Розмысл царя Иоанна Грозного
- -
- 100%
- +
Лицо царя вспыхнуло.
– Дай-кась поглазеюсь аз в басурменово умельство!
Вздрагивающие пальцы охорашивающе забегали по растрепанным усам и бороде.
Но чем дольше гляделся Иоанн в зеркальце, тем угрюмее сходились брови и блекли глаза.
– Нет, где уж нам женихаться! – печально свесил он голову и выронил из рук зеркальце.
Годунов возмущенно вскочил.
– Ты что же, преславной?! В полсотни с малым годов уже и не женихаться?! Да ежели что… да ежели Бог даст – засохнут коросты на тебе, любой молодец позавидует велелепию лика твоего пресветлого!
Царь невольно выпрямил спину и молодцевато прищелкнул.
– Да оно, ежели на то пошло, и впрямь полсотни с малым – не великая еще кручина.
Он неожиданно громко окликнул Евстафия. Протопоп сейчас же появился у двери.
Грозный поманил его пальцем и уставился с верой на образ.
– Не утешение ли от Господа сия весть аглицкая?
Духовник, не поняв, осклабился:
– Аль не услышит Господь усердных моих молений?!
Истомно потянувшись, Иоанн улегся в постель.
– Ежели с агличанкой побраться, – раздумчиво протянул он, – быть в те поры Русии…
– В торгу великом со басурмены! – торжественно досказал Борис.
Евстафий неодобрительно покачал головой.
– Дозволь, преславной!
– Сызнов канонами потчевать будешь?
– Не положено православным при женах здравствующих жених…
– Прочь!
Едва духовник шмыгнул в сени, царь привлек к себе Годунова.
– Ни единый, опричь тебя, не разумеет заботы моей.
И точно оправдываясь перед собой:
– Господь-то все зрит…
* * *Всю ночь провел Грозный с пятой женой своей, Марией Нагой.
Давно уж Мария не видела мужа таким заботливым, нежным и ласковым. Изо всех сил стремясь поддержать доброе настроение царя, она в то же время зорко следила за каждым его движением и порывом, тщетно стараясь понять, искренен ли он или прикидывается.
Под утро Иоанн вдруг закручинился.
Царица робко прижалась к его груди.
– Не уйти ли, мой милостивец? Не опостылела ль аз тебе за долгу ночь?
– Куда? Куда идти тебе… – мягко погладил он ее теплую щеку. – Куда идти, ежели всюду вороги нас стерегут?
Его голос зазвучал туго натянутой струной:
– Замышляют противу нас с тобой, Машенька. Да и не токмо нашего живота ищут, но и младенца безвинного Димитрия сулят смертью извести.
«Вот она, ласка его!» – подумала с тоской Мария и чуть отодвинулась.
Царь любовно заглянул в ее глаза.
– Ты не тревожься. Аз все надумал. Покель жив, волос не упадет с головы твоей.
И вкрадчиво:
– Порешил аз схоронить тебя со Димитрием до времени в Угличе…
* * *До заставы провожал Иоанн жену и сына.
С умилением следили советники и стрельцы за тем, как царь, едва сдерживая рыдания, срывающимся голосом благословил в последний раз отъезжающих.
Уже колымаги скрылись за лесом, а Грозный все еще, заломив руки и поддавшись туловищем вперед, продолжал с надрывом взывать в пространство:
– Господи! Сбереги! Наипаче помилуй плоть и кровь мою, Димитрия младенца!
В первое же воскресенье царь пожелал принять в Кремле аглицких гостей.
Советники с утра обрядились в лучшие свои одежды.
Стрельцы завалили приемный терем ворохами соболиных, росомашьих и бобровых шуб, куньими шапками, слитками золота и блюдами, полными драгоценных камней.
Царь сидел на высоком дубовом кресле и, выслушивая приветствия, небрежно перебирал в руке изумрудные четки.
Когда толмач кончил, – старик-англичанин, не выдержав, склонился над золотым слитком.
Гордая улыбка чуть шевельнула морщинки на лбу Иоанна.
– Ты поведай ему, – подмигнул он толмачу, – что злата у нас, яко листьев на земли в лесу по осени: тако и треплется под ногами.
И, наклоняясь к гостю, по-детски причмокнул:
– Ударишь челом, аз для потехи Москву всю златым мостом покрою.
Выслушав толмача, англичане, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, с сугубым вниманием принялись разглядывать выставленное на показ добро.
Борис поклонился Иоанну:
– Не упрел ли ты, преславной? Разоблачился бы!
Не дожидаясь согласия, он снял с приподнявшегося молодцевато Грозного две шубы, верхний кафтан из обьяри, другой – из тафты, с золотом и алмазами, третий – из голубого атласа, с хризолитами и рубинами, и четвертый – алый, шелковый, с яхонтами и сапфирами.
Старик-гость что-то шепнул соседу.
Царь насторожился:
– Никак, сдается, про варваров помянул басурмен!
Толмач схватился за голову:
– И в думке не было, государь!
Но Иоанн гневно толкнул толмача посохом и жутко уставился на Бориса.
– Не впрямь ли языки правду болтали, будто басурмены варваром меня обзывают?
Борис умоляюще сложил руки.
– А ежели и правда, – не гневайся покель. Не то придут гости в землю свою, королеве чего доброго лихо про тебя наболтают, царь.
Грозный сразу стих и уже милостиво похлопал толмача по плечу:
– Аз ведь без умыслу…
Перед тем как отправиться в трапезную, царь вдруг засуетился:
– Эка память стала!.. Кликни-ко, Друцкой, золотаря, покель сызнов из головы вон не ушло!
В сенях он передал золотой слиток давно поджидавшему умельцу и строго погрозился:
– Токмо допрежь того, как блюдо будешь творить, за весом в оба глазей. Сам ведаешь, что все русийские мои – воры!
Старший гость добродушно хихикнул:
– А и вы, ваше величество, русийской!
Грозный сдвинул брови:
– Кой аз русийской! Русийские – варвары, а мои предки были германцы!
А про себя злобно подумал:
«Показал бы аз тебе, басурмен, кой аз германец! Отведал бы ты моего русийского кулака!»
Во все время пира царь старался держаться как можно ласковее с чужеземцами и ни на мгновение не выдал лицом невыносимой боли в ногах и пояснице.
Вечером, когда гости ушли, он беспомощно упал на руки Годунова.
– Извели меня те басурмены!
Его унесли в опочивальню.
Кремль точно вымер, утонув в гробовой тишине.
Иван-царевич примостился рядом с Борисом на края постели и, затаив дыхание, следил за корчащимся от болей отцом. Федор стоял сумрачно у аналоя.
– Аль по благовесту погребальному стосковался? – неожиданно лязгнул зубами больной.
Царевич вздрогнул и отступил к двери:
– К венцам, батюшка, положены смехоточивые благовесты, а не погребальные.
И, опускаясь на колени:
– Покажи милость, поставь меня сызнов набольшим на твоей свадьбе.
Иван схватил брата за ногу и, как кутенка, оттащил к порогу.
– Ты у Собакиной, ты и у Анны Колтовской набольшим был!
С теплой улыбкой Грозный следил за детьми.
– Не брани, Ивашенька, его. Поставил бы аз тебя набольшим, да противу канонам то: не можно тебе по втором браке твоем.
Царевич вдруг освирепел:
– А сам-то ты по канону?! Пять раз венцы принимал!
– Молчи, Ивашка!
Чуя беду, Борис торопливо встал между спорящими. Иван с силой оттолкнул советника и затопал ногами:
– И не примолкну! И то в счет не беру Васильчикову да Мелентьеву, да и колику силу еще невенчанных!
Забыв о боли, Иоанн кошкой прыгнул на сына. Царевич изловчился и выскочил в сени.
– Пиши! По всей Русии абие весть возвести! – задыхаясь от гнева, вцепился Грозный в горло Годунова. – Федьке стол свой отдаю. А его – в послушники! В чернецы!
* * *Тоскливо длились кремлевские дни. Как в стане, готовом к бою, кишели сени и двор вооруженными с головы до ног дозорными.
Иоанн запретил проходить кому бы то ни было по хоромам без разрешения Бориса. Сам он перестал показываться на людях. В каждом шорохе и случайном взгляде близких чудились ему лихие замыслы и лицемерие.
Часто тишину ночи раздирали смертельные стенания и крики царя, осаждаемого толпой жестоких призраков. Весь в холодном поту, он судорожно грыз гнилыми зубами подушку, отбивался ногами и руками от невидимых ворогов и с ужасом чувствовал, что гибнет.
Евстафий не отходил от больного, исступленно кропил стены свяченой водой, дул и плевался, изгоняя из опочивальни бесов.
Длинные пальцы царя шарили в воздухе и, беспрерывно сжимаясь в кулаки, так хрустели, как будто прожевывали чьи-то кости.
– Преславной! – стонал время от времени духовник. – Опамятуйся!
Измученный страшной борьбой, Иоанн наконец забывался в тревожном полубреду.
И снова напряженная тишина висла над черным Кремлем, каменными изваяниями стыли перепуганные дозорные, и серым пятном колебался распластавшийся на полу перед образом протопоп.
Утром, после молитвы, Грозный задавал Годунову один и тот же неизменный вопрос:
– Надумали ль те басурмены?
Борис обнадеживающе улыбался:
– Надумают, государь! Где им еще для королевны жениха пригожей сыскать?
Но однажды в опочивальню пришел Друцкой и, остановившись у двери, закрыл руками лицо.
– Аль лихо?
– Грамота, государь, была басурменам от агличанки!
Иоанн с показным спокойствием поиграл бородой и уставился в подволоку.
– Ну а в грамоте что?
– Сказывает агличанка, будто во младости еще пребывает королевна. И надумала в девках покель ее еще держать.
И, отвесив земной поклон, бочком выбрался в сени.
Чтобы избавиться от охватившей все существо гнетущей пристыженности, Грозный приказал подать вина.
Захмелев после первого же глотка, он обнял Ивана-царевича и погляделся в зеркальце.
– Ну како стерпеть тут?
– А ты, батюшка, пренебреги!
– Аль уж аз непригож стал? Аль недостоин агличанки богопротивной?
Царевич сочно поцеловал руку отца.
– А ты им, батюшка, в отмест за охальство – ни гривенки щетины, а ни вот эстолько чего другого!
И уверенно:
– Токмо кивни – стрелой под нози твои наикрасные боярышни кинутся.
Иоанн прищурился перед зеркальцем, пятерней расчесал реденькие волосы свои и обиженно надул губы:
– А?! Каково! Аз девки недостоин басурменской!
Взгляд его упал на ухмылявшегося Федьку Басманова.
– Ты! Твои то козни!
И бросил в опричника зеркальцем.
Звонко расхохотались осколки, рассыпавшись по полу.
Глава двенадцатая
Всюду басурмены переходили в наступление.
Разоренные холопи с украйн тучами убегали на Волгу и Дон.
Не раз Иоанн твердо решал принять на себя воеводство над ратью, но тяжелая болезнь крепко приковала его к Кремлю.
Страна осталась почти без чужеземных умельцев. Часть рудознатцев, золотарей и розмыслов ушла в свои земли, часть вымерла или, заподозренная в израде, погибла в темнице. О приезде же новых нечего было и помышлять: ливонцы не только никого не пропускали в Московию, но и прилагали все силы, чтобы переманить к себе уцелевших.
Языки каждый день докладывали царю через окольничих о злых кознях чужеземцев.
Грозный в бессильной злобе вымещал гнев на близких.
– Продались басурменам! Недолог час и царя своего предадите.
В Покров день царь узнал, что какие-то люди сожгли привезенную из Польши типографию.
Объезжий голова получил приказ немедленно найти виновных.
Следы привели к монастырю. Заподозренных монахов приволокли в Кремль.
Царь пожелал присутствовать лично на опросе преступников.
Во время пытки один из монахов обернулся вдруг к Алексею Басманову:
– Аль за себя радеешь?!
И, извиваясь от боли, крикнул в лицо Иоанну:
– Нас, малых людишек, изводишь, а не чуешь израды, что змеей на груди твоей таится.
Грозный тотчас же ушел из застенка и заперся с Иваном-царевичем в опочивальне.
Притихшие было страхи проснулись с удесятеренной силой.
– Сызнов израда! От младости моей до сего часу, Иваша, таится она у меня за спиной.
Царевич прижался к плечу отца.
– Не томи ты себя думкой черною. То мних, может, потварь возвел на Алексея, чтобы в отместку за пытки тебя душевной пыткой извести.
Царь упрямо затряс головой.
– Ходит! За спиною таится!
Иван раздраженно вскочил.
– Токмо меня баламутишь! Сам-то аз извелся!
– Извелся?
– Извелся!
Иван пытливо поглядел на отца.
– Параскева на сносях, а…
Грозный не дал ему договорить:
– То не кручина. То Богом положенная стать бабья! Пускай ведуньи кручинятся!
Царевич сжал кулаки.
– Прознать бы! Токмо прознать бы, по-божьи ль она аль по Евдокиину?
Грозный отвернулся к киоту. Взгляд царевича тупо уставился на согнутую спину отца.
– Батюшка!
Царь чуть повернул голову и смущенно поглядел на сына.
Страшное подозрение прокралось в душу Ивана.
– Чудно мне, батюшка, что был ты немалое время велико ласков с моей Евдокией, а под остатние дни не в меру с нею гневен.
– Ты к чему клонишь?!
– К тому же.
И с мольбой:
– Дозволь уйти!
Грозный покорно пропустил сына в сени.
* * *Скучно и боязно было в опочивальне царю, хоть и полны были сени дозорными и из соседнего терема неумолчно доносился мягкий голос Бориса.
Иоанн поднялся с постели и просунул голову в дверь. Советники торопливо вскочили с лавки. Басманов, стараясь скрыть в застывших глазах ужас, подполз на коленях к царю.
– Недобрые вести, преславной! – тихо выдохнул он, чтобы отвести разговор о себе.
– К добрым-то вестям мы с младости не приобыкли, – с ледяным спокойствием обронил царь.
Годунов стал впереди Басманова.
– Сказывают, преславной, что явился в Диком поле могутный казак-разбойник, по прозвищу Бабак.
– Ну!
– Набрал тот Бабак казаков из Черкас, Канева, Браславля да с Волги и Дона великую силу.
– Ну!
– И со споручники свои, со разбойники, Карпом, Андрушом, Лесуном да Белоусом, не дает проходу караванам крымских и турских торговых гостей, что с нами торг торгуют.
Царь напряженно слушал советника. В мозгу то зрели смелые планы, и тогда в глазах вспыхивали гордые искорки уверенности в себе, то вдруг представлялись в воображении разоренные области, несметные басурменовы рати, неуклонно продвигающиеся к украйнам, – и снова опускались беспомощно руки, и все казалось безвозвратно потерянным.
– Князьям уделы верну! – крикнул он неожиданно. – Пускай ведают, за что бьются!
Борис вытаращил глаза:
– Ты ли молвишь тако?
– Молчи!
Посох угрожающе застучался об пол. Жажда действовать, повелевать, так закружиться в работе, чтобы ни на мгновение не чувствовать себя самого, ураганом ворвалась в душу Грозного.
– Отныне аз воеводствую! Един!
Он бессмысленно заметался по терему, опрокидывая все на пути. Какой-то страшный огонь сжигал его и властно подбирался к мутнеющемуся рассудку.
– Коня! Малюту!
И вдруг, беспомощно зашатавшись, замертво упал.
Отлежавшись в постели, Иоанн изумленно приоткрыл глаза и так поглядел на Басманова, как будто впервые за всю жизнь увидел его.
На землистое лицо легла примиренная улыбка.
– Борис!..
– Что, мой преславной?
– Ты здесь, Борис?
– Подле тебя, мой царь!
Грозный подложил ладонь под щеку и мечтательно уставился в стрельчатое окно.
– Здравья бы мне. Поглазеть, что у меня на Арбате, на улице опришной. Со кречеты да аргамаки позабавиться маненько.
Басманов с песьим умилением приподнял голову.
– Будут и кречеты и аргамаки. Дал бы токмо Господь здравия тебе.
Незримая усмешка чуть шевельнула усы царя. В глазах засветились лукавые искорки.
– Да что нам сетовать! Зальем мы тугу вином да скоморошьею потехой! – И вскакивая с постели: – Пир пировать!
* * *Поздней ночью, оставшись наедине с пьяным Федькой Басмановым, обряженным в сарафан, Грозный нежно спросил:
– Аль и впрямь люб аз тебе?
– Люб, государь! – тупо соображая, заворочал непослушным языком опричник.
– А ежели б израду нашел, – како бы поступил?
– Своего живота лишусь, государь, а израды не попущу!
Грузно опираясь на посох, царь вышел в соседний терем и поманил за собой Федьку.
– Глазей!
На полу, упираясь затылком в порог, раскатисто храпел Алексей Басманов.
Иоанн заложил одну руку в бок, другой мягко поглаживал пыжившийся клин бороды.
– Про пожар небось слыхивал?
Жуткий холодок царапнул спину опричника и заиграл корнями волос, сразу выгнав из головы хмель.
– Избави, царь!..
Грозный, не торопясь, с каким-то нечеловеческим наслаждением, достал из-за пазухи нож.
– В сердце… ге-ге-ге-ге… Израду – в сердце!
– Избави, царь!..
Две искорки застывших зрачков колюче впились в обезумевшие глаза Басманова.
– В сердце! Ге-ге-ге-ге…
Вздрагивающая рука угрожающе потянулась к горлу опричника.
– Коли!
Точно в бреду, принял Федька нож от Грозного и пырнул им в грудь отца.
– Да и ты, пес, за ним беги! – побагровел вдруг царь и, с бешеной быстротой выхватив нож из груди убитого, полоснул им по горлу Федьку. – Опостылел!
Хихикающий смешок угрожающе рос, наполнил терем грохочущим хохотом и разлился по хоромам звериным воем.
– Царь! Преславной царь! – взывал тщетно прибежавший на шум Годунов. – Опамятуйся, царь!
Грозный неожиданно оборвал хохот.
– Убрать!
И, торопливо утирая руки о полу кафтана, попятился к опочивальне.
* * *Гостинодворцы пришли с челобитной к царю.
– Разор, государь! Дыхнуть Бабак нам не дает! Все пути торговые занял, разбойник!
Заблюда трижды перекрестился на образ и с опаской поглядел на царя.
– Дозволь!
– Реки!
– Слух идет – Вяземской-князь с Куракой-Унковским и Темкиным под короля Литовского надумали отдаться.
Пряслов сердито фыркнул:
– По то и Бабаку воля, что чмутьяны с Литвой взяли его под свою окаянную руку.
Рожков отстранил Пряслова и, погрозив Заблюде, пытавшемуся что-то сказать, строго наморщил лоб:
– Не милы нам, царь, князь-бояре, да не обессудь: еще постылей те Вяземской да Унковской.
Грозный жалко усмехнулся:
– Выходит – в земских спасение?
– Да и не в Вяземских!
– Так в ком же?! В ком?!
На другой день, во время сна, были задушены Вяземский, Темкин и Курака.
* * *Иван-царевич по-отцовски приподнял острые плечи и раздраженно махнул рукой:
– Аль при мне блудить тебе несподручно, что все норовишь на охоту меня спровадить?
Параскева обвила руками вздутый свой живот и обиженно вздохнула:
– Извелся ты, господарь, в думках нечистых, а вины аз за собой не ведаю.
Прищуренный взгляд едко скользнул по ее лицу.
– Все-то вы, Соловы, бабы распутные!
И, багровея, больно вцепился в руку жены.
– Не зрел аз нешто, как ты вечор в оконце батюшке кивала?!
Через силу сдерживаясь, чтоб не избить жену, он выскочил в терем брата.
Федор сидел за мраморным столиком и, высунув кончик языка, безучастно пересыпал с руки на руку горсть сверкающих камешков.
В углу, на медвежьей полости, сладко спал Катырев.
Увидев возбужденного брата, царевич потихоньку оттолкнулся к краю столика и, будто вспомнив о чем-то, суетливо подошел к боярыне.
Но Иван не обратил внимания на Федора и, вызвав стольника, приказал подать вина.
Через дощатую переборку слышно было, как Параскева сдушенно стонет и шепчет проникновенно молитвы.
– Блудная девка! – зло скривил губы Иван, вырывая у вошедшего стольника мушерму и ковш.
За окном шептались о чем-то увядшие листья. Небо супилось, собирало угрюмо свинцовые брови свои. Над лесом клубилась грязная ткань тумана. В сенях гулко отдавались шаги дозорных.
Вдруг Иван приложил к уху ладонь.
– Отец! – узнал он шаркающую походку Грозного и дробные постукивания посоха.
И тотчас же из светлицы Параскевы донесся ворчливый голос:
– Ужо недосуг и принарядиться для меня! У-у, мымра!
Параскева застенчиво закрыла руками полуобнаженную грудь.
Неслышно поднявшись из-за стола, Иван на носках подошел к двери и чуть приоткрыл ее.
– Убери ты брюхо кобылье! – уже громко прикрикнул царь.
Сноха что-то забормотала, оправдываясь, и отошла за скрыню.
Слабый голос женщины, смущение ее, вздутый живот, трепетно колеблющиеся груди и нервное дыхание пробудили в Грозном чувство гадливости, непостижимо смешанное с каким-то животным томлением.
Не отдавая себе отчета, он вплотную подошел к Параскеве.
– Бесстыжая! Ты бы еще нагой встретила царя!
Иван ворвался в светлицу.
– Не займай, отец!
Грозный оттолкнул плечом сына и назло ему облапил сноху.
– Отец!
Сведенные судорогой пальцы царевича впились в горло Иоанна.
– Мало девок тебе?! Мало тешился с Евдокиюшкой моей?!
Федор, подглядывавший в щелочку за ссорой, забывая осторожность, прыгнул к брату и оторвал его от отца.
Грозный рухнул на лавку.
– Уйди, Ивашка! – зловеще пристукнул он посохом и налитыми кровью глазами уставился на сына. – Уйди!
– Уйти?! Вас тут оставивши?! – заревел исступленно Иван. – Убей! Убей, а не уйду!
– Молчи!
– И замолчу, коли убьешь! – Царевич рвал на себе рубаху, обдавал отца потоком бешеной пены, дикой руганью и жестоко бил себя в грудь кулаком.
– Убей! А не отдам ее, покуда жив! Будет с тебя! Будет Евдокии да Марфы! Да Анны! Да тьмы безвинных девок!
– Молчи!
– Ан не замолчу! На весь свет кричать буду, како ты и матушку мою, покойную Анастасию, извел!
Грозный вскочил и, отпрянув к стене, сжался так, как будто остановился на краю бездонной пропасти.
– Настасьюшку?! Аз?! Мою пресветлую аз погубил?!
– Да! Ты!
Черный мрак окутал мозг царя.
– Так сгинь же!
С визгом взметнулся посох.
Страшный крик на мгновение пробудил сознание Иоанна, но тотчас же все потонуло в густом тумане.
– Батюшка! Батюшка! Батюшка! – прижавшись к обомлевшей Параскеве, бессмысленно выл Федор, распуская лицо в жуткую улыбку безумного. – Батюшка! Батюшка!
Грозный тихонько опустился на пол. Порыв дикого гнева уже проходил, сменяясь страшным предчувствием.
– Иваша! Сын!
Закрыв плотно глаза, Грозный пощупал рукой воздух.
– Аз кличу тебя, Иваша! Иди же! Аз… аз кличу… Отец твой…
Светлица молчала черным молчанием смерти.
Грозный на животе подполз ближе к двери. Пальцы ткнулись в клейкую жижу.
Затаив дыхание, он отпрянул назад и нащупал посох. С убийственной медлительностью поползли извивающиеся червями пальцы от холодной глади набалдашника к острию.
На мгновение рука замерла у залитого кровью виска царевича.
– Нет, нет! – почти спокойно шевельнул Грозный губами и приоткрыл глаза.
Перед ним, широко раскинув ноги, лежал мертвый царевич. В раскроенном виске торчало медное острие наконечника…
– Нет, нет! Не верю! Иваша! – хихикнул вдруг Иоанн и, сорвавшись, ринулся через темные сени на двор.
– Спасите!..
Точно призрак метался он по ночному Кремлю, с ревом отскакивал от перепуганных на смерть дозорных, бился головой о стены, падал и вновь бежал, гонимый ужасом и безумием, пока не очутился в притворе церкви Иоанна Лествичника.
– Бог! Разверзни преисподнюю! Бог!!!
Глава тринадцатая
– К обедне бы сходить мне, Борис…
Годунов недовольно причмокнул:
– Лежать тебе надо, мой царь.
Но Иоанн не послушался и, кряхтя, поднялся с постели.
Тоненькие руки беспомощно всплеснулись в воздухе и упали на плечи советника. Перед глазами несметными роями золотых паучков вспыхнули нестерпимо яркие искорки. Опочивальня подпрыгнула, закружилась и рухнула куда-то в черную пропасть, увлекая все за собой.
Борис усадил больного в кресло.
– Благовестят никак? – тихо спросил Иоанн, отдышавшись немного, и отставил два пальца для креста.
Прозрачная щека его ткнулась в приподнятый угол плеча. Примятый клин бороды жалко топырился, как будто испытывал боль. Из-под сбившейся на глаза потной пряди пепельно-желтых волос чуть светился стеклянный зрачок правого глаза.
– Вот и песенка вся!..
Губы чуть передернулись в желчной улыбочке.
– Жил, жил человек, и несть человека!
Евстафий высунулся из-за аналоя.
– Не внемли гласу лукавого, ибо не дано человекам ведети об отмеренных Господом днех.
Грозный примиренно вздохнул:
– Чует душа моя… чует свой час.
И, испуганно прижавшись к Борису, застучал дробно перегнившими тычками зубов.
– Боязно… вон она… за спиной… токмо невпопад главу обернуть, и узришь ее… вон она… Борис… боязно мне…
Бодрящей струей пролился в мрачную опочивальню торжественный благовест.
Протопоп набожно перекрестился и стал на колени перед аналоем.
Грозный повернулся к оконцу.
Весело кружась в прозрачном воздухе, пуховой периной падал на землю снег. Чуть маячил на золотом кресте церковного купола отдыхающий ворон. На звоннице ожесточенно дергал веревки увлекшийся пономарь.
– Ты бы в постелю, преславной! – предложил Борис, заметив, как темнеет и супится лицо царя.
Иоанн зло впился пальцами в ручку кресла.