Завод Кривогнутых Изделий

–Дозировку я повысить не могу. Иначе это негативно скажется на внутренних органах. Лечить, это… как вы помните…

–Да, помню. И что дальше? Какой план?

–К сожалению, я вам больше ничем не могу помочь. Тот курс, что вам назначен, должен полностью исключить возможность…

Врач не стал заканчивать фразу. Клима в кабинете уже не было.

«Тогда я сам. Я сам».

Климент запрыгнул в троллейбус. В мужчине кипели негодование и беспокойство, которые он пытался скрыть, порождая еще большую взрывоопасность своего поведения.

«РАЗБИТЬ! РАЗБИТЬ БЫ! СЛОМАТЬ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ!»

«Если так продолжится, я могу кому-нибудь навредить. И понести за это наказание. Так мне и надо. Таких, как я, нельзя выпускать в приличное человеческое общество».

-Остановка «Восточный район».

Пройдя несколько кварталов пешком, Гросс выкурил папиросу и потушил ее о мусорное ведро, стоящее при входе в частную медицинскую клинику. Все оно было расстреляно подобными же отпечатками, такими же черно-серыми размазанными точками.

«Все для здоровья и удобства клиентов».

–Здравствуйте, у вас можно сделать МРТ головного мозга? Электроэнцефалограмму?

–Здравствуйте. Да, можно. – Сказала молодая девушка за стойкой, вряд ли обладающая медицинским образованием, зато не обделенная красотой и льстивым взглядом, который должен оставить максимально приятное впечатление об учреждении.

–Это отличные новости. Замечательные. Но у меня есть некоторая просьба. Могу это обговорить с человеком, который непосредственно работает с аппаратом? Врачом?

Просьба прозвучала довольно странно.

-15- ЧТО ЕСТЬ ЧТО -15-

Мадлен поначалу показалось, что выполнение исследовательской работы – явно не ее профиль. Вся эта выглаженная одежда, общение с культурными людьми, получившими достойное образование, а не пьяницы с неполным средним, которым хватало их скромных способностей, чтобы справляться с поставленными задачами.

Однако, на деле все оказалось куда проще.

Китовски прибывала в свой кабинет, расположившийся в новом корпусе, все позже, даже не задумываясь о том, что для того нужно какое-то оправдание. Играл ли свою роль тот факт, что теперь Мадлен занимает пост одного из ведущих руководителей Завода? Вряд ли. Свою гордость она давно уже похоронила под завалами грязной одежды, выкопав могилу им грязными в масле и льялах руками. А потом – просто закрыла дверь, ведущую в ее крохотную коморку. Прошлое – осталось навсегда за этой самой дверью. Гордость – оказалась навсегда ею забыта. Причина опозданий была куда проще: наплевательство, сменившее собою страх. Страх пред выбором, неизбежность часа, когда решения ее определят все.

Среди ее подчиненных оказалась почти дюжина человек: молодые юноши, девушки, даже пара академиков на пенсии, что были способны находить удивительные инженерные и технологические решения, пускай и теряли порой очки на собственном лице.

Каждое утро, – если Мадлен прибывала на Завод до полудня, а не после, – Руководитель Китовски проводила собрание в новеньком кабинете, где объявляла задачи на день. Так работа двигалась куда более четко и быстро, тем более, что поставленные цели были вполне реализуемы за восемь регламентированных часов трудового дня.

–Если вы сделаете то, что от вас требуется – вы получите свои зарплаты. Если не сделаете – получите тоже. Главное – чтобы завтра утром вы вновь пришли сюда. Целые и выспавшиеся. Кажется, все просто, не так ли? В таком случае, нечего попусту тратить время, которое можно было бы провести за сигаретой. Все свободны!

В одном Мадлен не менялась: говорить серьезно она не умела, не хотела – и не стремилась даже научиться.

Специалисты покинули кабинет, на котором расположилась скромная табличка, гласившая: «Отдел исследований. М. Китовски». Скромная – оттого, что истинность не требует подтверждений. Скромная – оттого, что сила ощущается вне своих проявлений.

Точка после «М» – как выстрел в лоб, как завершение оды, как До контроктавы, сыгранное в одну шестнадцатую.

Когда кабинет оказался пуст, Мадлен прошла от небольшого стола, заваленного доверху пособиями и туго перетянутыми папками с документами, к серванту, вместившему в себя ряд чайных и других принадлежностей. За стеклянными дверцами стоял престарелый проигрыватель для виниловых пластинок. Китовски отнесла его к столу и присела в кресло, обшитое белой кожей. Всякий раз, касаясь этой ошеломляющей белизны, она боялась оставить на такой непривычной для нее мебели обидное несводимое пятно, хоть и привыкла, что руки ее нынче чисты. Чернила, острый край выдвижного ящика, плотная бумага конверта, в котором лежит виниловая пластинка – все ежечасно угрожало навредить такому нежному предмету.

Девушка заглянула в нижний отсек стола и стала перебирать пальцами знакомые очертания квадратных бумажных конвертов. Найдя тот, у которого нижний край шершавый, а верхний слегка разошелся по месту склейки, достала конверт и положила пред собой. Наручные часы мешали каждому движению. Да, теперь руководитель Китовски позволяла себе носить часы. Она не рискует разбить их при замене шарового клапана или поцарапать железным настилом полов при проверке уровня масла в аварийных дизель-генераторах.

Щеточка снимает пыль и неизбежную крошку. Игла на круговом лабиринте пластинки: полилась музыка. Не сразу, конечно, спустя несколько мгновений, но она обволокла собой весь объем помещения: как шелковая лента, проскальзывающая легко между пальцев, цветочный лепесток, опадающий от единственного вздоха рядом с бутоном. Густая и неуловимая – как дым.

Мадлен чувствовала, как эти звуки погружаются в нее, становятся ее частью, как она сама становится элементом чарующей композиции. С миной довольства и наслаждения она поглаживала рукой края стола. Туфли-лодочки на высоком каблуке оказались сброшены и остались лежать под столом.

Фортепьяно надрывалось, не в силах сдержать собственной энергии. Казалось, что на нем одновременно играют четыре… Нет… Десять, десять пар рук, одновременно ласкающих и хлестко стегающих черно-белую мозаику клавиш. Уникальная пластинка, изданная чрезвычайно ограниченным тиражом – не больше сотни экземпляров.

Мадлен взяла ручку правой рукой и карандаш – левой. Отодвинув чуть в сторону от себя проигрыватель, близкий к тому, чтобы поделиться с ней кульминацией музыкальной истории, девушка кладет перед собой листок писчей бумаги. Безызвестные исполнители не станут держать на нее зла. Слушать музыку, записанную на винил – все равно, что отправлять письма в прошлое, ожидая ответа, который не придет, от давно уже отслуживших своему делу мертвецов.

Мадлен начинает писать ручкой на листе:

«Здравствуй. Жива?»

Спустя секунду на ее вопрос поступает ответ, что пишется витиеватым почерком левой руки, вооруженной точеным карандашом.

«Здравствуй, Мадлен. Да. Я здесь».

«Поболтаем?»

«Можно? Сейчас?»

«Должна же я тебя баловать».

Ручка находится в непрерывной погоне за карандашом, скорость письма все повышается, бумага быстро оказывается заполненной короткими фразами почти на четверть.

«Ты мой друг? Или это что-то иное?»

«Быстро смекаешь. Скоро небось попросишь себе отдельную комнату».

«В таком случае, и я буду твоим другом».

«Поговорим о музыке?»

«Колебания материалов, что передают свою энергию окружающему воздуху, создавая вибрации, что, чередуясь особым образом, являются приятными человеческому слуху?»

«Как умно. Пятерка по физике?»

«Мне это… доставляет удовольствие? Так, правильно?»

«Я познакомлю тебя со всеми удовольствиями мира».

Лист писчей бумаги подходит к концу.

Мадлен незамедлительно сменяет его другим, чистым.

Диалог между левой и правой руками продолжается почти до обеда.

Время на часах: «11:11». На расстоянии более сорока километров от Завода административное здание города отбрасывает жидкую тень на пешеходные аллеи со специально выделенными дорожками для велосипедистов. Около недели назад Новотный разорвал контракт с компанией, занимавшейся вместо благоустройства города высасыванием бюджетных средств в собственный карман. Теперь сочные бутоны цветов на клумбах буквально готовы взорваться, извергая на прохожих пыльцу собственного великолепия. Раскрыть мошенническую схему было довольно трудно, однако, некоторые люди смогли донести до преступников правильные мысли, не отчитавшись об этом мэру. Ему обещали поддержку, но не обещали держать о ней в курсе. Где-то в коридорах, освещенных холодным светом ламп, находится кабинет мэра, который вновь исходит холодной испариной. Головные боли не прекращаются, дыхание отдается гулкими разрывами сознания в беснующихся висках.

Карл сидит подле него и тихим голосом зачитывает документы, принесенные на подпись. Лев отказался их читать: от мигрени буквально двоится в глазах, отчего он их закрыл вовсе. Руководитель административного аппарата все надеялся, что с опущенными веками его одолеет сонливость, и он провалится в сон. Карл не стал бы его будить, а шанс прекратить хоть на время муку так заманчив, так притягателен.

Спать Льву хотелось меньше всего.

Разве к этому он стремился? Разве этого хотел?

Он уже не способен вспомнить, стремился ли он когда-то к чему-то вообще или нет, как и не способен сформулировать простого посыла: чего он в конце концов хочет? Хочет ли он быть тем, кем его считают? Может ли он быть им? Или же в конце концов он просто тот, кто он есть. Но кто? Погрязший в себе и самокопаниях, критикующий нещадно и требующий изменений, но не способный их ни выдумать, ни утвердить, ни принять. Его грандиозная мечта оказалась забыта с тех самых времен, как он оказался частью города. Того самого города, который превращает движение в бездействие, жизнь в лень, радость на его улицах становится скукой, а все столь хорошо знакомое вмиг теряет всякую определенность. Вот и он, подобно болезни, с которой хотел бороться, как этого хочет и Фиш, оказался ею заражен.

«Это не стало бы предметом моих грез, если бы не могло хоть на один люмен сделать мир ярче, чем он есть…»

Чего нельзя сказать о Феликсе.

Молодого человека глава отдела Оттис назначила временно исполняющим обязанности старшего специалиста. Его исключительно будоражила и волновала мысль о том, что к нему теперь иначе обращаются его коллеги, добавляя: «командир Хутава» или же так: «уважаемый господин Хутава». Ему доверили руководство рядом подчиненных, гадавших меж тем: не подцепил ли Гросс распространившуюся в последнее время инфекцию? В таком случае, они его не увидят больше месяца, это точно.

Феликс чувствовал себя великолепно, поглядывая после рабочего дня на совершенный по своим возможностям блестящий лакированный авто, выкуривая на балконе своей квартиры папиросу. Его воодушевленное настроение передалось и его дорогой супруге, что вовсю суетилась неподалеку, пересыпая рыхлую, будто жирную от своей черноты землю из полиэтиленового мешка в разные горшки. Семена из плодов авокадо дали ростки корешков и теперь были вполне готовы к тому, чтобы оказаться посаженными.

Молодой девушке казалось, что напарник Феликса слишком нелюдим и хотела сделать их отношения чуть более теплыми, дружескими, добавив новую тему к их разговорам, ведь о хобби Климента она была наслышана уже давно. Феликс же думал об этом как о необходимости: он не сможет подсидеть Гросса, если не станет ему по-настоящему близок.

День стремился к закату.

Лия, движимая непонятными ей силами и переживаниями, вновь сидела за столиком кафетерия. Название его дословно переводится как «Фиалки». Окруженная горшками с этими самыми цветами, обильно увлажняемыми из разбрызгивателей, сеявших легкий водяной туман на мостовую под окнами, Оттис поглядывала на чашку зеленого чая с мятой, из которой не сделала ни глотка.

Ника спотыкалась о собственные ноги от усталости. Приближалось лето. Среди официантов это время принято называть «периодом полных посадок». Ни одного свободного столика, заказы сыплются на кухню один за другим, повар материт все, на чем кафетерий стоит, администратор грозит увольнениями, бармен путает капучино и латте – совсем пьян.

Пепельница – цветок из окурков. Оттис попросила Нику даже не подходить к столику. Пожалела ее из-за количества работы или просто желает побыть одна?

Сигарета тушится. Женщина оставляет под полной кружкой зеленого чая с мятой, остывшего до уличной температуры, несколько банкнот, не забыв выделить чаевые, и выходит прочь из заведения.

Мостовая.

Аллея.

Хромированная ручка дверцы.

Ключ зажигания проворачивается с мягкостью разрываемого руками свежего круассана.

Белое авто марки «ЭИ-7/6» заводится на противоположной стороне аллеи и, издав легкий визг холодной резины, движется по улицам города.

Поначалу Лия решила, что сегодня стоит лечь спать раньше, многим раньше, чем ей этого бы хотелось. Не получится заснуть – стоит объесться тем, что готовят с доставкой.

«Пицца на тонком тесте с молодым сыром?»

«Салат с говядиной, горячая плоть на подушке ледяных овощей?»

«Стейк с кровью, обжаренный с каждой стороны по две или две с половиной минуты, слегка сочащийся розовой кровью?»

«Паста с морепродуктами и соусом песто, мелкими каплями украшающий края тарелки?»

Красный свет. Пешеходы заполоняют собой черные и белые клавиши перехода улицы, ведущей в район, где боятся слишком близко парковаться к чужим машинам. Богатые на товары торговые ряды, несколько универмагов с дорогой посудой, отреставрированный театр – как искусственное дыхание для утопленника, жилищный комплекс на десяток домов, из окон которых виден весь город. Жилищный комплекс, скрытый перспективой и холмистой местностью, невидный никем, наблюдающий за всеми. Жилищный комплекс, четвертый его дом, квартира 67. Квартира Лии.

Оттис может приготовить что-нибудь и сама. Климу очень нравилось то, как она печет вишневые пироги, булочки со сливочным кремом и корицей.

Чаще, конечно, Гроссу нравилось видеть на обеденном столе саму Лию.

–К черту.

Желтый.

Зеленый.

Оттис резко перестраивает грузное по габаритам авто в крайнюю левую полосу, чуть не задев при этом ограждение и проезжавший перед ней небольшой грузовик с рекламой дешевых полуфабрикатов, размазанных яркими картинками, далеких от истины, по всему кузову.

Центральная улица. Один за другим следующие баннеры.

Завод кривогнутых изделий.

Сами кривогнутые изделия.

Приглашение работать на Заводе.

Образовательные программы Завода.

Страхование работников Завода.

Кофеварки, пылесосы, тостеры, ножи, зонты, часы, лампы, дверные петли производства Завода.

Затем – снова и по кругу.

Белое авто, каких Завод выпустил меньше дюжины, стрелой проносится по перекрестку в направлении кольца, где разворачивается так резко, что почти уходит в занос, и сменяет свой вектор движения на противоположный: мимо центра города.

Тара для пищевой промышленности, автомобили и запасные части к ним, инструменты, токарные станки, оправы для очков.

Сквозь парки, минуя автомастерские и гаражные кооперативы.

Уголки для полочек, основания для кроватей, стальные профили, смесители для ванных, фляжки, детские игрушки, подставки под горячее.

Финиш: спальный район.

Квартира на одном из последних этажей, напротив – ряды абсолютно одинаковых панельных домов и круглосуточный магазин, в который каждое утро около семи привозят свежий недопеченный хлеб.

Лия не могла знать, где Гросс.

Гросс абсолютно точно был уверен: у него хватит средств уговорить частную клинику нарушить режим работы.

Само собой, на ресепшене нет симпатичной дурочки, ровно, как и почти всех специалистов. Однако, группа лиц, обслуживавших работу аппарата, выдающего анализ мозговой активности исследуемого, присутствует в полном составе. Медработник, его помощник, пара лаборантов. За окнами клиники глубокая ночь. Время стремится перешагнуть границу одного календарного дня и начать следующий. Климент оставляет пиджак на вешалке и вовсю собирается с храбростью, которая необходима ему, как человеку перед сдачей крови, вида которой он не переносит. Несколько простых тестов. Затем – сон. Заснуть и показать одну из самых удивительных электроэнцефалограмм опытному и квалифицированному врачу, написавшему в свое время в медицинском институте диссертацию на тему анализа фаз сна у людей с физическими и психологическими отклонениями от нормы.

Мадлен вновь возвращается домой пешком.

Новотный вовсю исписывает блокнот заметками о новом проекте, превозмогая адскую мигрень.

Мари, удобно устроившись на домашней софе, ведет диалог с Директором Хроном. Как-никак, она помощник мэра и один из двух заместителей. Хрон не расстроен отсутствием Льва. Ему безразлично и то, кто на месте Фиш, однако, знаменитая улыбка не сходит с его лица. Знаменитая – хотя ни на одном из рекламных баннеров нет его лица.

«Люди между собой почти ничем не различны», – думает он и привычно держит на лице эталонное дружелюбие.

Самый ближайший к кровати горшок с авокадо падает на пол, и влажные комки земли рассыпаются по ковру: Феликс с женой занимаются любовью перед тем, как крепко уснуть в конце рабочего дня. Уснуть без тревог и переживаний.

Оттис не обнаруживает Климента дома и решает, что дождется его возвращения. Без разницы – когда и с кем он появится у входа в подъезд.

Бездна смотрит в теплую ночь последних часов весны.

-16- АНДРЕЙ ПЕТЕРССОН -16-

Завод кривогнутых изделий.

Огромное сооружение на одном из морских побережий, чьи воды спустя короткое время своего волнения соединяются с океаном.

Титаническое сооружение: количество корпусов Завода обрело власть над всеми буквами алфавита, несколькими цифрами и парой нечитаемых вслух знаков, чтобы разобрать их на собственные литеры. Почти каждый из них связан с несколькими другими сетью наружных переходов, трапов, лестниц, обнаруживая в общей задумке лабиринт неразличимых человеческим глазом паутин, связывающих индустриальное производство с понятиями философии, естественных и точных наук – и даже эзотерикой.

Каждое отдельное сооружение имеет высоту от пятидесяти до двухсот пятидесяти метров. Коридоры и залы простираются так далеко, что открытая дверь становится новой точкой отсчета горизонта. Лаборатории, требующие тысячи киловатт энергии для работы тонко настроенных устройств, называемых здесь «Образцы». Плавильные печи, штамповочные прессы, котельные установки, станки, совершенно засекреченные служебные помещения, каптерки для отдыха рабочих, кабинеты – для личного времяпрепровождения руководителей сего величественного места.

Завод жил, впуская в себя пищу материалов, топлива и людей, и изрыгая их из себя точно по графику: люди влачили утомленные конечности по жилым отсекам, заготовки внушительного размера на конвейерах и лифтах, талях и кранах кочевали между огромными цехами ежечасно, чтобы обратиться в станины двигателей, стаканы цилиндров, поршни, впускные и выпускные клапана, блестящие ложки, игрушечные машинки, пряжки ремней, крючки бюстгалтеров. После – изменить свою энтропию.

Завод дышал парами горюче-смазочных материалов, выдыхая чадящими установками огромные клубы смрадных газов – точно несвежее дыхание с перепоя. Отравленные дожди. Яды, что делают черный пиджак далматинцем. Яды, что заставляют вечнозеленую хвою опадать наземь. Яды, что дурманят человека и сбивают его с пути правильного.

Завод улучшает собственные механизмы новыми элементами, что сам и воспроизводит. Такой аналог трансгуманизма в масштабах многих десятков квадратных километров, скрытых холмами и горами как древний замок, таящий в себе забытые всеми или неизвестные никому проклятья.

Завод процветал. Директор Хрон со своей нисходящей улыбкой наблюдает день за днем за тем, как небольшое предприятие, брошенное на растерзание миру и конкурентам, за чуть больше, чем дюжину лет стало частью тела мира, пожирающим само себя, сохраняющим свою уникальность тем, что никто боле не способен согласиться добровольно или принудительно принять подобную вселенскую кару. Завод этот – единственный в своем роде, но рассылает он на весь мир, объятый с высоты его, кривогнутые изделия, чтобы каждый желающий мог стать частью неминуемого прогресса.

Почти ничего из выше сказанного не интересовало школьника, учащегося восьмого класса по имени Андрей. Он находился в том самом возрасте, когда человеку становится особенно важно, как к нему относятся, отчего он просил всех обращаться к нему никак иначе кроме как Андрé.

Не может он вспомнить, сколько ему было тогда лет: семь или восемь? Но помнит он иное: в возрасте не таком уж далеком Андрей ощутил на себе некоторое… состояние.

Его родители, работающие на Заводе кривогнутых изделий и занимающие должности одного из инженеров третьего цеха и бухгалтера (отец и мать, соответственно), в тот день были выходные и решили, что пора бы уже выбраться из дому и искупаться в море.

Был необычайно жаркий июльский день, близкий к тому, чтобы обозначить негласную середину календарного года, когда дорогой автомобиль, сверкающий полированным после автомойки кузовом, заехал на безлюдный и малоизвестный отдаленный пляж. Мелкая галька смешивалась у полоски берега с крупными булыжниками, на которых переводили свой дух отъевшиеся крабы, так и манящие своим блестящим хитином вечно голодных чаек. Невдалеке виднелся хвойный лес: бриз свободно гулял в обширных пространствах между стволов деревьев, стоящих как вонзенные в землю спички с головками пышной растительности.

Родители Андре достали зонты: белые лица, забывшие вид солнца могли моментально сгореть. Несколько складных кресел оказались расставлены на покатом берегу. На лбах их выступил соленый, как морские воды перед ними, пот. Бутылки, с час назад вынутые из морозилки, мгновенно вспотели на жаре и теперь приятно скользили в руках, легкие закуски уже раскисли от тепла и теперь скорее отталкивали, чем вызывали аппетит. Но вырваться из душных коридоров в летний зной – разве не счастье? Мужчина и женщина, утомленные рабочим графиком, были счастливы даже просто присесть у легко плещущегося моря.

За мальчиком Клара и Максим не следили в принципе: ребенок рос возмутительно послушным и вдумчивым, отчего даже было несколько неловко, ведь они так долго откладывали идею о том, чтобы завести детей, полагая по рассказам своих женатых и обремененных детьми коллег, что воспитание им будет совершенно не под силу.

Выходит, они оказались серьезно обмануты. Сами собою обмануты.

Андре, не теряя ни минуты, как получил разрешение от родителей, сбросил с себя хлопковые футболку и бриджи и в плавках ринулся прямо в соленые брызги. Море слегка волновалось: плавающая на поверхности недалеко от берега веточка вяза то подавалась немного вперед, то отбрасывалась назад, слоняясь как юноша, переживающий, что возлюбленная его беспричинно опаздывает. С юга приближался циклон, но сейчас он намекал о себе лишь заметными, но легкими дуновениями, отгонявшими застоявшийся знойный воздух.

Мальчишка во всю веселился: набирал полный рот воды и струйкой выпускал ее вверх, прыгал с выступающих над зеркалом соленой глади глыб в хорошо различимые омуты, где вряд ли можно было бы задеть хоть какой-то камень с его небольшим весом и ростом.

Максим и Клара и на этот счет не переживали: приемы у доктора, проводимые ими для мальчика раз в полгода, не выявляли никаких отклонений от норм, и потому они ждали часа, когда внутренняя установка, данная природой, сработает, и он станет плечистым и высоким сильным юношей. Они взяли из тени зонта по бутылке прохладной газировки, выскальзывающей из рук, с хлопком свинтили им крышки и стали наслаждаться влагой, текущей из стеклянных горлышек. Пузырьки щекотали нёбо. Сбросив с себя одежду и оставшись в купальных костюмах, они даже не верили, что выходной возможен, и он – не просто красная цифра в матрице календаря.