- -
- 100%
- +
В таком исследовании «ограниченный репертуар» означал бы небольшой и неравномерный набор операций, объясняющий значительную часть переходов автора и позволяющий предсказывать его следующий ход. Это условие строгой проверки гипотезы; само обнаружение повторяющихся приёмов его ещё не выполняет.
Почему такой репертуар сужается? Ограничение рабочей памяти дает только часть ответа. По оценкам Нельсона Коуэна, в фокусе внимания человек обычно удерживает около четырех смысловых блоков, хотя число зависит от задачи и от того, что считается одним блоком. Письмо, схема, формула и долговременная память позволяют строить конструкции гораздо сложнее четырех элементов. Поэтому из предела памяти нельзя вывести число аргументационных схем.
Но предел объясняет цену сложности. Теория мысленных моделей Филипа Джонсона-Лэрда предполагает: рассуждая, человек строит представления о возможных состояниях дел. Если первая модель поддерживает вывод, а опровержение обнаруживается только во второй или третьей, ошибка становится вероятнее. Возьмем две фразы: «некоторые министры являются экономистами» и «все экономисты читают статистику». В уме легко возникает министр-экономист со статистическим отчетом. Эта картинка поддерживает верный вывод: некоторые министры читают статистику. Но она может подтолкнуть и к неверному: все министры читают статистику. Чтобы остановиться, нужно построить вторую допустимую картину — министра, который экономистом не является и статистику не читает. В политическом вопросе таких групп, исключений, временных горизонтов и обратных связей гораздо больше, поэтому рассуждение быстро превышает объем картины, удерживаемой без бумаги, схемы или собеседника.
Вторая причина — обучение. Удачный ход закрепляется. Если объяснение через стимулы несколько раз обнаружило скрытый механизм, исследователь начинает пробовать его раньше других. Это разумная экономия, но успех оставляет привычку и после того, как предмет изменился. Третья причина — аудитория. Публичный аргумент должен помещаться во внимание слушателя и опираться на то, чему среда уже разрешила нести доказательный вес. В одной аудитории особенно весом прецедент, в другой — священный текст, в третьей — число исследования, в четвертой — личное свидетельство. Автор учится не только думать, но и быть понятым определенной группой.
Четвертая причина — идентичность. Люди чаще ищут слабое место в выводе противника и обходятся меньшим числом проверок для вывода своей стороны. Это не всегда сознательная подтасовка. У них могут различаться доверие к источникам и исходные ожидания. Наблюдаемый результат все же остается: близкий аргумент получает больше возможностей на исправление, чужой быстрее признается разрушенным.
Метод, память, ценности и групповая среда не являются одним доказанным механизмом мозга, но способны соединиться в петлю. Ценность направляет внимание. Найденный ход дает успешное объяснение и социальное признание. Повтор превращает его в готовый смысловой блок, который срабатывает все быстрее и раньше замечает согласующиеся случаи. Предположим, автор однажды точно показал, как реформа принесла результат, обратный обещанному. С тех пор при обсуждении следующей реформы он прежде ищет скрытый вред. Несколько новых попаданий укрепляют репутацию метода, читатели ждут от автора именно такого разоблачения, а случаи успешной перестройки кажутся менее интересными и реже попадают в текст. То, что началось как удачный выбор объяснения, становится привычкой восприятия; привычка влияет на отбор материала, а отобранный материал поставляет ей новые подтверждения.
На этой базе будет построен дальнейший разбор двух авторов — Меира Кахане и Ашрафа Гани. Кто они, из каких исторических обстоятельств вышли и к кому обращались, станет предметом следующих двух глав. Пока достаточно одного предварительного определения. Оба в некотором смысле являются политологами: они рассуждают об устройстве власти, народа и государства. Оба являются гуманитарными мыслителями, потому что связывают институты с ценностями, историей и представлением о человеке. В этом же широком смысле они философы: каждый попытался превратить объяснение мира в позитивную программу для своего общества. «Позитивную» здесь означает не оптимистическую, а предписывающую — устанавливающую, что следует построить, изменить или восстановить.
Их мыслительные аппараты устроены по-разному. Кахане часто идет от священной нормы к классификации современного события. Источник устанавливает обязанность; настоящий случай относится к названной источником категории; следовательно, обязанность действует сейчас, несмотря на цену. Главный спор живет во второй посылке. Текст может быть подлинным, правило — реальным, а современный адрес нормы — выбранным толкователем. Гани чаще движется от отсутствующего результата к разорванной государственной функции. Устойчивый результат требует цепи способностей; одно или несколько звеньев отсутствуют либо принадлежат внешнему исполнителю; следовательно, следует перестроить систему, а не повторно оплатить отдельный результат. Здесь уязвим переход от функции к политической конструкции. Человек, мешающий новой цепи, может быть коррупционером, но может одновременно удерживать коалицию, без которой формальная должность ничего не исполняет. Один автор преимущественно мыслит применением нормы, другой — восстановлением функции. Оба пользуются множеством аргументов, но их книги организуются вокруг нескольких несущих переходов, где возникают открытия, политические цели и характерные ошибки.
Пока же вернёмся к описанию методов мыслительного процесса — для анализа указанных двух героев это важно хотя бы по той причине, что, в отличие от обычных машин анализа по критике мыслей оппонентов, в текущей работе никто ни с кем не спорит. Меня не беспокоит, какие логические ходы в каких мыслительных построениях были нарушены и где из А не следует Б или В, — во всяком случае, логика здесь точно не будет основой для выставления обвинений кому-либо из этих двоих. Но неявное утверждение ценностей, меняющих содержательную часть утверждений и их качество, меня беспокоит, и в этом смысле небольшое предисловие о том, что значит мыслить, является как минимум полезным, и как максимум убережёт читателя от поспешного возгласа, мол, какие оба — жалкие идиоты.
Итак, вернёмся к Проппу.
Конечность средств не означает бедности мысли. Тридцать три буквы не ограничивают число книг; из небольшого числа правил можно строить бесконечные доказательства и программы. Вильгельм фон Гумбольдт говорил о бесконечном употреблении конечных средств. Аргументационный ход, однако, уже направляет внимание. Вопрос «кому выгодно?» делает интерес заметнее долга или случайности. Тезис извращения заставляет прежде искать вредные последствия реформы. Функциональная схема обращает внимание на отсутствующее звено.
Устойчивый репертуар меняется вместе с практикой: автор сталкивается с повторным провалом привычного объяснения, осваивает другой жанр, учится замечать ранее пропущенное. Его метод связан с навыком, аудиторией и биографией, поэтому одного решения думать иначе для перемены недостаточно.
Работать с собственным методом можно, проверяя первое объяснение другим. Экономист спрашивает, что изменится, если люди не максимизируют денежную выгоду. Историк ищет случай, в котором привычная аналогия распадается. Религиозный толкователь отделяет обязательность текста от спорности его применения. Инженер обращается к оператору, знающему то, чего нет в чертеже. Несколько моделей позволяют проверить друг друга до выбора решения.
Глава 2. Меир Кахане
Зимой 1988 года в синагоге Hebrew Institute of Riverdale в Нью-Йорке спорили два ортодоксальных раввина. Оба родились в Бруклине с разницей меньше года, учились в Бруклинском колледже, знали друг друга с юности, были убежденными сионистами и не считали еврейское бессилие нравственным достоинством. Для обоих Холокост оставался не закрытой главой европейской истории, а событием, после которого еврейская мысль обязана была измениться. Одного звали Меир Кахане, другого — Ирвинг, или Иц, Гринберг.
Их спор касался не того, нужна ли евреям сила. Нужна, соглашались оба. Они расходились в вопросе, что сила разрешает и к чему обязывает. Кахане утверждал, что до мессианского времени Израиль должен прежде всего выжить. Мир, ради которого приходится рисковать безопасностью, казался ему повторением старой еврейской ошибки: снова довериться обещаниям тех, кто в решающий момент может отойти в сторону. Гринберг отвечал, что именно обладание силой создаёт новую нравственную ответственность. Государство должно защищаться, но его власть не подтверждает сама себя. Сильный может принять соразмерный риск ради мира, не возвращаясь к беспомощности.
Перед аудиторией спорили два религиозных сиониста. Общая память о Холокосте и необходимость защищать Израиль привели их к разным политическим выводам. Биография Кахане должна объяснить это расхождение, а не объявить его программу готовым следствием среды.
Личный опыт обладает настоящей силой. Человек, много лет живущий среди нападений, знает угрозу не так, как читатель новостей. Он знает, как меняется обычная дорога после убийства, как люди начинают различать безопасное и опасное время суток, что происходит дома в семье, когда кто-то задерживается, и как похороны входят в распорядок общины. Внешний наблюдатель может знать статистику и всё же не понимать цены, которую люди платят своим вниманием, привычками и страхом.
Но внутри политического спора право свидетельствовать иногда незаметно превращается в право предписывать. В одном частном разговоре человек объяснял мне свою позицию примерно так:
«Я с тобой пребываю в разных измерениях. Мои чувства, мысли и образ жизни выросли в поселении, где я много лет вёл хронику общинной жизни и хоронил друзей, убитых соседями. Дорога до Иерусалима проходит вдоль арабских деревень и бывает опасна для жизни. Нам приходилось часто по ней ездить. Поэтому я никогда не соглашусь с твоими рассуждениями о нашей жизни и ты меня никогда не сможешь понять».
Но я не требовал согласия и не отрицал важности пережитого не мной. Я спросил, какому утверждению противопоставлены эти похороны. Следует ли из них, что человек, живущий далеко, не способен поставить содержательный вопрос? Следует ли, что евреи, которые тоже хоронили друзей, но пришли к другой политической позиции, знают о смерти меньше или просто по неизвестной никому причине пребывают в неведении? Исходный вопрос был узким: учитывает ли предлагаемая программа будущего Израиля интересы его арабских граждан?
Вместо собственного ответа собеседник прислал большую политическую книгу и предложил найти решение там. Когда я попросил сформулировать его позицию своими словами, он вернулся к границе между мирами: «Я живу в Иерусалиме, а ты живёшь в Москве. Моя правда для тебя неизбежно окажется ложью и оскорблением». Возникает вопрос: зачем тогда он прислал саму книгу? На семьсот страниц?
Понятно зачем. Чтобы разрешить возможное несогласие с его позицией указанием на труднопостижимый источник истины, в котором всё давно решено. И чем больше страниц в книге — тем больше поводов придраться, что ты что-то упустил и не выучил урок.
Здесь легко совершить обратную ошибку и объявить пережитое несущественным. Но оно существенно. Утрата подтверждает цену опасности и может обнажить беспечность человека, который ничем не рискует. Но она не содержит внутри себя готового ответа о правах граждан, допустимом насилии, границах государства и условиях мира. Между фразами «я знаю, что эта угроза реальна» и «поэтому государство обязано принять именно мою программу» находится переход, который ещё нужно обосновать.
Спор с далёким человеком является слабой проверкой этого перехода. Постороннего легко вывести за пределы разговора: он не жил здесь, не принадлежит к группе, не платил ту же цену. Позиция начинает казаться неопровержимой не потому, что её доказали, а потому, что возражающему отказали в праве на вопрос. Гораздо труднее спорить с тем, кто жил рядом, ездил по той же дороге, разделял религиозный язык, также терял близких и всё же выбрал другой путь. Этот путь не обязан быть зеркальной противоположностью. Один человек потребует отделения, другой — более сильной законной защиты, третий — переговорного механизма, четвёртый — нравственного ограничения власти. Иногда они по-разному отвечают не на один вопрос и решают разные задачи, возникшие из одного опыта.
В биографии Кахане можно проследить, как опыт общины, религиозное образование и политические конфликты вошли в его программу.
Меир Давид Кахане родился в Бруклине в 1932 году в семье ортодоксального раввина. Его отец был связан с ревизионистским сионизмом, направлением, восходившим к Владимиру Жаботинскому. Ревизионисты настаивали на необходимости еврейской политической силы, собственного государства и способности защищаться, не передавая безопасность народа на хранение чужому большинству. Из этого не следовала вся последующая программа Кахане. Само ревизионистское движение включало разные представления о государстве, праве и гражданстве. Но его язык делал некоторые вопросы особенно заметными: кто отвечает за безопасность евреев, что происходит, когда они зависят от чужой милости, и где проходит граница между осторожностью и бессилием.
Подростком Кахане вступил в «Бейтар», молодёжное ревизионистское движение. В конце 1940-х годов, когда британского министра иностранных дел Эрнеста Бевина обвиняли в том, что Великобритания закрывает Палестину для переживших Холокост евреев, юный Кахане участвовал в шумной акции протеста: Бевина забросали яйцами, помидорами и другими овощами, а Кахане арестовали. Источники расходятся в точной дате и деталях эпизода. Акция вынудила полицию вмешаться и привлекла внимание к молодому участнику.
Кахане рос в доме, куда европейская катастрофа входила через новости, общинную жизнь и семейные потери, и Холокост ещё не был музейным названием с установленным набором церемоний: убитые принадлежали к поколению родителей, а бездействие сильных государств оставалось недавним политическим опытом. Одновременно Кахане взрослел в атмосфере холодной войны. Советский коммунизм представлялся не только внешней силой, но и системой, преследующей евреев и подавляющей религиозную жизнь. В его будущем словаре соединились два недоверия: к либеральному обещанию, что общество вовремя защитит меньшинство, и к государству, которое способно превратить еврея в объект управляемого исчезновения.
Он учился в иешиве «Мир», получил светское образование в Бруклинском колледже, занимался правом и международными отношениями. После раввинского посвящения в 1958 году Кахане возглавил Howard Beach Jewish Center в Куинсе. Синагога принадлежала к консервативному иудаизму. Здесь слово «консервативный» обозначает не политическую позицию, а религиозное течение, которое сохраняет традицию, но допускает более широкое изменение богослужения и общинного порядка, чем ортодоксия.
Кахане пришёл туда не тайным реформатором. Правление заранее приняло его условия: община должна была выйти из объединения консервативных синагог, вернуться к традиционному молитвенному чину, устроить мехицу, то есть перегородку между мужской и женской частями зала, и содержать кухню по правилам кашрута. На первых порах его энергия принесла заметный результат: число семей в общине выросло примерно с сорока до ста двадцати пяти. Но особенно сильно он воздействовал на подростков. Некоторые начинали строже соблюдать субботу и пищевые запреты, меняли поведение дома и требовали от родителей религиозной последовательности, которой прежде в семье не было.
Именно здесь спор о богослужении превратился в спор о власти. Кахане считал, что раввин обязан вести людей к норме, даже если привычки общины ей противоречат. Часть родителей увидела в этом не духовное руководство, а вмешательство в семью: его обвиняли в том, что он настраивает детей против родителей и превращает умеренную общину в ортодоксальную без согласия прихожан. На собрании, продолжавшемся до глубокой ночи, большое большинство проголосовало за его увольнение. Раскол оказался настолько глубоким, что после ухода Кахане синагогу покинула почти половина прихожан.
Кахане представил эту историю иначе: его изгнали за то, что он сделал детей соблюдающими евреями и принёс настоящую религию ассимилированной общине. Из такого рассказа исчезал вопрос, кто вправе менять жизнь другого человека и где проходит граница власти наставника. Оставалась более сильная и удобная конструкция: истина дала плоды, а испуганное большинство отвергло и её, и человека, который решился её произнести. Рассказ о конфликте привёл Кахане в газету, из которой вскоре выросла Jewish Press. Потеря кафедры закрыла одну форму авторитета, но газетная колонка открыла другую: здесь слушателя не требовалось удерживать внутри одной синагоги, его можно было собирать вокруг повторяющегося объяснения событий.
В начале 1960-х годов Кахане освоил ещё одну политическую технику. Под именем Майкл Кинг он выдавал себя за христианина, вошёл в ультраправое Общество Джона Бёрча и передавал сведения о нём ФБР. Условия этой работы описаны не вполне одинаково, но сам набор действий сомнений почти не вызывает: псевдоним, публичная роль, внедрение в организацию, наблюдение за тем, как группа создаёт собственный язык угрозы и верности. В этой работе наблюдение за политической организацией соединялось с участием в ней под чужим именем.
В 1968 году эти инструменты встретились с Нью-Йорком, переживавшим острый городской конфликт. В районе Оушен-Хилл — Браунсвилл чернокожие родители и активисты требовали передать местному сообществу больше власти над школами. Учительский профсоюз сопротивлялся увольнению педагогов без привычной процедуры; среди учителей было много евреев. Спор о школьном управлении быстро вобрал расовое напряжение, взаимное недоверие и антисемитские высказывания. Одновременно в бедных кварталах распространялись сообщения о нападениях на пожилых евреев. Для части общины это выглядело как двойное отступление: городская власть не обеспечивает безопасность, а либеральные союзники требуют понимать социальные причины вражды именно в тот момент, когда жертве нужна защита.
Кахане основал Лигу защиты евреев. Она обещала немедленную вещь: если государство и крупные общинные организации отвечают слишком медленно, евреи будут охранять себя сами. Лозунг «Никогда больше» соединял городскую улицу с Холокостом. Нападение на старика переставало быть отдельным преступлением и становилось повторением исторической ситуации, в которой еврей надеется на чужую защиту. Патруль, демонстрация и физическая готовность ответить приобретали значение восстановления достоинства.
Диагноз Кахане касался реальных страхов. Антисемитизм не был выдуман, а осторожность крупных организаций действительно могла выглядеть как бездействие. Но Лига очень быстро вышла за пределы соседского патруля и публичного давления. С её деятельностью были связаны угрозы, нападения, взрывы и уголовные дела. Провокация стала для Кахане способом политической связи. Резкое действие вызывало осуждение; осуждение привлекало прессу; пресса доставляла его объяснение людям, которые прежде не знали ни о проблеме, ни о нём самом. Сторонник видел еврея, переставшего быть безответной жертвой. Противник видел организацию, присвоившую себе право на насилие. Обе реакции увеличивали известность Лиги.
Особенно ясно граница между опытом и выбранным методом видна в борьбе за советских евреев. Государственная дискриминация, ограничения религиозной жизни и отказ в выезде были действительностью. Кахане считал, что тихая дипломатия позволяет миру привыкнуть к этой действительности. Акции у советских учреждений должны были сделать привычную несправедливость скандалом, который невозможно убрать с первой полосы.
Однако Кахане не первым увидел проблему и не один связал её с уроком Холокоста. В апреле 1964 года Яаков Бирнбаум собрал в Колумбийском университете студентов, из которых выросло движение Student Struggle for Soviet Jewry. Через несколько дней несколько сотен молодых людей уже стояли перед советским представительством. Бирнбаум тоже обращался к поколению, которое осуждало молчание перед уничтожением европейских евреев, использовал образ Исхода и требовал вывести американскую общину из пассивности. Но образцом для его организации стало движение за гражданские права. Студенческие собрания, массовые демонстрации, работа с отдельными историями советских евреев и широкие коалиции должны были изменить американскую политику без перехода к подпольному насилию.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.