему?
Было чему удивиться. Общага наша, заводская. Я сам и строил её двенадцать лет назад.
– Вишь, дело какое. – Пред явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Там у меня живут шабашники. Они подрядились ферму отремонтировать.
– Ну и что? Сколько их?
– Семеро. И баба. Жена старшого, – уточнил пред.
– Эка невидаль. Нас там умещалось двадцать человек.
– Вишь, дело какое. Они выселенцы. Ну, со сто первого километра. Самый молодой и тот девять лет отсидел. Никто не захотел взять их к себе. Вот и пришлось занять ваше общежитие. Мужики ничего. Смирные. Но, – пред многозначительно поднял указательный палец вверх, – бережёного Бог бережёт.
– А ребята приедут? Куда им деваться?
– Когда ещё приедут. Придумаем что-нибудь.
– Ладно, а мне куда?
– Давай к бабке Марье. У неё как раз постоялец живёт. Плотник. Матвеевым дом перебирает. Вдвоём вам будет веселее.
Бабку Марью я знал не хуже остальных жителей села и ничего не имел против неё. Я вновь дёрнулся к двери, но пред опять остановил меня.
– Вишь, дело какое. – Председатель старательно откашлялся и, сняв очки, невинно заморгал короткими белесыми ресницами. – Федотыч, бабкин постоялец, тоже из этих… двадцать восемь лет в общей сложности. Но ты не бойся, он не молодой уже. Пятьдесят восемь, как-никак.
– Чего мне бояться? Всяких видывали.
– Ну и ладно, – облегчённо вздохнул пред. – Дуй к бабке Марье, разгружайся и – на трактор. А то молоко закиснет
Последние слова он кричал мне вдогонку. Я не меньше преда был заинтересован в том, чтобы заполучить трактор. Всё не верилось в свалившуюся на меня удачу. Я успокоился только тогда, когда сделал последний рейс и, поставив «свой» Беларусь у дома бабки Марьи, рассовал по карманам честно заработанные «красненькие» (за бидон сливок) и вошёл в избу.
За кухонным столом сидел щупленький мужичок, (но выбрит чисто, ни разу не видел его небритым) и деревянной ложкой неторопливо хлебал жирный борщ из большой эмалированной миски. Рядом с миской стояла початая бутылка водки.
Мужичок равнодушно окинул меня холодным взглядом глубоко запавших серых глаз и, плеснув из бутылки в стакан, заткнул горлышко бумажной пробкой. Выпил водку и опять принялся за борщ.
В одну харю жрёшь. Ладно. Плакать не будем.
Я открыто поставил на стол одну «красненькую» и позвал хозяйку.
– Баба Марья, давай по стаканчику.
– Давай, – не стала чиниться хозяйка. – Это кто? Веденеевы?
– Веденеевы.
– Мне-то привезёшь?
– Привезу.
Грех обидеть бабку. Опять же огород. Закусить чем-то надо?
х х х
С Федотычем отношения не сладились. Возраст тому виной (двадцать лет разницы) или характерами не сошлись, не знаю. Я люблю поговорить. Особенно, когда выпью. А Федотыч – себе на уме. Всё молчит да смолит папироски. Стоит мне рот открыть, так зыркнет, что всё вылетает из головы. Забываешь, что хотел сказать. Ну его.
Но плотник он был отменный. От Бога. Страшно было смотреть, как Федотыч работал. Топор, казалось, прирос к его рукам. Чего он им вытворял. Одно слово – мастер.
Пил он регулярно, но понемногу и никогда не напивался. Хлопот с ним не было. Насчёт семьи ничего не знаю. Но если учесть, сколько Федотыч отсидел, то вряд ли у него кто имелся.
Совсем другие люди были шабашники. Крепко пили мужики. И если они при этом работали, и не перерезали друг друга, и в деревне вели себя аккуратно, то заслуга в том исключительно их старшого. Я так и не узнал его имени, да никто не называл его иначе. Старшой да старшой. Здоровый был мужик. Метра два, не меньше. И вес соответствующий. Зато боялись его шабашники. Стоило ему показаться, вмиг становились шёлковыми. Куда гонор девался. И не пил старшой. В рот не брал.
Я возил в общагу молоко и как-то прижился там. Дома что ли сидеть, как красной девице, да играть с Федотычем в молчанку? Вот я и повадился к шабашникам. Парни молодые, холостые, весёлые. Опять же «красненькие». Одному пить – сопьёшься. А с бабкой Марьей – небольшой интерес.
Ближе всех я сошёлся с Геной. Он был самый молодой и отсидел меньше всех. Парень простой, незлопамятный. Как говорится, душа нараспашку. С ним мы и приговаривали «красненькие», после чего отправлялись к дачницам.
Но, если честно, совсем не из-за Генки и дачниц торчал я у шабашников, как привязанный, а исключительно из-за стряпухи. Зинули. Так звали жену старшого.
Вот это баба! Сколько лет прошло, а, как живая, перед глазами. Стоит и улыбается. Всяких баб я перевидал, но ни одна не умела так улыбаться.
Да разве дело в одной улыбке?
Она была хохлушка, и глаза у неё были самые хохлацкие: цвета спелой вишни и такие ласковые, что хоть в петлю лезь.
Чего уркам так везёт на баб? Самые фартовые всегда у них. Старшой семнадцать лет отбухал. Когда успел подцепить Зинулю? Ведь она была много моложе его. Где снюхались, кто кого откопал – не ведаю.