Розмысл царя Иоанна Грозного
- -
- 100%
- +
– А в колымажке холст, да колико воску, да ржица.
Данилыч недовольно покрутил носом.
– А холст-то, выходит, твои людишки разбоем у хамовников взяли?
– Что ты, Данилыч!
Тешата повернулся к иконам.
– Прими… Зернышка для себя в избе не оставил… Токмо что для окольничего приберег. – И, отставив два пальца, клятвенно прошептал: – Ежели одюжу боярина, всех людишек продам, до денги[25] тебе принесу, да еще две чети[26] пашни твоих.
Горько вздохнув, недельщик примиренно махнул рукой:
– Ладно уж… Токмо для тебя чем сила будет, ужо послужу.
К вечеру Тешата и Данилыч приехали в город.
У окольничего в избе, низко согнувшись, стоял отказчик из вотчины Ряполовского.
Окольничий пересчитывал сложенные в стопочки деньги. Холоп отвесил земной поклон.
– Не трудись, господарь. Денга в денгу – тридцать рублев.
Но окольничий только зло покрутил головой и продолжал кропотливый счет.
Недельщик взглянул в оконце и замер от зависти и восхищения. Тешата робко терся подле холопей, перетаскивавших из колымаги в подклет гостинцы.
Стрелец просунул голову в полуоткрытую дверь:
– Боярского сына приволокли.
Не отрываясь от денег, окольничий приказал позвать недельщика.
Данилыч шагнул через порог и сочно причмокнул.
– Ты бы подсобил, Данилыч, чем зря глазеть. – И, с таинственною улыбкою: – Слюни-то подбери. Чай, и тебе доля тут полегла.
Покончив со счетом, окольничий выделил несколько стопочек для недельщика, а остальные сгреб в мешочек и хлопнул в ладоши.
– Веди подьячего и сына боярского, – бросил он сонно появившемуся у двери стрельцу.
Заломив больно руки, слушал Тешата, как читает подьячий ссудную запись. На его выпуклом лбу проступил крупными каплями пот. По короткой шее вертляво скользила вздувшаяся синяя жила.
– Повинен ты в том, что по сроце не вернул ссуду князю-боярину.
– Облыжно, осударь, оговорил меня тот Симеон. Николи ссудной кабалы мы с ним не писали.
Подьячий хихикнул в кулак и неожиданно плюнул в лицо Тешате.
– Не вели печенегу[27] бесчестить меня!
Стрелец и отказчик схватили Тешату за руки.
Окольничий топнул ногой.
– Ежели перстом шевельнешь, в железы обряжу!
Подьячий обиженно сморщился.
– Бесчестить честного можно. А сей по делом своим, яко та блудница. Глаголет же мудрость: плюй в очи блуднице, она же рече: се в очесах моих плювия[28] Божия.
Пришибленный взгляд сына боярского тщетно бегал по лицам, ища защиты. Но никто не обращал на него больше никакого внимания. Взоры всех были устремлены на подьячего, выводившего на твердой волокнистой бумаге постановление.
Окольничий, прежде чем подписать грамоту, повернулся к образам и прочел молитву. Остальные молча перекрестились. Тешата стоял, прислонившись бессильно к стене, и ждал решения. Точно продолжая молитву, в один скорбный лад, окольничий объявил, что с должника взыскивается вся ссуда с приростом.
Лютый гнев охватил оговоренного.
– Отдай мшел[29], христопродавец! – заревел он и вцепился в горло недельщику.
Данилыч ловким движением вырвался, юркнул за спину стрельца и смиренно опустил глаза.
– Не гневаюсь аз на сего человека за потварь. Се он не от умишка, а от кручины потварит на меня.
В ту же ночь Тешата пошел колымагою на Москву с челобитною.
Но в Москве, в приказе, его не приняли. Изо дня в день приходил он к порогу приказной избы и простаивал там до позднего вечера.
Наконец, над ним сжалился один из подьячих и, отозвав в сторонку, полюбопытствовал, какие привез он с собою дары.
Жалобщик воздел к небу руки.
– Видит бог, все отдал недельщику и окольничему!
Подьячий присвистнул.
Ожесточенно дергая головой, Тешата горячо рассказывал о сотворенной над ним неправде.
Сложив руки крестом на груди, подьячий строго прищурился.
– Да ведомо тебе будет до скончания живота, что всяк окольничий в губе от московского приказа поставлен творить волю великого князя.
Махнув рукою на все, оговоренный вернулся с сопровождавшим его стрельцом в губу.
Окольничий не пожелал слушать его и выслал на двор подьячего.
– Волю аз по обычаю древлему тяжбу нашу с Симеоном разрешить единоборством, – вызывающе объявил Тешата, глядя куда-то в пространство.
– Добро, – похвалил подьячий и оттопырил презрительно губы. – Охоч аз поглазеть, како поборются худородный с боярином.
* * *Тешата продал все, что было в его усадьбе. Однако, подсчитав деньги, он понял, что на них не удастся ему подкупить бойца. Его людишки несколько раз пытались нападать на посады, но их всюду ждала неудача. Стрелецкие головы обыкновенно, из боязни вызвать гнев вотчинника, смотрели сквозь пальцы на грабежи боярских холопей. Тут же они отдали строгий приказ неотступно следить за деревушкой Тешаты и не допускать разбоя.
Пришлось скрепя сердце продать часть людишек и добрую половину земли.
Накануне борьбы оговоренный передал бойцу все свои деньги и ссудную кабалу, по которой обязался выплатить в два года двести рублей.
Боец сунул деньги за пазуху и сжал, как тисками, в своей руке руку Тешаты.
– Не кручинься и веруй.
Он хвастливо выгнул железную грудь и так стукнул ногой, что на голову хозяина упала сорвавшаяся с гвоздя икона и с шумом, точно от порыва буйного ветра, широко распахнулась дверь.
– Не бывало такого, чтоб уж орла одолел!
* * *В Ольгин день торжественно служили попы молебен о даровании победы князь-Симеону.
Сам Ряполовский с женой не поднимался во все время службы с колен и ревниво бил поклон за поклоном.
Перед выходом из церкви боярыня передала протопопу парчовую плащаницу, расшитую ею самой.
– А ну-ка-тко, пускай Тешата такою жертвою пожалует Сына Божьего, – шепнула она с кичливой улыбкой мужу и набожно перекрестилась.
– Пошли, Господи, ворогам погибель.
На лугу, перед палатами Ряполовского, собрались людишки со всех деревень и починков. В стороне, тесно держась друг около друга, неуверенно переминались холопи Тешаты. Посреди луга, на высоком помосте, убранном медвежьими шкурами, на резном кресле работы Выводкова важно развалился князь Симеон. Ниже его уселись двое соседей-бояр, за ними – окольничий, а по краям – дьяк и подьячие.
Бойцы, дожидаясь сигнала, не спускали глаз с тяжущихся.
Едва боярин взмахнул плетью, окольничий вскочил и громовым голосом обратился к бойцам:
– Колико ведомо всем, по обычаю древлему, егда не по мысли кому, каково тяжба в приказной избе утвердилась, дадено тому царевыми милостями соизволение стребовать с того приказу бойцов. И бысть тако: кой боец одолеет, той тяжебщик и прав перед Господом. И положил приказ двух бойцов: Шестака – Тешате, князь же Симеону – Беляницу. А одолеет Шестак – правда Тешаты, а по Белянице – за князем верх.
Непривычный к долгим речам и чувствуя, что весь запас слов истекает, он сдвинул брови и погрозил бойцам кулаком:
– Вы, псы смердящие! Ужо аз покажу! Нелицеприятно, верой боритесь!
Ряполовский во второй раз хлестнул плетью. То же проделал Тешата.
По толпе прокатился нетерпеливый гул и оборвался.
Бойцы схватились. Лица их налились кровью. На бритых затылках багровыми канатами переплелись тугие жилы.
Тешата лязгнул зубами и пробился вперед.
– Кадык перекуси проваленному! Хрясни его по харе богопротивной!
При каждом удачном ударе он подпрыгивал высоко, хлопал исступленно в ладоши и пугал окружающих похрюкивающим хохотком обезумевшего человека.
– Кадык проваленному!
Из-под изодранных красных рубах бойцов проглядывали окровавленные клочья мяса. На изуродованных лицах страшною черною маскою запеклись сгустки крови.
Беляница вдруг зашатался и, вскрикнув, выплюнул сквозь раздувшиеся пузырями губы два зуба.
Шестак уловил мгновение и пригнулся, готовый нанести противнику решительный удар.
Ряполовский схватился за голову. Окольничий подошел к нему и с таинственной улыбкой что-то шепнул.
Но князь, начинавший терять веру, обдал его едкой слюной.
– Да эдак Шестак Беляницу моего одолеет! Да кат вас всех побери, неужто мой мшел мене Тешатинского?!
Дьяк испуганно подвинулся к боярину.
– Не велегласно, господарь, – негоже. – И, с твердой уверенностью: – Не печалься, боярин. Все по чести идет. А знаменье покажу – Шестак абие ниц упадет.
Бойцы катались по земле, тянулись ногтями в глаза, тыкались пальцами в зубы, стремясь разодрать друг другу челюсти. Толпа выла и рокотала, каждым суставом своим подражая движениям бойцов. Казалось, стоило подать сигнал, и все эти возбужденные до последних пределов люди ринутся и на бойцов, и на господарей, не пощадят ни чужих, ни своих.
Симеон потерял остатки терпения. Он отчетливо видел, что Беляница с каждым мгновением задыхается.
– Знаменье! – властно запрыгали мясистые губы его. – Знаменье! Каты!
Дьяк торопливо сбежал с помоста и, вырвав из рук стрельца ведро с водою, облил бойцов.
– Остудитесь, угомон вас возьми! – улыбнулся он, отступая.
Беляница вскочил неожиданно и ударил противника ногой под живот.
Шестак заревел, заметался по кругу и пал на колени.
– Виноват, казни, князь-боярин! – взмолился он, протягивая окровавленные руки в сторону Ряполовского.
Тешата со стоном рухнул наземь.
Симеон ликующе сошел с помоста.
– Одеть его в железы! – приказал окольничий, ткнув плетью в Тешату.
Под бурный смех хозяина и гостей сына боярского уволокли в подвал.
Князь на радостях шлепнул ладонью тиуна по голове:
– Готовь пир пировать да кликни в трапезную боярыню с дочкой.
Глава седьмая
Скованного Тешату уволокли в посад, на торговую площадь, и поставили в одну линию с преступниками, приговоренными к правежу.
Дьяк повернулся к восходу, осенил себя широким крестом и, перелистав судебник, прочел:
«А кто виноват, солжет на боярина, или на окольничего, или на дворецкого, или на казначея, или на диака, или на подьячего, а обыщется то вправду, что он солгал, и того жалобщика, сверх его вины, казнити торговою казнию (бити кнутьем) да вкинути в тюрьму».
Узник понурился и молчал. Дьяк ударил его по лицу кулаком.
– Реки аминь, басурмен!
Лицо сына боярского перекосилось от ненависти.
– Не ведаю в том вины за собой, что боярин облыжно потварь возвел.
Дьяк подал знак и отошел.
Два ката внимательно оглядели батоги, пощупали их так, как гусляр пробует гусли, прежде чем ударить по струнам, и полоснули по обнаженным икрам Тешаты. В то же мгновение зловеще свистнул в воздухе лес батогов.
Горячими жалами впились ремни в ноги людей, поставленных на правеж.
К месту казни не спеша сходились посадские. Они привычно следили за головокружительными, едва уловимыми взлетами бичей и батогов, не выказывая никакого участия к совершаемому, и только когда стоны казнимых становились невыносимыми, немногие незаметно крестились под однорядкою и уходили.
При первых же криках из клетей с веселым гиканьем высыпали полуголые ребятишки. Обгоняя друг друга, спотыкаясь и падая, они неслись по широким, вонючим улицам к торговой площади.
Подьячие расталкивали локтями толпу и пропускали детвору наперед.
– Тако со всяким сотворят, кой кривдой живет, – поучительно обращались они к ребятишкам и многозначительно поглядывали на взрослых.
На краю торга орава подростков затеяла игру в правеж. Толпа позабыла об избиваемых и с наслаждением любовалась потехой.
Шуточные камышовые батоги весело посвистывали в умелых руках и сухо чавкали по ногам.
– Реви! – подбивали посадские.
– Без боли не заревешь! – хохотали подростки.
Мужики бросили на круг горсточку медяков.
Жадно разгоревшимися глазами щупали играющие деньги, но не решались поднять их.
Наконец, выступила небольшая группка ребят.
– Токмо не дюже! – предупредили они, сжав медь в кулачки.
Потешные каты откинули камыш и взялись за настоящие батоги.
– Не дюже! Не дюже! – уже в самом деле ревели избиваемые не на шутку подростки.
Истомившаяся от повседневной скуки толпа надрывалась от хохота.
– Секи на весь мой алтын! В мою голову вали, пострелята!
Дьяки с пеной у рта набросились на ребят и разогнали их.
– Из-за гомону вашего со счету мы сбились, сороки! – И, к катам: – Сызначалу почнемте!
Икры Тешаты разбухли колодами. Отвратительными клочьями висела на них побуревшая кожа. Казнимый не мог уже держаться на ногах; его подвязали к козлам и продолжали порку до тех пор, пока не выполнили полностью положенное число ударов.
К концу обедни пытка окончилась. Бесчувственного сына боярского вновь заковали и уволокли в боярскую вотчину.
Ряполовский, выспавшись, по незыблемому обычаю русийскому, после обеда, приказал вывести заключенного из подвала.
– Изрядно пьян ты, Тешата, коли великое ноги твои имут кривлянье!
И, грозно, холопям, поддерживавшим узника за локти:
– Пустите, смерды, сына боярского!
Тешата зашатался беспомощно и упал кулем под ноги князя.
– А и впрямь добро попировал.
Отступив, Ряполовский шутливо поклонился до самой земли.
– Не покажешь ли нам милость – пятьсот рублев с приростом по чести отдать?
Узник с трудом уперся ладонью в землю и чуть приподнялся.
– Тучен ты больно, боярин! Не разорвало бы тебя от рублев моих.
– На дыбу его!
Короткая шея боярина до отказа втянулась в плечи.
– На дыбу! – И забился в удушливом кашле. Тающим студнем подплясывали обвислые щеки, подушечки под глазами от напряжения взбухли подгнившими сливами, а из носа, при каждом выдохе, с присвистом вылетали и лопались мыльные пузырьки.
Холопи стояли позади, не смея пошевельнуться. Обессиленный князь перевел, наконец, грузно дух.
– Квасу!
Тешату потащили в подвал. Вскоре оттуда донесся сухой хруст костей.
Ряполовский оттолкнул поднесенный холопем ковш и истомно зажмурился.
К нему подошел отказчик.
– Не пожаловал бы ты, господарь, людишек сына боярского к себе на двор согнать?
Боярин погрозился шутливо:
– Гоже бы по чести творить.
Он расплылся в самодовольной улыбке и оскалил желтые тычки зубов.
– Чуешь, хрустит?
– Чую, осударь.
И с трудом выдавил на лице угодливую усмешку.
– Были бы косточки, а хруст для тебя, князь-боярин, завсегда обретется.
Симеон расчесал короткими пальцами бороду, взял ковш и, гулко глотая, опорожнил его.
– Погожу, покель сам в ножки поклонится! – нарочито громко крикнул он, чтоб было слышно в подвале, и, заложив за спину руки, пошел вразвалку к достраивающимся хороминам. – Бери, дескать, все с животом[30], токмо помилуй! Ху-ху-ху-ху!
Васька встретил боярина, распластавшись на крылечке, подле сеней.
– Скоро ли, староста, палаты поставишь?
Выводков поднялся с земли.
– Почитай, готовы без малого. – И, сделав движение к хоромам, согнулся дугой. – Не покажешь ли милость на кровлю взглянуть?
Ряполовский поднялся по винтовой лесенке на кровлю. За ним скользили тенями спекулатарь и староста.
С нескрываемым восхищением любовался князь шатрами-башнями, осторожно ощупывая причудливую резьбу по углам.
Рубленник скромненько потупился.
– С благословения твоего, господарь, сведем мы шатры бочками да окожушим решетинами мелкими.
– Роби, како помыслишь.
Они прошли в терема. Староста с каждой минутой все более смелел, забывая разницу между своим положением и боярским, и держался почти как равный.
– Тут, в чердаках[31], мы окна сробим. А для прохладу твоего – гульбища[32], балясами огороженные. Таки, князь, хоромины будут – малина!
Уходя, Симеон милостиво протянул старосте руку для поцелуя и, сосредоточенно уставившись в небо, тупо обдумывал, какой бы подать холопю, хотя бы для видимости, совет. Он уже начинал сердиться и, чтобы как-нибудь вывернуться, топнул ногой.
– Все ли упомнил?
Едва скрывая презрительную усмешку, Выводков отвел лицо и приложил руку к груди.
– Все, господарь.
Князь неожиданно щелкнул себя по лбу и сразу заметно повеселел.
– Эка, упамятовал! Ты прапорцы[33] сроби на краях чердачных!
Рубленники кончали работу. Завидя боярина, они дружно упали ниц.
Князь устало спустился в подклет.
– А пошто скрыни не сроблены?
Староста собрал морщинками лоб.
– Ни к чему скрыни холопям.
– Хо-ло-пям?
Глыба живота Ряполовского ходуном заходила от смеха.
– Смердов хоромами жаловать?!
Чувствуя, что вместе с нарастающим раздражением к груди подступает порыв кашля, боярин присел на чурбак и осторожно, открытым ртом, вобрал в себя воздух.
Спекулатарь бросился из подклета и тотчас же вернулся с ковшом, полным кваса.
– Испей, господарь!
Симеон пригубил ковш и натруженно встал.
– Завтра же скрыню поставить!
Невеселый шел Васька в починок. Сиротливо болтался за спиною оскорд и глухо звякали на поясе большие ножи.
Клаша поджидала рубленника на огороде. Он присел на меже подле девушки и закрыл руками лицо.
– Об чем ты?
Выводков согнул по-старчески спину.
– Зря палаты те ставлю…
Голос его задрожал и оборвался.
– Аль не любо боярину?
При упоминании о Ряполовском рубленник точно очнулся от забытья и, вскочив, неожиданно разразился жестокой бранью.
Клаша гневно рванула его за плечо.
– По костре стосковался?
Он грубо ее оттолкнул.
– Спалю, а тамо пускай со мною творят, чего пожелают!
Ткнувшись подбородком в ладонь, девушка молча пошла к избе отца. В склоненной на полудетское плечико голове ее, в медлительности шага и чуть вздрагивающей, точно от скрытых рыданий, спине, в тонких изломах всей стройно вылепленной фигурки было что-то до того скорбное и умильное, что у Выводкова, помимо воли, сразу растаял гнев.
– Клаша!..
Лицо его вытянулось и потемнело. Пальцы судорожно щипали русый пушок бороды.
– Не гневайся на меня, бесноватого!..
И, двумя прыжками догнав девушку, благоговейно приложился к шелковому завиточку, непослушно выбившемуся из-под холщовой косынки.
– Не гневаешь ты меня, а кручинишь.
Васька уселся на землю и привлек к себе слабо упиравшуюся Клашу.
– В подклете-то не людишкам быть, а казне. Эвона, како князь обернул.
Она безразлично пожала плечами.
– По моему бы, по девичьему умишку, не все ли едино, где холопю голодную ночь ночевать?
Выводков растерянно захлопал глазами. От простых и спокойных слов девушки ему стало вдруг как-то не по себе.
– А и впрямь, – глухо вытолкнул он из груди, – подклет аз подгонял под хоромины, а пузо холопье не сдогадался замуровать.
– И не кручинься, выходит.
Они умолкли, задумчиво уставившись в тихие сумерки. Над головами неслышно закружилось воронье и устало облепило серую тень придорожной черемухи. Сквозь раскинутый по небу прозрачный покров там и здесь желтыми бабочками ложились звезды.
– Ишь, добра колико! Чать, всю губу прокормишь горохом тем, – болезненно усмехнулся рубленник.
– Грезится тебе, Вася!
– Кой грезится! Ты поглазей, колико пораскинуто в небе золотого горошку.
Клаша укоризненно покачала головой и незло пожурила:
– Охальник ты!
Над вздремнувшим ручьем мирным стадом овец клубился туман. Из-за леса, шурша примятой травой, подкрадывался влажно вздыхающий ветер.
– В избу пора, – поежилась от сырости девушка.
Васька неохотно поднялся.
– Пошел бы аз в лес, да николи не обернулся сюда.
Она ласково прижалась к нему.
– Аль попригожей место сыскал?
– И сыщем! Неужто с тобой доли не сыщем?
И, снова усевшись, Выводков спрятал голову у нее на груди.
– Возьмем мы с тобою на Волгу путь. Слыхивал аз, живут там холопи при полной волюшке да веселье.
Клаша перебирала длинными, тонкими пальцами, пропахнувшими землей и свежей зеленью, его шершавые кудри и о чем-то мечтала.
– Чуешь, девонька?
– Чую, Васек… Токмо… с отцом како быть?.. За нас с тобой забьет князь отца-то…
Васька присвистнул:
– Како, выходит, ни кружи, а дале курганов-то этих нету нам, холопям, дороги.
Неуверенно, точно рассуждая вслух с самой собой, Клаша предложила вполголоса:
– Нешто прикинуть отца подсуседником к твоим старикам?
Губы Васьки передернулись горькой усмешкой.
– Были старики, да все вышли…
– Померли?
– Мать померла, а отец…
Он махнул рукой.
– Да чего тут и сказывать!..
Но сейчас же горячо зашептал:
– Живали мы под Муромом-городом. А пожгли нас татары, отец, с нужды, закабалил сестренку мою за сыном боярским Колядою. Ну, после того подался со мной в будный стан отец смолу варить да лубья драть. Токмо не вышло: перехватил нас отказчик боярской. А прослышал тот отказчик, что не охочи мы в кабалу идти, а и наказал холопям вязать нас. Тут и грех недалече. Отстоял аз свою волю оскордом. Почитай, от головы отказчиковой и следу-то не осталось.
Клаша передернулась от скользнувшего по душе острого холодка.
– Тако и загубил человека?
– Загубишь, коли тебя, яко волка, норовят закапканить. – Он встал и строго уставился в небо. – Негожий обычай спослал Господь кабалою людишек кабалить.
Не помня себя от ужаса и возмущения, девушка истово перекрестилась:
– Не вмени ему, Господи Сусе… Не вмени ему в грех!
Резким взмахом руки Выводков отстранил ее от себя.
– Нету тут греха перед Господом! Не хулу возвожу, а печалуюсь! Поглазел бы он, показал бы нам милость, на холопей своих!
Из груди рвались полные горького возмущения слова. Он не слушал умолявшую его остановиться девушку и ожесточенно кричал в далекое звездное небо, выкладывая немой пустоте все накипевшее горе.
По дороге поползли какие-то странные тени. Клаша зорко вгляделась в мглу.
– Гомонят… – шепнула она испуганно и припала к меже.
Рубленник взялся за оскорд.
– Никак тятенькин голос? – удивленно пожала плечами девушка.
– Не подходи! – замахнулся староста.
Старик попятился в сторону.
– Онисим аз. Аль не признал? – И, поддразнивающе: – Милуетесь, голубки? А аз упрел, вас, охальников, сдожидаючись. – Он подошел ближе. – Людишки наши в посад задумали путь держать, для прокорма, а вы тут челомканьем кормитесь.
Васька заторопился:
– Коль идти, и мы не отстанем.
Губы старика коснулись уха холопя:
– Отказчик, сказывают, веневской тут бродит. Пытает, не охоч ли кой пойти в кабалу к вотчиннику Михаилу.
Охваченный неожиданным сомнением, рубленник судорожно стиснул в руке оскорд.
– Ужо не Клашу ли ты затеял продать?
Старик зло окрысился:
– Пораскинь-ко умишком, соколик. Хлеба-то второе лето нюхом не нюхали – раз; продавали допрежь зерно алтын за четверть, а ныне князь-бояре положили тринадцать алтын – два, выходит… – Он хлопнул себя по бедрам и сплюнул. – Да чего тут и сказывать. Нешто счесть все недохватки холопьи?!
Выводков пронизывающе взглянул на девушку.
– За тобой, Клаша, молвь.
Она растерянно переминалась, не решаясь высказать свое мнение.
– А ежели отказчик тот девок ищет для опочивален боярских? – с присвистом процедил рубленник. – Ежели на погибель дочь отдаешь?
Онисим перекрестился:
– Чему Богом положено быть, то и сбудется. – И с пришибленной покорностью покачал головой: – Да и не все ли едино, где постелю стелить: в Веневе ли аль у князь Симеона.
– Замолкни!
И Васька упал в ноги Онисиму.
– Бога для потерпи. Дороблю хоромины – челом ударю боярину. Авось обойдется, да отдаст он мне Клашеньку без греха…
Обливаясь слезами, Клаша припала к сухой руке отца:
– Перегодил бы, отец…
Онисим растроганно прижал к себе дочь.
– Пошто и не перегодить.
Выводков вскочил, сгреб в объятья старика и трижды поцеловал его из щеки в щеку.
Глава восьмая
Лица Тешаты не было видно – оно обросло дремучею бородой. Клочья волос торчали во все стороны, точно утыканные репейником колючки бурьяна. Из черных провалов под мохом бровей мертво проглядывали пустые зрачки. Под железными обручами, туго перехватившими шею и руки, копошились белые зерна могильных червей. Перегнившие остатки потерявшей цвет епанчи обнажали перебитые ребра и бурые язвы на волосатой груди. Узник был прикован к стене и мог двигать лишь головой и едва касающимися земли разбухшими колодами ног.
Каждое утро сына боярского расковывали и волокли в посад на правеж. Трупный запах приводил в исступление катов. Чтобы поскорее избавиться от пытаемого, они озверело били его по икрам и то и дело, будто невзначай, изо всех сил наносили удары по голове.
Наконец, Тешата не выдержал.
– Все отдаю… И себя… и живот… – задыхаясь объявил он пришедшим за ним катам.
Был праздник. Князь собирался в церковь, к обедне. Тиун и полдесятка холопей помогали ему обряжаться.