- -
- 100%
- +
Томке нравилось руководить и наводить порядок, сознавая, что, как бы ни старались ее подчиненные, им далеко до ее блистательного совершенства: идеальная документация, точнейшее соблюдение сроков, а отчетность – комар носу не подточит! А поскольку среди подчиненных были в основном женщины, Томка старалась и тут держать фасон: хотя она с гораздо бо́льшим удовольствием одевалась бы в джинсы и кроссовки, приходилось щеголять в офисном костюме. Сначала она мучилась в туфлях на шпильках, но потом отказалась от лишних страданий: даже на десятисантиметровых каблуках Тамара Алексеевна была ниже любой из этих голенастых девиц. Но зато она прекрасно научилась смотреть на них свысока, распекая за бесконечные ошибки и ляпы.
Мужчин было трое, не считая директора, и один из них особенно нравился Тамаре, потому что чем-то неуловимо напоминал Димку – хотя тот никогда в жизни не ходил с длинными волосами, завязанными в хвост, не носил в ухе серьгу и не делал татуировок. Майкл, системный администратор, на самом деле просто Миша. За ним одним Тамара признавала право быть более компетентным, чем она сама: как ни бился с ней дома Димка, она с трудом разбиралась в компьютерных сложностях, тем более в новых банковских программах, где сам черт ногу сломит. А Майкл объяснял очень понятно и совершенно ее не боялся, разговаривая, как со сверстницей, хотя был лет на десять моложе. Это несколько смущало Тамару, но Майкл так общался со всеми, даже с грозным директором, и ему сходило с рук – уж больно солнечная улыбка была у парня, да и специалист он каких поискать.
Но как ни отвлекалась Томка на работе, сколько ни засиживалась там, без толку перебирая бумаги, домой надо было возвращаться. Там ждали вечные заботы, дети, муж, при одном взгляде на которого у нее холодело внутри: все тот же родной, привычный Димка, как всегда слегка отрешенный от действительности. И от нее самой. Тома прекрасно знала, когда началось это отчуждение. И знала, кто в нем виноват. За несколько месяцев, прошедших с того проклятого дня в Царском Селе, она столько передумала, столько вспомнила, копаясь в себе, сколько не думала и не копалась за всю сознательную жизнь!
Она страдала молча, не в силах решиться на разговор с мужем, в отчаянье от несовершенства мира в целом и собственного в частности: она ведь тоже совсем не идеальна, если муж изменил! Все эти мысли, словно нарыв, который никак не может прорваться, отравляли ей душу и тело – впервые в жизни у Тамары, почти никогда ничем не болевшей, вдруг начались какие-то странные блуждающие боли: то вдруг начинал ныть совершенно здоровый зуб, то стреляло в висок, то ломило локоть…
Ей не приходило в голову поговорить с дочерью – что она может понимать, в четырнадцать-то лет?! А Катя догадывалась о многом – не зря же тогда сидела на соседней скамейке, откуда прекрасно слышала разговор матери с Людмилой. Она, конечно, переживала и тоже не знала, что делать. Поэтому внимательно присматривалась и прислушивалась к родителям, но ничего особенного не замечала, просто мама была непривычно тиха и молчалива. Но тем не менее в воздухе постепенно концентрировалось электричество, как перед грозой. И, как обычно бывает, гром грянул все-таки неожиданно.
– Катюш, а мама что, не приходила? – спросил Дима. Было довольно поздно, и он удивился. – А вы поужинали? Антошка уроки сделал?
Катя, не отрываясь от компьютера, покивала.
– А ты не знаешь, что в последнее время происходит с мамой? Она здорова? Все в порядке? А то она что-то очень мрачная. И, по-моему, опять курит.
Катя повернулась к отцу и вздохнула:
– Да вроде здорова. Это другое. Пап, а вы с ней ни о чем таком не разговаривали?
– О чем таком?
– Знаешь, кое-что случилось! Только я не уверена, что могу с тобой это обсуждать…
– Кать, раз начала, давай! Что за тайны мадридского двора?
– Ты только не волнуйся! Понимаешь, когда мы были в Питере… В общем, в Царском Селе мы познакомились с одной женщиной, Людмилой. У нее дочка Настя…
– И что?
– Тебе это ни о чем не говорит?
– А должно?
– У нее фамилия – Артемьева! У Насти!
– Ну, мало ли однофамильцев.
– Пап, ты только не сердись, но мама, мне кажется, решила, что это твоя дочь…
– Что?! Господи, да с какой стати она так решила?!
– Она долго с той женщиной разговаривала! Я слышала краем уха. Но не сразу поняла, от чего мама так внезапно сорвалась: сидели, мирно беседовали, и вдруг – всё, уходим! А когда увидела, что фоток нет, меня осенило! Мама все фотографии с ними уничтожила, с Настей и Людмилой! Я не сразу заметила, она как-то втихаря это сделала, а фоток у меня очень много! Представляешь?! Влезла ко мне в компьютер и уничтожила!
– Кать, это бред какой-то…
– Я как Настю увидела, все думала, почему она кажется мне такой знакомой, а тут поняла: она на тебя похожа!
– Что за чушь…
– Папа, только ты не думай, я тебя не осуждаю совсем! Я на твоей стороне, правда!
– Кать, ну что ты такое говоришь?!
– Папа, я все понимаю! Я взрослая! Думаешь, я не знаю, как вы с мамой жили? Все же у меня на глазах!
– А разве мы с ней плохо жили?!
– Я тебя умоляю! Она же никогда тебя не ценила! Всегда… всегда относилась к тебе… снисходительно! Словно ты недотепа какой-то! А ты самый лучший! – В голосе у нее зазвенели слезы. – Я всегда так переживала! Эти шуточки ее дурацкие! Ей смешно было, что ты такой романтичный, сентиментальный! Что стихи читаешь! И пишешь!
– Это я – сентиментальный?!
– А то нет?! Ты все понимаешь, а мама никогда! У нее или черное, или белое! Она же всегда права! А ты… Ты всё для мамы… и даже цветы! А ей наплевать! Ей на всех нас наплевать! Лишь бы учились хорошо, а что в душе делается… И ведь советы всегда дает, учит, как жить! И нас, и тетю Варю, и всех! Как это можно? Все равно что зубной врач, у которого ни разу зубы не болели! Она не знает, каково жить с разбитым сердцем! А мы знаем!
– Кто же разбил твое сердце, дорогая?! Почему ты мне не рассказала?
– Я не хотела, чтобы ты переживал! Да уже почти заросло, это так, трещинка была…
– Господи, Катька, когда ж ты успела повзрослеть? Девочка моя!
Они сидели, обнявшись, на старом диване и никогда еще не любили друг друга так сильно и мучительно, как сейчас.
– Мне кажется, ты несправедлива к маме. – Дима вытер слезы дочери и поцеловал ее зареванную мордочку.
– Да ты всегда ее защищаешь! Я никак не могла понять, почему ты все время ей уступаешь, а теперь понимаю. Это из-за чувства вины, да?
Они услышали, что хлопнула входная дверь.
– Мама пришла! Ты поговоришь с ней?
Дима некоторое время посидел, нахмурившись, – дочь с тревогой смотрела на его сдвинутые брови и дергающуюся скулу. А потом встал и вышел…
Димка нашел жену в кухне. Тамара коротко взглянула на него и отвернулась.
– Том, я знаю про встречу в Царском Селе. Катя рассказала.
Тамара присела за стол. Руки у нее дрожали, и она принялась было нервно тереть клеенку прихваткой, но тут же отбросила ее:
– Как ты мог лгать мне все эти годы?! У меня в голове не укладывается!
– Я тебе не лгал. Просто не говорил всей правды.
– Ты вел двойную жизнь!
– Ну и что?
– Как это – ну и что…
Томка в растерянности смотрела на мужа – таким она его еще не видела. Он был явно взволнован, но, похоже, нисколько не раскаивался!
– Почему ты сразу мне ничего не сказал?!
– А надо было? Может, надо было и бросить тебя, беременную? Ты бы так хотела? Остаться одной с двумя детьми? Если забыть про мою двойную жизнь, разве за эти годы был хоть один день, хоть один час, когда ты чувствовала себя несчастной? И ты, и дети? У нас образцовая семья, идеальный брак. Ты не забыла, как хвалилась перед подругами? Я же все делал, как ты хотела, всегда. В чем ты можешь меня упрекнуть? Не пью, даже не курю, слова поперек тебе ни разу не сказал, все деньги в дом. Ну, почти. Во всяком случае, никогда тебе ни в чем не отказывал.
– Конечно, просто идеальный муж! А то, что ты изменял мне всю дорогу, это ничего?!
– Скажешь, ты не была со мной счастлива?! – Димка совсем не хотел устраивать никаких скандалов, но слова дочери так больно ударили по самолюбию, что его просто понесло. – Тебе же такого мужа и надо было. Чтобы плясал под твою дудку! А ты хоть раз спросила, что мне нужно? Счастлив ли я? Хотел ли я такой жизни? Ты хоть раз поинтересовалась, о чем я думаю, чем вообще занимаюсь? Все, что мне дорого, тебе казалось смешным! Конечно, очень смешно, когда сорокалетний мужик любуется цветочками или стишки на ночь почитывает! Да еще и пишет что-то по ночам, малахольный! Нет бы пиво жрал каждый вечер да телик смотрел, да? Я всегда тебя поддерживал, во всем, а ты? Никогда ни капли сочувствия…
– Нет, я не понимаю! Ты так все передергиваешь! Ты виноват, а получается, что это я должна каяться?!
– Да, у меня была другая, параллельная жизнь! Но иначе… я бы не выжил. И я старался. Очень старался. Я не мог бы относиться к тебе лучше, даже… если бы любил. Прости.
Томка смотрела на него, медленно моргая:
– Ты… не любил меня? Никогда?!
– Да любил, конечно. Как я мог тебя не любить – я сто лет тебя знаю, уже почти родственники. Но это не та любовь! Да и ты ко мне просто привыкла. Друг, потом муж. Очень удобно.
– Тебе… так плохо было… со мной?!
– Все эти годы я жил с чувством вины – перед тобой, перед детьми, перед любимой женщиной. Перед самим собой, наконец. А теперь уже не понимаю, зачем я это делал. Я могу каждый день на коленях просить у тебя прощения, но знаешь, что самое интересное? Мне наплевать, простишь ты меня или нет!
Он ушел. Когда Томка выскочила в коридор, дверь за ним уже захлопнулась.
– Мам?! Это что? Папа ушел? Совсем?! – И Катя ринулась вслед отцу, а Томка повернулась, ушла в комнату и легла на кровать лицом к стене.
– Папа! Подожди!
Димка остановился и убрал мобильный телефон, на котором начал было набирать номер. Катя с разбегу кинулась ему на шею, и Димка закружил ее, как в детстве, а потом поцеловал – в одну щеку, в другую…
Катя смотрела на него большими глазами:
– Папа, ты уходишь насовсем? – Губы у нее задрожали.
– Милая, мы будем очень часто видеться! Не реже, чем раньше, я обещаю! Меня и так никогда не бывало дома, правда же? И мы сможем переписываться, звонить друг другу! Я тебя очень люблю! И Антошку! Я так виноват перед вами! Прости меня, дорогая!
– Да ладно, что ж теперь делать, – шмыгнув носом, сказала Катя.
– Береги себя!
– Пап, скажи, это ведь она – Леа? Да? Людмила?
– Откуда ты знаешь… про Леа?!
– Папа! Ты же сам разрешил мне читать твои книжки! «Письма к Леа» – у тебя на полке! Даже два разных издания! Я сразу поняла, что это ты написал! И псевдоним такой прозрачный: Арсеньев – Артемьев. Мне так понравилось! Я даже плакала!
– Но как ты поняла, что это я?!
– Я тебя узнала! Там столько твоего! Леа – это же Людмила, правда? Я, как вернулась из Питера, первым делом перечитала «Письма» – она так похожа! Знаешь, она нам всем понравилась! Даже маме! Пока она не поняла, что… ну…
Дима вздохнул:
– Катюш, маме я не стал говорить, она бы все равно не поверила. Но тебе скажу. Настя – вовсе не моя дочь. И эту женщину я совсем не знаю.
– Но как же…
– Это чудовищное недоразумение.
– Но почему же ты тогда уходишь?! Папа?!
– Потому что не могу больше так жить. И я прошу тебя – позаботься о маме. Я поступил с ней подло. Она не заслужила.
– Я не понимаю… Но… Она все-таки существует?! Другая женщина?! Или ты ее выдумал?
Но отец не ответил – еще раз поцеловал ее и ушел в ночь. Во тьме вспыхнул голубоватым светом экран его мобильника, и Катя долго смотрела на удаляющийся мерцающий огонек. А потом вернулась к матери.
Глава 2
Двадцать четыре часа из жизни мужчины
Высокая молодая женщина медленно брела по ночной улице – впереди бодро бежал маленький песик, белый с черными и рыжими пятнами.
– Чарлик! Пора домой! Хватит!
Но Чарлик сделал вид, что ничего такого не слышал, и с заинтересованным видом устремился за угол, натягивая поводок.
– Да что ж такое-то…
Песик обернулся, завилял хвостом и снова насторожил уши, потом коротко тявкнул, всем видом показывая, что там, впереди, происходит что-то очень и очень интересное: ну, пойдем же! Женщина покачала головой – ладно, пойдем. Ничего интересного там впереди наверняка нет – пустая набережная, ночная Нева и разведенный Благовещенский мост. Но потом прислушалась и невольно ускорила шаг: кто-то громко читал стихи:
Люблю тебя, Петра творенье!Люблю твой строгий, стройный вид,Невы державное теченье,Береговой ее гранит…На набережной действительно было пусто, только на парапете площади Трезини стоял какой-то парень и, размахивая руками, во весь голос – очень выразительно! – читал Пушкина:
Люблю воинственную живостьПотешных Марсовых полей,Пехотных ратей и конейОднообразную красивость…Надо же! Меньше всего она рассчитывала увидеть такую сцену и невольно улыбнулась: забавно. Наверняка приезжий. Ее привычное уныние вдруг как-то рассеялось. Молодой человек дочитал и поклонился в сторону Невы.
– Браво! – воскликнула женщина и зааплодировала, а Чарлик пару раз тявкнул, поддерживая. Молодой человек обернулся, увидел своих слушателей и покачнулся…
– Осторожно!
…Но выправился и легко спрыгнул на асфальт. Они оказались почти одного роста и, если бы могли видеть себя со стороны, заметили бы, что удивительным образом «рифмуются» друг с другом: темноволосая женщина в черных брюках и светлой ветровке – и белокурый молодой человек в светлых джинсах и темной рубашке. Но, кажется, Чарлик это заметил: он радостно напрыгивал на незнакомца, пытаясь лизнуть.
– Чарлик! Веди себя прилично!
Молодой человек опустился на корточки и затормошил песика, который повизгивал от радости и все-таки ухитрился пару раз лизнуть его в нос.
– Вы поздно гуляете! – сказал молодой человек, поднимаясь.
– Да, так уж вышло.
– Ведь это Васильевский остров, правда? Похоже, я оказался тут в ловушке: мосты развели, метро закрыто…
– Да, недавно развели.
– И никак не выбраться на ту сторону?
– Боюсь, что нет. Но Благовещенский мост часа в три сводят ненадолго, можете проскочить. Только все равно никакой транспорт не ходит, если только такси. Вам далеко?
– В Обухово.
– Прилично!
– А Благовещенский – это который?
Женщина показала:
– Вот этот, рядом.
– Да, влип я. Увлекся! Так светло – даже не верится, что ночь!
– Белые ночи.
– А я думал, они только в мае бывают!
– До середины июля.
– Здорово! Так мост в три часа сведут, говорите? Еще часа полтора надо где-то прокантоваться… А давайте я вас с Чарликом провожу?
– Ладно, только с одним условием: по дороге будете читать стихи. Идет?
– О, этого – сколько угодно! Пушкина?
– Что хотите!
– Тогда – вот это:
В те ночи светлые, пустые,Когда в Неву глядят мосты,Они встречались как чужие,Забыв, что есть простое «ты»…[1]Они медленно шли по полутемным переулкам. Чарлик трусил впереди, иногда оглядываясь, а женщина посматривала, чуть улыбаясь, на незнакомца, который читал одно стихотворение за другим. Наконец, она остановилась около углового дома:
– Ну вот, вечер поэзии окончен. Это мой дом.
– Понятно. А вы не знаете, поблизости нет какого-нибудь ночного кафе? Или хотя бы скамейку найти, а то я весь день на ногах…
– Кафе… Боюсь, что нет. Скамейки есть в Румянцевском парке – тут недалеко! Надо вернуться опять на набережную и налево. Правда, это немного подальше от Благовещенского моста. – Она некоторое время смотрела на своего спутника, потом, чуть усмехнувшись, решилась: – Знаете что? Пойдемте-ка ко мне. Посидите, отдохнете. Чаю выпьете. Все равно я не засну.
– Это, наверно, неудобно. – Он быстро взглянул ей в глаза, и у женщины возникло неприятное ощущение, что любитель поэзии прочел ее мысли. Она слегка покраснела:
– Ничего. Ну что, идем?
– Спасибо. Вы меня просто выручите.
Поднимаясь по лестнице, он не выдержал:
– Вы очень смелая женщина!
– Хотите сказать – безрассудная?
– А вдруг я какой-нибудь маньяк?
– А вы маньяк?
– Нет.
– Ну вот. Почему-то мне кажется, что маньяк не стал бы посреди ночи читать Пушкина над Невой.
– Вы уверены? Впрочем, если я и маньяк, то только литературный!
На площадке четвертого этажа горел яркий неоновый свет, так что они смогли наконец разглядеть друг друга, и женщина подумала, что ее спутник гораздо моложе, чем ей показалось сначала, – лет двадцать пять, пожалуй. А молодой человек понял, что женщина несколько старше, чем он предположил: пожалуй, ей уже хорошо за тридцать.
Чарлик приплясывал и скулил около одной из дверей. Женщина сказала:
– Подождите, мне надо завести собаку! Это пара минут!
Вернувшись, она открыла дверь квартиры напротив и пригласила его войти, а заметив удивление, объяснила:
– Это не моя собака.
– Вы брали ее напрокат?!
Она засмеялась:
– Нет! Это собака Розы Михайловны, соседки. Я иногда гуляю с Чарликом, когда ей совсем отказывают ноги. А сегодня он еще и животом мается, бедный, поэтому пришлось… Но у меня все равно бессонница, так что… Проходите! Осторожно, там ступенька.
Он прошел на кухню и огляделся: довольно большое помещение, расположенное ниже уровня прихожей. Круглый стол, диван… резной буфет темного дерева…
– Я поставлю чайник. Что вы предпочитаете – кофе, чай? Есть зеленый.
– Да мне все равно. Спасибо. А где бы…
– Направо по коридору.
Когда он вернулся, стол был накрыт: заварной чайничек, заботливо укутанный полотенцем, тонкие чашки с розами, забавная масленка в виде кочна капусты, плетенка с хлебом, тарелки с ветчиной и сыром, хрустальная сахарница… Все разномастное, но уютное и явно старинное.
– Угощайтесь! Вы наверняка голодны.
– Спасибо!
Он размешал сахар в чашке затейливой ложечкой с витой ручкой и откусил сразу половину бутерброда с ветчиной, который она подала. Прожевав, вдруг отложил недоеденный бутерброд, встал и слегка поклонился:
– Простите, я не представился: Дмитрий Артемьев!
– Как красиво, – сказала она, улыбнувшись. – Прямо-таки девятнадцатый век: Артемьев, Иртеньев, Арсеньев… Герой романа.
– Вряд ли я гожусь в герои романа. Простой программист.
– Вы тут в командировке, Митя? – Он как-то удивленно взглянул на нее, потом медленно ответил:
– Да, в командировке. Завтра домой. Мы тут охранные системы устанавливаем… в одной фирме. А вы?
– Что – я?
– Как ваше имя?
– Ах ну да! А я – Люся Попова. – И засмеялась, увидев выражение его лица. – Что? Не похожа я на Люсю Попову?
– Ни капельки! Вам это так не подходит! Я думал – Евгения, Ирина, Софья… Как-то так. Но Люся! Да еще Попова!
– Попова – девичья фамилия, а по мужу я Карчевская.
– А где ваш муж? Он не будет сердиться, что я здесь?
– Он умер.
– Простите!
– Ничего. Это было давно.
– Значит, вы Людмила?
– Нет, не Людмила. Леонида. Леонида Аркадьевна Карчевская.
– Боже, как изысканно! Я даже не знал, что есть такое женское имя – Леонида! А как же вас зовут близкие?
– Лёка. Тоже странное имечко, да? Это папа нас так назвал: Калерия – Каля, моя старшая сестра, и Леонида. Папа хотел мальчика, а получилась я. Такая девочка-девочка. Но я давно откликаюсь на Люсю, так проще.
– Люся… Нет, совсем не годится! Мне нравится Лёка! Можно, я буду так вас называть?
Разговаривая, они исподтишка рассматривали друг друга, то и дело встречаясь взглядами. Митя сразу оценил стройность и изящество этой высокой женщины – что-то балетное было в ее осанке, в легкой походке, в строгой грации движений. Темноволосая, белокожая, с яркими карими глазами и нежным ртом, верхняя губа которого чуть выступала над нижней, – Митя вдруг вспомнил княжну Кити из «Анны Карениной».
– А вы случайно не балерина?
– Балерина?! – Лёка рассмеялась. – Почему – балерина?
– Мне так показалось. В вас есть музыка. Вы словно танцуете. Даже когда просто сидите и не двигаетесь. Музыка все равно слышна.
– Танец маленьких лебедей?
– Скорее умирающий лебедь…
«А он не так прост, как мне показалось сначала, – подумала Лёка. – Такой непримечательный с виду, совершенно обычный парень, каких миллион. Не красавец, но вполне привлекательный, а глаза умные, внимательные, видящие. И улыбка! Когда он улыбается, словно вспыхивает свет…»
– Нет, я не балерина. Хотя немножко занималась бальными танцами. Давно, еще в школе. А вообще я преподаю английский язык. И французский. В университете, в академии, частные уроки даю.
– Два языка знаете, надо же! А я английский… с трудом.
– Вообще-то – семь. В разной степени, но семь.
– Семь?! Вот это да! А какие?
– Еще итальянский и испанский. Немецкий. И немножко иврит.
– А седьмой?
Она улыбнулась:
– Русский.
– А, ну да. Потрясающе! А почему вдруг иврит?
– Сестра уехала с мужем в Израиль. Потом и родители. У меня мама наполовину еврейка. Муж был намного старше меня, рано умер. Детей мы не нажили, он не хотел. Все говорил, что я молода, успеем. – Лёка встала и налила Мите еще чаю. – Когда он умер, родители мечтали, чтобы я к ним перебралась. Я съездила в гости, но совсем переехать не решилась. Они в Ашкелоне живут. Небольшой такой город на побережье Средиземного моря. По нашим меркам, конечно, небольшой. Там все маленькое. Да и как бы я уехала! Тут свекровь, совершенно одинокая. И не очень мне там понравилось, честно говоря! Море, конечно… Но жарко, да еще хамсин. Это ветер такой – из пустыни. К тому же из сектора Газа ракетами обстреливают. Тревожно. И вообще – все чужое. Я не смогла бы без Невы, без сфинксов, без Васильевского острова. А вы москвич?
– Можно и так сказать. Работаю в Москве, а живу в ближнем Подмосковье. Но это только говорится, что ближнее – часа два на дорогу трачу. В один конец. Такая дыра, это наше Филимоново! Вся жизнь в дороге. Своих почти не вижу: приезжаю к ночи, встаю рано…
– Своих?
– Жену, дочку. Вот. – Митя достал мобильник, пощелкал и показал Лёке фото маленькой девочки с бантиками. – Моя Катька! Пять лет!
– Милая какая! На вас похожа.
– Забавное существо. – Он посмотрел на фото, нежно улыбнулся и убрал мобильник.
– Вы так рано женились!
– Сразу после школы. Как восемнадцать стукнуло, так и… Я не хотел, честно говоря. Предлагал после армии пожениться. Но…
– Наверно, она боялась, что вы к ней не вернетесь из армии?
– Возможно. Но я бы вернулся. Правда, не из-за нее. Из-за бабушки. Бабушка меня вырастила. Она умерла год назад. – У Мити дрогнуло лицо. – Мне так ее не хватает!
– Вы очень ее любили, это видно.
– Да. А она – меня. Это был единственный близкий мне человек.
– Митя, почему же – единственный?! А ваша жена? Родные, друзья? У вас же есть друзья?
– Есть, конечно. Всегда можно пива выпить, о футболе поговорить. А жена… Мы знаем друг друга всю жизнь. Сколько помним себя, столько и знаем. Больше четверти века.
– Сколько же вам лет?!
– Двадцать девять. Недавно исполнилось. Мы жили в соседних квартирах, играли в одном дворе, с первого класса – за одной партой. Ее отец всегда называл меня зятем. Мы были обречены друг на друга, понимаете? Тили-тили-тесто, жених и невеста. Это мы. Все ждали, что мы поженимся. Да и выбора особого не было. Особенно для нее. В наших двух параллельных классах училось тридцать семь человек, из них парней – не больше полутора десятков. Только трое выбились в люди. Четверых уже нет в живых, остальные спиваются потихоньку. Так что…
Митя замолчал и помрачнел. Лёка подумала, что надо сменить тему: и зачем ее понесло задавать такие вопросы?! Какое ей дело до Митиной жены?!
– Вы первый раз в Петербурге?
– Да! – Он так выдохнул это «да», что Лёка подняла голову и взглянула ему в лицо. Митя явно взволновался – щеки загорелись румянцем, глаза заблестели: – Да! Я вообще еще нигде не был. В армии и то служил в Подмосковье, так повезло. Мы вчера приехали рано утром, сразу на фирму, работали допоздна, и сегодня тоже. Но закончили пораньше, и я сразу поехал в центр. Вышел на Невском… около Аничкова моста…
У него перехватило горло – Лёка смотрела с изумлением: это был совершенно другой человек.
– Это такое потрясение! Я просто бродил по городу куда ноги несли. Я столько читал о Петербурге, и вот… Это было… узнавание! Я вернулся, понимаете? «Я вернулся в мой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухших желез…»
Он, волнуясь, читал Мандельштама, а Лёка слушала, чувствуя, как подступают слезы к глазам.
– Нет, это невозможно объяснить…
– Почему? Я понимаю! Знаете, вам обязательно надо съездить в Царское Село! В Лицей! Вы же любите Пушкина? Ну вот! Там есть одно место, в Лицее… В библиотеке! Я стояла у окна и думала: многое изменилось, но Лицей все тот же, и парк, и вид из окна – пусть вместо карет машины. И Пушкин точно стоял здесь, на этом самом месте и смотрел в это окно! Понимаете? И я так почувствовала его! Пушкина! Это было удивительно!