Зловещее хихиканье в темноте

– Раскопали где-то труп Христа, забальзамировали по передовым технологиям Воробьёва-Збарского и дали играться хорошим детям – чтобы они росли правильными и полезными для общества. Думали, будет конец света, ан нет – Антихрист-то так и не родился! Его мать была современной женщиной – она предохранялась «Фарматексом»! И Змея-искусителя поймали сачком. В сибирской тайге. Посадили в стеклянный ящик и за деньги фотографируют теперь с ним всяких бездельников. А всю его древнюю мудрость из него веником повыбили! И заставили жрать одних только крыс! Бедный Искуситель! Думал ли он, когда соблазнял Еву, что всё это обернётся в конечном итоге против него самого! И будешь ползать ты на брюхе, и прахом червивым питаться!.. – вдруг завыл безумец.

Андреем овладела злоба. На смену испугу, отупению, усталости, вдруг пришла отчаянная холодная ярость. Он поднял пистолет, который до этого безвольно держал в руке, и нажал курок. Выстрел оборвал бредовую болтовню. Андрей отрешённо посмотрел на растекающееся по облупленной стене красное пятно, на перекошенное лицо убитого им человека, а затем развернулся и вышел из домика, Давно наступил день. Несколько тёмных фигур в окружении зелёных жужжащих туч мух, околачивались неподалёку. Заметив Андрея, они с рёвом и ликующими криками спешно заковыляли к нему. Андрей прицелился было, но потом, решив, что не стоит тратить патроны, сунул пистолет за брючный ремень. Огляделся по сторонам – увидел лопату, валявшуюся под скамейкой возле домика. Свирепо усмехнулся, поднял её и, пробормотав себе под нос: «человеку Бог не интересен», направился к трём, торопившемся ему навстречу.

Январь 2000.

ТАМПЛИЕР

Воин печали ждет. Ждет пока…

(Книга Проклятых).

Тот, кто взывает о помощи к силам добра, рискует ничуть не меньше взывающего ко злу.

(Лорис Проказник. Книга Демиургов).

Кто может сказать, о чем думает летучая мышь, совершая свой еженощный полет? Наверняка не о прелестях ночной прохлады, а о вкусных, теплых мошках, которых так приятно хватать на лету…

Так думал я, одиноко бредя по безлюдным изогнутым улицам этого странного города, наблюдая пляску веселых детей ночи в сиреневом свете уличных фонарей. Куда я шел – я не знал. Я не знал и не помнил ничего. Правая рука моя почему-то сжимала тяжелый длинный меч – обтянутая кожей рукоять грелась в ладони, а с блестящего лезвия срывались тяжелые темно-вишневые капли. Они падали с определенными интервалами – в такт моим шагам. Проходя мимо темных подворотен, я прислушивался: оттуда доносились звуки – шепот и, кажется, чье-то рычание. Я видел, как мерцают оттуда чьи-то жестокие глаза. Я вышел на большую, залитую фиолетовым искусственным светом площадь. Там стоял тот, кто ждал меня. Едва увидев его, я сразу понял, что он ждет именно меня. Высокий, с лицом скрытым тенью, в ощетинившихся сверкающими шипами доспехах, он протянул ко мне свой изогнутый на восточный манер меч и глухо, но раскатисто произнес:

– Пройдет время, и пустыни снова станут морями… Вот твоя награда!

И широким взмахом клинка он снес мою голову. Она весело покатилась по булыжной мостовой, звеня надетым на нее шлемом…

* * *

С криком Владимир Николаевич Перов вскочил с кровати, нечаянно двинув локтем жену. От резкого вскакивания в глазах у него потемнело и запрыгали озорные искорки. Шатаясь и держась за сердце, он проковылял на кухню. Проглотил там две таблетки валерианки, запил бутылкой кефира и как будто несколько успокоился. Глубоко, полной грудью, вздохнув, Владимир Николаевич взял с холодильника «Аргументы и факты» и занялся кроссвордом. Спать сегодня он все равно уже не будет.

– Что, опять кошмары мучают? Господи, да сколько можно, да сходи ты уже к врачу. Пусть назначат тебе какую-нибудь психотерапию, – протяжно запричитала заспанная супруга, вваливаясь на кухню.

– Иди спи, – буркнул Владимир Николаевич, вписывая в клеточки слово «коммуникация».

– Ну и черт с тобой. Мучайся со своими кошмарами. Скоро в психушку загремишь, чокнутый!

Шаркая тапками, заспанная супруга удалилась в спальню, и еще минут пять оттуда слышны были проклятия в адрес психов, которые не хотят лечить себе нервы, отравляя жизнь себе и окружающим. Владимир Николаевич потаращился какое-то время в газетные фотографии, пририсовал Жириновскому рога и ослиные уши, потом отправился в спальню.

Кошмары этой ночью больше не приходили.

* * *

Жена разбудила его в семь. Сама она, по своему обыкновению, уже вовсю носилась по квартире под ритмичный грохот из телевизора и занималась сотней дел сразу: жарила яичницу, гладила трусы и болтала, зажав телефонную трубку между костлявым плечом и ухом, с одной из своих подруг. «Жаворонок паршивый», – зло подумал невыспавшийся Владимир Николаевич, отправляясь в ванную.

За завтраком, под бодренькую болтовню жены, он в очередной раз с вялой обреченностью отметил, что их семилетний брак был роковой ошибкой с его стороны. Подумать только! И что хорошего он мог найти в этом суетливом самовлюбленном создании, не желавшем замечать самых очевидных вещей…

Подобные мысли регулярно возникали в его голове на протяжении вот уже лет пяти. Что ж, пять лет – срок более чем достаточный, чтобы сойти с ума, и Владимир Николаевич Перов последнее время действительно чувствовал себя странновато. Особенно эти ночные кошмары, что начались около двух лет назад. Самое обидное было то, что самих кошмарных снов Владимир Николаевич абсолютно не помнил. Раза три-четыре в неделю он вскакивал среди ночи в ледяном страхе и потом долго не мог успокоиться, шатаясь по комнате и тщетно пытаясь понять, чем же именно он напуган. Физически Владимир Николаевич Перов, сорокадвухлетний инженер, был здоров абсолютно – обследование в поликлинике по месту жительства это подтвердило. Участковый терапевт посоветовал Перову обратиться к хорошему психиатру. Перов счел этот совет унизительным. «Нашли психа, коновалы!» – возмущался он дома.

А кошмары между тем участились. Теперь они терзали горемычного Владимира Николаевича каждую ночь. Снотворное больше не помогало. Жене Юлии Андреевне, казалось, дела было до этого немного. Мужа она не жалела. Но те неудобства, что он причинял ей своими воплями и резкими вскакиваниями по ночам, ее возмущали. Она тоже то и дело весьма ехидно говорила о психиатре, и Владимир Николаевич с трудом подавлял гнев.

* * *

Сидя в забитом человеческим мясом трамвае, Владимир Николаевич просматривал свежий номер «Литейских вестей». Погрузившись в чтение увлекательной статьи о славных деяниях местных слуг народа, Перов вдруг с ужасом ощутил, что его клонит в сон. Он испуганно затряс головой, сгоняя морок, и еще пристальнее вперил взгляд в газету, усиленно пытаясь вызвать в себе интерес к содержанию статьи. В этот момент вдруг противно заверещал трамвайный звонок, вагон неожиданно и резко затормозил, толпа в салоне с визгами и криком уплотнилась и синхронно подалась вперед. Владимира Николаевича бросило лицом прямо в спинную ручку переднего сиденья. Боль влетела в голову, и жалостливое старушечье причитание «Батюшки, мужчина убился…» Владимир Николаевич услышал, теряя сознание.

* * *

Это очень неприятное ощущение – когда тебе отрубают голову. Ты разделяешься на две половины – и вот одна половина катится, дурашливо подпрыгивая на булыжной мостовой, а другая несколько секунд стоит, обливаясь кровью, а затем с неприятным стуком падает. И в эти секунды ты чувствуешь себя то головой – глохнущей, слепнущей, кувыркающейся, то безголовым телом с его жалкими попытками сделать что-нибудь для своего спасения. А потом сгущается тьма, но сначала успевает проплыть до боли знакомое видение – казематы с чадящими факелами, ухмыляющийся детина в заляпанном кровью кожаном фартуке, цепи, свисающие с потолка, бледные лица дознавателей.

Это видение заслоняется другим – белый конь, рука в кольчужной перчатке, яростно сверкает под жгучим солнцем топор, обрушивающийся на чью-то загорелую бородатую физиономию… Потом тебе видится огромная площадь, заполненная жужжащей, бормочущей шевелящейся толпой. Чей-то хриплый голос каркает странные слова: «…повинны в многочисленных и ужасных преступлениях против Веры и против Короны… В связях с… И нечестивыми деяниями, коими… И навеки отвратили от себя благодать Господню…» Ты пытаешься выискать в этих словах какой-нибудь смысл, но без толку: слова вроде бы и понятны, но их значение настолько ужасно, что не может проникнуть в твоё сознание. Затем – невыносимый жар, страшная боль, ты кричишь, корчишься, задыхаешься, хвататешь огонь ртом и ноздрями, огонь в горле, в груди и в глазах… Но вдруг – полный покой, и ты видишь нечто, и вспоминаешь, и осознаешь: да, твой Бог, твой Бафомет – вот он! Невыразимыми, выстраданными путями ведет он тебя, словно ребенка, сквозь Тьму и Свет, и ты видишь все, ты взволнован и счастлив. В бесконечном потоке Гармонии несут тебя золотые драконы к самому Центру – туда, где в Сумеречной Цитадели сходятся все дороги Избранных Странников, чтобы снова разбежаться, но уже в иных направлениях.

* * *

Долго отходил Владимир Николаевич от сотрясения мозга, полученного в трамвае. Но самым поразительным было то, что его ночные кошмары прекратились – словно с тем нелепым ударом о поручень в голове Перова разбился какой-то адский ночной телевизор. Может быть, в связи с этим и характер Владимира Николаевича заметно улучшился – вспышки гнева и обидчивости исчезли, будто они и не приходили никогда. К радости жены, Перов стал предупредительнее и терпимее. Словом, жизнь как будто налаживалась.

В пятницу вечером, придя с работы домой и поужинав, Перов, вопреки давней привычке, не уселся вместе с женой у телевизора, а надолго уединился в ванной. Юлия Андреевна решила, что муженьку пришло в голову всего лишь принять освежающий душ, и заботливо крикнула из кухни:

– Не забудь трусы переодеть!

– Не забуду… – буркнуло из-за двери ванной.