Русь неопалимая

– Обними меня крепче, – прошептала она.

Он притянул её к себе и приник к ней на этот раз жарким, неистовым поцелуем, в несколько мгновений доведя её до полного исступления возможно, не сознавая последствий своих поцелуев. Женщина перед ним была крайне возбуждена. Это тревожило его, одновременно пробуждая любопытство. Непорочное чувственное безумие оказалось для него полной новостью. Его охватил приступ неудержимого желания. Он чувствовал, как напряжены его чресла. Девушка потянула его на себя, Вышеслав не сопротивлялся, он придавил её хрупкую фигурку всей своей тяжестью, у неё вырвался глухой стон, а он, вдруг оказавшись в её сладкой нежности, понял, про какой рай она говорила.

Княгине Олаве приснился странный сон и, проснувшись, она больше не смогла заснуть. Едва дождавшись утра, она пошла к сыну. Из его опочивальни ей навстречу выскочила какая-то из дворовых девок, в одной рубахе, нечесаная, закрыв лицо рукавом от глаз княгини, она метнулась вон из терема. Но Олова даже не обратила на неё внимания. Вышеслав ещё не встал, но при виде матери торопливо сел на лежанке и прикрылся одеялом.

– Матушка, пошто ты так рано встала, что с тобой, не захворала ли случаем? – встревоженно спросил он, протирая глаза, – иль беда какая, обрушилась на нас? – он старался не смотреть на неё, ему казалось, что стоит взглянуть на мать, как она сразу поймёт, что с ним в эту ночь произошло.

– Да, я видела сон, – заговорила княгиня.

Сев на край лежанки рядом с сыном, она взяла его за руки и сильно сжала. Сейчас она жалела о том, что всю жизнь, с трёхлетнего возраста, как только его опоясали мечом и перевели на мужскую половину, назначив ему кормильца и наставника, её единственный сын был у неё отнят и теперь они почти чужие друг другу. Она так скучала о нём все эти годы. Поймёт ли он её, поверит ли ей?

– Какой сон, матушка?

– Я видела вещий сон! – повторила княгиня и замолчала.

Вышеслав растерянно посмотрел на неё. Он был бы рад помочь матери, но спросонья не понимал, чего же она от него хочет.

– Я знаю, что новгородцы плохо относятся к Инглингу, а некоторые откровенно желают ему зла. Но ты помни, кто первый тебя поддержал, когда отец назвал тебя князем и дал в княжение Новгород. У тебя нет воинов вернее, чем дружина Инглинга. В Новгороде тебя пока не знают, а Добрыня и его сын Константин всегда хотели возглавлять Новгород. До тебя здесь Добрыня был наместником Владимира. Константин рад был бы от нас избавиться. И только варяги будут, верны нам с тобой всегда.

– Да, матушка, я видел в гридне, как Константин зло посмотрел на меня, когда отец объявил меня наместником.

Княгиня вздохнула, вспомнив свои прежние беды, и снова сжала руки сына.

– Ты должен беречь тех, кто верен тебе, помни об этом всегда! – как заклинание, повторила Олава. – Многие говорят, что варягам нельзя верить, потому что они идут в битвы за серебро. Но они никогда не предадут того, кто даёт им серебро и кому они клялись в верности. Константин сам хочет сидеть в Новгороде на твоём месте, но он не понимает, что ни князем, ни наместником ему никогда не быть. Когда-нибудь, если Владимир Святославич решит,

что он достоин посадничества, он его получит. А Инглинг всегда будет верен нам! Он со своей дружиной наша

защита!

– Я понял и согласен с тобой, матушка, но причём твой вещий сон?

– Мне показалось, что-то должно случиться плохое!

– Матушка! Не думай об этом, иди, мне пора вставать!

Олова вышла из опочивальни сына и пока шла к себе, присматривалась к служанкам, снующим по терему. Ей было не до девок, когда она шла к сыну, а теперь она с ревностью приглядывалась к ним и думала: «Которая же была ночью у сына? Вырос сынок, а я и не заметила!» А Приспей ещё с вечера задумался о своём воспитаннике: «Тоскует княжич, время пришло, надобно оженить! Это не Святополк, чуть подрос и побежал девкам подолы задирать!» Утром он с этим пошёл к княгине.

– Княгиня! Тебе надобно послать гонца к Владимиру, пущай подберёт твоему сыну невесту.

– А не рано ты собираешься его оженить, кормилец?

– В самый раз! Он уже взрослый муж, в походы ходит, с мечом умело обращается.

– Хорошо, я пошлю гонца к великому князю, только давай мы этим займёмся, когда Вышеслав придёт из похода.

– Добро, княгиня!

***

Вышеслав провёл свои полки через порубежье и углубился на территорию чудинов. Чудские племена располагались к востоку от Онежского озера, по рекам Онега и Северная Двина. Между славянами и чудинами шли ожесточенные войны, чтобы окончательно закрепиться в этом регионе, славянам пришлось заложить здесь свои укрепленные поселения – Ростов, Белоозеро, Муром. На Руси чудинов считали данниками, но старейшины этого народа часто отказывались платить дань и оказывали русичам постоянное сопротивление. Они знали, что отказ отсылать дань Руси дорого им обойдётся, и готовились встретить русичей. Иногда они и сами нападали на русские селения и города.

Когда Русь двинула на них свои полки, чудские племена неслись встречь, размахивая мечами и секирами. Чудь оказала яростное сопротивление и этим отягчала свою долю. У озера Лача произошло большое сражение. Первый отряд славян разом выпустил стрелы во врага. Выпустив одну стрелу, вои тут же прилаживали на звенящую тетиву следующую, и вслед стреле рвался из груди крик. А чудь падала и падала под тучами стрел, перекрывая дорогу летящим сзади воям и кони, на всём скаку запнувшись о трупы, падали, кувыркались через голову, давили своей тяжестью седоков. Новгородские и смоленские стрелки, а следом и псковские вои, не мигая брали цели, кто от стрелы оставался жив того доставал меч воя.

Чудь потерпела поражение. Вышеслав подчинил себе чудские племена, возложив на них дань две тысячи гривен. Он обратил в пепел их селения, порубил жителей, взял в плен их жён и детей и привёл в Новгород великое множество пленников, часть которых пошла в продажу, остальных расселили по порубежным городам и весям.

Пока Вышеслав воевал, Владимир подыскивал ему подходящую невесту. Он решил, что Вышеслав должен посватать Сигрид, вдову конунга Швеции, Эрика. Вскоре Вышеслав, взяв с собой конунга Инглинга, три десятка дружинников, мать Олову, Приспея и поехал свататься к Сигрид Гордой, которая была на два года старше его. Сигрид устроила пир с множеством гостей, но сватовство князя из Руси королева отвергла. Обратная дорога Вышеславу показалась тяжёлой. Вернувшись в Новгород, он сильно заболел и слёг. Лечец8 поил его настоями трав, пользовал всякими притирками, выздоровление наступало медленно. Он уже вставал с ложа, понемногу ходил, но однажды утром не смог встать, ему стало хуже, и к ночи он преставился. Вскоре из Новгорода к Владимиру прибыл течец с чёрной вестью. Для Владимира Святославича сие известие не стало неожиданностью. Последний год старший сын пребывал в недуге. Великий князь о смерти Вышеслава опечалился. Тот, не в пример Ярославу, Мстиславу и Святополку, сидел в Новгороде тихо, исправно присылал дань. Нравом был смирен и сговорчив, во всём слушался отца. Владимиру было жаль сына. Он быстро собрался и отправился в дальний путь, в Новгород, проводить сына в последний путь.

Большое горе для родителей, когда умирают дети. Десять лет тому, как помер в Полоцке Изяслав, правда, Владимир на его похороны не поехал, недолюбливал он этого сына. После Изяслава остались его сыновья Брячислав и Всеслав. Владимир посадил на Полоцкий стол Брячислава. А Всеслав был слаб здоровьем и лишь на три года пережил отца. Это горе неизбывное, когда деды хоронят своих внуков. Но смерть сына Вышеслава особенно резкой болью отозвалась в сердце князя. Возможно, оттого, что хоть к сыну и был приставлен кормилец Приспей, но военной подготовкой занимался с ним Владимиров наставник Добрыня Малкович, и уж конечно, воспитывался княжич в глубоком уважении к отцу и послушании.

Новгородский стол по важности и значению идёт следом за Киевским. Туда надобно отправлять старшего из сыновей, но, чтобы посадить на Новгородский стол Святополка Владимир даже слышать не хотел. Его супруга, великая княгиня Анна Романовна, была не согласна с князем.

– Святополк старший и должен сесть на Новгородский стол, – сказала княгиня Владимиру Святославичу.

– Пока я жив, не видать Святополку Новгорода, пусть сидит в Турове!

– А кого ты думаешь посадить в Новгород?

– Мыслю Ярослава перезвать из Ростова.

– А Ростов кому пожалуешь?

– Ростов Борису отдам! Что с того, что он молодший! В нём царская кровь бежит.

– А Глеба чем осчастливишь?

– Глеба пошлю в Муром. Сей славный град на Оке стоит. В лесах там зверья полно, в реке рыбы немерено.

Владимир пожалел княгиню и не стал говорить, что Муром всё ещё в тёмном язычестве пребывает и Глебу, крещёному в православную веру нелегко придётся среди язычников. Зачем беспокоить больную Анну такими подробностями, её и так какая-то хворь точит, и ни к чему ей лишние переживания. «Шибко плоха стала княгиня в последнее время», – глядя на Анну думал Владимир.

Прежде чем отправляться в Новгород, Владимир вызвал к себе Претича.

– Беги, брат, в Ростов за Ярославом. Скажешь, что я велел отправляться в Новгород и садиться на стол.

– Плохо выглядишь, князь! Как ты? – участливо спросил Претич.

– Я нормально. Заутре побегу в Новгород, Вышеслава хоронить. Когда привезёшь Ярослава, посажу его на стол Новгородский, да и ворочусь сразу, а то тут, кабы тоже не пришлось тризну править.

– Так мы до Смоленска можем вместе ехать, Владимир Святославич.

– Добро! Готовься. Возьми с собой отроков оружных двадесять и заутре побежим.

Широкой лентой извиваясь, среди холмистых берегов несёт свои воды Днепр. С одной стороны на низком берегу сплошь леса, а на другом, высоком берегу, стольный град Киев разросся во все стороны. Днепр начинается за пределами страны, на Валдайской возвышенности, где вытекает из небольшого болота маленьким ручейком. Этот ручей, взяв с собой воды Припяти и Десны, становится большой рекой. Он медленно несёт свои воды мимо Смоленска, Чернигова, Вышгорода и Киева. Шли правым берегом Днепра. Вышгород прошли намётом, даже не придерживая коней. До Смоленска добирались без малого неделю. Только прибыли, едва обнявшись с сыном, Владимир

приказал:

– Собирайся, со мной поедешь в Новгород, хоронить Вышеслава. Переночуем и заутре в путь.

Станислав тут же велел своим отрокам готовить коней. Владимир пошёл проведать Адель. Она сильно постарела, но глаза, по-прежнему, смотрели весело. Они обнялись.

– Долго же ты ехал ко мне, князь, а я тебя ждала, – усмехнулась Адель.

– Эх, милая, столько дел навалилось, что совсем не остаётся время на жён?

– Нонче да! А, молодым был, ни одной юбки не пропускал, и на государственные дела тебя хватало! – рассмеялась Адель.

На неё он не мог сердиться, даже за такие греховные намеки, она всегда была озорной. Умела его увлечь в свою опочивальню так, что он не успевал опомниться, как оказывался на её ложе.

– Ныне путь у меня горький, сына хоронить еду.

– Я узнала об этой горести ещё ране тебя, князь, и скорблю по твоей утрате.

– От кого узнала?

– Течец новгородский сказывал, он же через Смоленск к тебе бежал.

Поговорили немного, вспомнили уже умерших Рогнеду, Изяслава, его сына Всеслава, пережившего отца всего на три года и Мальфриду, да и расстались. После Смоленска Владимир Святославич и Претич расстались. Великий князь с сыном Станиславом свернули на Полоцк, а Претич с отроками побежал в Ростов.

Князь Брячислав встретил деда хорошо, оно и понятно, он находился в его воле, усадил за накрытый стол, стрыя тоже пригласил за стол, но как-то нехотя, видно было, что Брячислав испытывает неприязнь к Станиславу. Сидели, поминая умерших, выпивали за помин их души.

– Пора бы и мне на покой, да что-то Бог не зовёт, – грустно произнёс Владимир, – сыновей вон двух забрал, внука, а меня забыл.

– Не торопись, дед. Всякому своё время. Живи, покуда.

– Живу-у, – буркнул с грустью Владимир. – Живу. А зачем? Ведь грехов на мне, как блох на собаке.

Владимиру, слегка захмелевшему, вдруг захотелось снять тяжесть со своей души за все свои грехи и повиниться хотя бы перед внуком. Не случилось перед его отцом, бабкой, так хоть перед ним. Всё же его корень, от «змеюки полоцкой» строптивой и потому всегда такой желанной.

– Тебе бабка не рассказывала, как я её в жёны брал?

– Рассказывала.

– Поди, срамословила меня?

– Обижена была за отца и братьев. Срамила, но всю жизнь тосковала по тебе.

– Обижена была. Если бы её отец отдал Рогнеду за меня по-хорошему, а они же не просто отказали мне, князю, как последнему холопу, а поиздевались надо мной. Вот я и пошёл его воевать. А когда меч поднят, надо рубить, я и разгулялся в сердцах. Горяч был в молодости.

– А братьев бабкиных пошто порешил?

– Братьев-то? – переспросил Владимир, – они в сече опрокинулись, как вои, я к ним руки не приложил.

– Ладно, дед, чё уж теперь, – вздохнул Брячислав.

– Я бы и нынче, в старости, обиды не спустил. Так что, внук, не суди деда строго, обиду спускать никому нельзя! Ступай спать, а заутре со мной в Новгород побежишь.

– Зачем?

– Как это «зачем»? – возмутился Владимир. – А стрыя что, не хочешь проводить в последний путь?

Брячиславу не хотелось ехать, да и стрыя своего Вышеслава он не помнит, но, видя искреннее возмущение деда, не посмел отказаться.

– Ладно. Поеду. Чего шуметь-то?

Владимира сильно задело колебание Брячислава. Он пришёл в отведённые ему покои, позвал к себе дружинника и повелел:

– Младан, возьми заводного коня, поспешным течцом скачи в Псков, вели моим именем князю Судиславу бежать в Новгород. Скажи, это моё строгое веление. Ежли не приедет – сгоню со стола.

– Так и сказать, Владимир Святославич?

– Так и скажи.

– Может, мне заутре бежать? – робко спросил течец.

– Я тебе нашто заводного коня велю брать? В поспешные течцы определил ради забавы, что ли? Гони немедля, и чтоб к моему приезду князь Судислав уже был в Новгороде! Я не потерплю своевольства!

Перечить великому князю течец не решился, опасно. Ускакал в ночь.

По дороге в Новгород Станислав с Брячиславом, приотстав от Владимира с дружинниками, посмеивались:

– Как это великий князь не догадался в Тмутаракань за Мстиславом послать?

– А ты напомни.

– Ага! Чтобы навлечь его гнев на себя?

– Да, может исполчиться.

– Он не говорил, кого на Новгородский стол теперь посадит?

– Да уж не нас с тобой. Ярослава, однако.

– А я никуда не хочу. У меня тут, в Полоцке, бабушка, отец и брат похоронены. Да и прадед тоже. Куда я от них? Кто за их могилами присмотрит?

– А я из Смоленска не хочу никуда уезжать. Но кто нас спрашивать будет, ведь мы все под великим князем ходим. Вон Мстислава к черту на кулички отправил, за море – в Тмутаракань.

– Оно и лучше. Никто не стоит над душой, да и вот так как нас не выдернет из терема и не заставит бежать на край Руси.

Князь Владимир оглядывался на сына с внуком, мирно беседующих и радовался: «Слава Богу, хоть эти не разводят меж собой свары». И не подозревал князь, что наследнички ему косточки перемывают, да похохатывают.

Посадник Добрыня Малкович вышел к воротам встречать великого князя. Владимир, увидев своего наставника и стрыя, спешился и пошёл ему навстречу. Старик, обнимая племянника, растрогался, даже заплакал.

– Сынок…, вот в какой беде пришлось свидеться…, – дрогнувшим голосом промолвил он, – прости, княже, не уберёг я твово сына, казни меня нерадивого!

– Брось старик, болезнь его источила, ты тут не причём.

Добрыня Малкович скучал вдали от Владимира. Всё-таки с трёх лет поднимал его, выпестовал, выучил. Да и Владимир отца родного едва помнил, вместо него всегда при нём стрый был. Берёг его, лелеял. И обращение его «сынок» великому князю очень дорого было, и его тоже на слезу пробило. «А пестун-то сдал. Сгорбился, поседел и уж на палку опирается», – подумал Владимир.

– Ты что ж, стрый, с помощницей теперь ходишь?

– Да, сынок, старый стал. Мне надобно бы туды, а Вышеслав взял, да поперёд отправился… ему бы жить да жить, даже оженить не успели.

– Все мы в воле Божьей, стрый. Тяжело тебе, наверное, тут управляться?

– Да за меня давно уж, почитай, Константин управляется, – махнул рукой Добрыня, – ты б его утвердил, сынок, а то вящие недовольны, молвят, что самозвано посадничает…

– Утвержу, стрый, вот Ярослава на стол посажу, а Константина в посадники ему. Пусть молодые правят.

– Вот и славно. А мне уж отдыхать пора, я своё отбегал.

Отпевали князя Вышеслава в храме Преображения. Из родных кроме отца были племянник Брячислав и братья: Станислав, Судислав и Ярослав, прискакавший из Ростова к самому отпеванию. Вящие, стоя на отпевании гадали, кого из сыновей, прибежавших на похороны, Владимир Новгороду в князья пожалует?

– Я слышал, Владимир Святославич хочет на Новгородский стол вместо Вышеслава того, хроменького, что из Ростова прибежал, посадить, – шептал самый родовитый из новгородцев, боярин Световит.

– Нам бы здорового князя надобно.

– Он хоть и калечный, но не дурак! Лишь бы судил по Правде! – не согласился Световит.

– И то, правда! Нога не голова, пущай правит нами, коль великий князь назначит!

После похорон сына Владимир, следуя языческому обычаю, справил по нему поминки, почитай полгорода упоил. И прямо на поминках, не дожидаясь веча, великий князь огласил новгородцам свой указ:

– Князем вам, новгородцы, назначаю Ярослава Владимировича. Отныне он будет вами править и судить по Правде.

– Любо-о-о! – завопили шумные и благодарные за щедрые поминки, мизинные.

Уважаемым вящим некуда было деться, себя до вопля не роняли, но рот разевали. Так что, когда после поминок собрались на малое вече в княжеской людской палате, там уж решать нечего было. Однако великий князь обратился к малому вечу с проникновенной речью:

– Дорогие мои новгородцы, ваш славный град навсегда остался в моём сердце. Он вспоил и вскормил меня, в седло посадил и меч вручил. Благодаря вам, дорогие славяне, я обрел великокняжеский стол отца моего Святослава Игоревича. Ныне в князья вам отдаю любимого сына моего Ярослава Владимировича, а новгородское посадничество я прошу вас утвердить за сродным братом моим Константином Добрыничем.

Наступила долгая пауза. Молчали вящие, переглядывались меж собой. Им мнилось, что они сами себе выберут посадника, ан нет. Владимир им не позволил и своей волей назначил сродника Константина. Им это пришлось не по нраву. Не посоветовался с ними князь, не уважил.

– Для чего тогда собрал нас князь, коль сам решил, кому посадником быть? – ворчал степенный боярин. Мы народ вольный и без народного приговора он не должен назначать нам посадника.

– И то, правда, – поддержали старика рядом сидящие бояре, – мы его не выбирали, чтобы он без нашей воли верховодил тут.

– Вече не уважает великий князь! – раздалось в ответ чьё-то энергичное восклицание.

– Не уважает, не уважает! – послышались шепотки со всех сторон.

На другом конце стола поднялся старый Сережень. Все затихли и ждали, что старейшина Новгородского мастерового конца сейчас выскажет недовольство вящих, что князь без должного уважения отнёсся к их мнению. А он такое понёс, что вящие только рты раскрыли от удивления.

– Великий князь Владимир Святославич! Ты ввёл нас в великую веру христианскую, указал нам верный путь от тьмы к свету. Видно на то есть Божья воля, и мы с благодарностью принимаем из твоих щедрых рук и князя Ярослава, и посадника Константина. Благодарствуем, великий князь, за твою заботу.

– Он чё тако несёт, старый хрен? – шептались степенные бояре, – как будто не знает, что Добрыня им будет вертеть, как захочет. Опять без его позволения шагу не ступишь!

Бояре были в сомнениях и во гневе, но делать нечего. Против князя не пойдёшь. А этот старик Сережень, не обращая внимания на унижение вящих, ещё и благодарит его за нового посадника. Боярам было невдомёк, почему Сережень благодарил князя за Константина. А ему было главное убрать Добрыню из посадников и отомстить за давнюю обиду, когда Добрыня привёз священников, чтобы окрестить новгородцев, а он чуть не устроил сечу с дружинниками великого князя. По велению посадника его кинули в Волхов, как мятежника.

Ярослав, получивший первоначально в удел Ростов и правивший под опекой наставника Будыя, теперь, после смерти брата Вышеслава, получил Новгородскую землю. Новгородское княжение имело более высокий статус, чем Ростовское. Однако новгородский князь всё равно имел подчинённое положение великому князю, выплачивая ежегодно дань в две тысячи гривен. Новгородские князья жили не в самом Новгороде, а недалеко от него в Рюриковом Городище, но Ярослав создал свой двор в самом городе, Ярославово Дворище.

Новгородская земля многим отличается от киевской. Здесь жёстче и холоднее климат. Раньше начинается осень, дольше длится зима. Даже реки текут к северу, а не к югу. Отсюда идут торговые пути на север, юг, запад и восток. Очень скоро торговля стала главным занятием новгородцев. Они давно свыклись со своей своенравной рекой и без труда переправляются в обе стороны. У берега теснится множество лодей, есть и мост через Волхов, потому что в отличие от других городов Новгород располагается по обоим берегам реки. Волхов – единственная река, вытекающая из озера Ильмень, зато впадает в Ильменское озеро пятьдесят две реки, в том числе такие крупные, как Мста, Шелонь, Ловать. Река протекает по Приильменской низменности и впадает в Ладожское озеро. У впадения Волхова в великое озеро располагается Ладога – северные ворота Восточной Европы. Если из-за быстрого таяния снега и сильных дождей в Волхове скапливается очень много воды, а уровень Ильменского озера в это время ещё держится на низкой отметке, то река в буквальном смысле слова поворачивает вспять.

Примечания