В броне по дорогам жизни. Воспоминания офицера-танкиста

Занятия проходили каждый день с утра и до обеда целый месяц. Все были в валенках, которые к концу наших «боевых действий» истоптались, износились. У многих ребят, в том числе и у меня, валенки были малы. Когда в Саратове, в училище, перед отъездом мы их получали, наш сволочной старшина заорал, что других валенок нет. А мы по молодости, по неопытности думали, что все, мол, обойдется. Но зимой ноги от стесненного положения мерзнут. Хотя на ночь валенки все снимали, но к утру не успевали полностью подсохнуть, т.к. хранились тут же на полу у деревянных стоек наших лежаков, где воздух по низу более прохладный, чем по верху. Спали мы так же, не всегда снимая гимнастерку и брюки. Все зависело, как дневальный натопит помещение. В ту зимнюю пору на всю жизнь запомнились стрельбы из танка боевыми штатными снарядами. Точнее не стрельбы, а последующее предназначение на наступающую ночь меня и еще двух курсантов.

Короткие зимние дни не позволяли за светлое время отстрелять курсантам всех четырех взводов. На следующий день наша рота должна была дострелять, и на очереди была вторая рота.

К вечеру, когда уже собирались на машинах вернуться с полигона в свой «лесной дом», я был назначен на ночь охранять танки. От второй роты назначили с этой же задачей двух курсантов. Нам выдали один карабин и несколько патронов к нему. Нашим караульным помещением для поочередного отдыха служил каркасно-фанерный домик на двух деревянных полозьях. Внутри домика стоял небольшой стол, две-три табуретки, вешалка, дрова, топор и кое-какой хлам. Горела тускло лампочка – возможно, от аккумулятора. Посредине домика – небольшая цилиндрическая из листового железа печка. Что-то мне не вспомнить, чтобы мы что-то вечером поели. Весь процесс нашей службы до утра и приезда роты заключался:

– в последовательно-поочередной охране танков по месту стоянки метрах в двадцать пяти от нашей «сторожки» (Всего три танка);

– отдыхе при заступлении на пост;

– бодрствовании.

Все эти этапы по два часа. Отдых перед заступлением на пост проходил в дреме, сидя у печи. Бодрствующий колол на дворе дрова, чтобы их запас не иссякал, и, по необходимости, подбрасывал их в печь. Несмотря на то, что корпус печки был красный от огня, дальние стенки и углы помещения были в инее. Мороз на улице был ниже минус двадцати градусов. Каждый из нас в стадии «отдыхающий смены» периодически менял свое положение относительно печи, т.е., сидя лицом к печи – спина все равно мерзла. Через два часа бодрствующий сообщал отдыхающему, что прошло два часа и пора идти на пост менять часового. Бывший часовой, сдав пост, приходил в помещение и теперь, как бодрствующий, занимался печью, а кого он менял, занимал место у печи, как отдыхающий. И так до следующего дня и приезда роты.

Днем рота достреливала и возвращалась в свой лесной лагерь.

В феврале-марте мы уже, как обычно, занимались в учебном корпусе.

И когда в одну из суббот конца марта мы хорошо отмылись и отпарились после прошедшей зимы, то многие, и я в том числе, обнаружили, что с наших пяток стала отходить отмороженная кожа, а над ней уже давно отрастала новая розовая, молодая. Долгожданный привет от мороза все-таки мы получили.

На этом служебные эпизоды с тесной обувью для меня не закончились. Все-таки надо описать еще одно событие. И хотя это было уже на третьем курсе, я, как единую тему, включаю в этот раздел второго курса.

В бытовке у старшины роты всегда был какой-то запас уже ношенных сапог, оставшихся после курсантов предыдущих выпусков или сданных на склад раньше, как было сделано нами немного позже, уже ближе к периоду подготовки к выпускным экзаменам. А именно – нам выдали новые хромовые офицерские сапоги, которые входили в норму выдачи офицерского обмундирования по выпуску из училища. Но это потом, а пока речь идет о весенне-летнем периоде третьего курса. К этому времени мои «солдатские» сапоги стали разваливаться, и старшина Сафронов из своих запасов выдал другие, но, к сожалению, несколько меньших по размеру. И хотя я ему сказал, что обувь мне мала, он по своей натуре и не пытался решить вопрос о подборе мне нужной обуви. Сказал, что других сапог большего размера у него нет. Все это происходило в летних лагерях. На всех занятиях я старался аккуратнее ходить, не нагружая ногу, которая более сильно натиралась. Но в одно из утренних построений роты старшиной еще до завтрака между ним и курсантами первого взвода произошла какая-то словесная перепалка. Старшина решил проучить нас, а так как рота в полном составе уже была построена, он скомандовал: «Приготовиться к бегу! Бегом марш!» Пробежали сотни две метров, новая команда: «Шагом марш! Песню запевай!» Запевала с первого взвода молчит. Мы все солидарны друг другу – идем молча, несмотря на его повторные команды. Он вновь дает команду: «Рота, бегом марш!». Все повторяется сначала – вновь идем молча. Так раза три. Чувствую, моя нога вся растерта. А время уже идти на завтрак. В конце концов первый взвод не выдержал – сдался, запевала запел, рота подхватила песню. Старшина добился нашего повиновения. Мы вернулись к своим лагерным палаткам, привели себя в порядок. Рота вновь вышла на построение идти на завтрак. Все, кроме меня. Утренними тренировками старшины мозоль выше пятки одной ноги размочалился, и ранка кровоточила. Ходить в сапоге было больно. Я решил, раз нужной обуви не нашлось, несмотря на боль, на занятия ходить буду, а в столовую на завтрак не пойду. И на обед не пойду пока не получу другие сапоги.

Рота ушла, а я аккуратно намотал портянку, обулся, сижу в палатке. Минут через пятнадцать, раньше, чем вернулась рота, спешно пришел командир нашего взвода старший лейтенант Зубенко. Состоялся разговор. Надо сказать, что взводный, судя по его виду, был серьезно озабочен. Тут и рота возвратилась. Взводный отозвал старшину в сторону и с ним поговорил. Старшина ушел, а через несколько минут вернулся к нам в палатку и предложил мне идти с ним к его «кандейке». Там ящик с сапогами, и он, как ни в чем не бывало, почти дружелюбно, предложил мне выбрать сапоги. Вот такой «заботливый» гаденыш был наш старшина.

В роте никто из курсантов его не уважал, никто с ним не заговаривал, если на то не было каких-то причин, да и то по службе. Он был самым типичным представителем «дедовщины» – старослужащих «дедов». А мы, курсанты, старательные, все терпящие (разве будущий офицер должен жаловаться?!), безропотно все переносили. Всем нам, наверное, на всю жизнь запомнилось, как он приводил роту в столовую. Только сядем за столы и начинаем есть, как он минут через 7—8 командует: «Рота, встать! Выходи строиться!»