Тайны Тарунинских высот

Буранов же, русский человек и коммунист, высоко ставил то, что на своем, военном, языке называл психологическим фактором. Только обладая неистощимой крепостью духа и возможно было обороняться на таком болоте, по какому шел он сейчас, лишь изредка укрываемый тальником от глаз немецких наблюдателей, а по большей части – на виду у них.

Тальник раздался в стороны, и перед Бурановым открылся песчаный бугорок. В рост человека стояли какие-то лиловые цветы. Как появилось среди болота сухое песчаное местечко – это была загадка ленинградской природы. Над цветами кружились желтые бабочки. Откуда-то с низким басовым гудением прилетел шмель и повис в воздухе возле самого лица полковника, словно заглядывая ему в глаза.

– Ну, чего тебе надо? Неужели мой нос похож на цветок? – Буранов тихонько подул на шмеля, отгоняя его от лица. Шмель залетел было слева, но Буранов дунул еще раз, посильнее, и тот улетел вдаль, набирая высоту.

Кустарник кончился. Дальше простиралась голая равнина, сплошь изрытая воронками. В них стояла вода. И каждая воронка, как зеркало, отражала небесную лазурь. Иногда налетал ветерок и покрывал рябью воду, тогда воронка делалась серебристой. Буранов огляделся вокруг, припомнил карту и пошел влево. Через несколько шагов он чуть не провалился в какую-то яму. Здесь начинался маскированный ход сообщения, ведущий в стрелковую траншею. Полковник зашагал по узкому земляному коридору, стены которого были обложены тонкими жердями. В нем было прохладно, пахло плесенью, под ногами чавкала грязь. Сверху падал причудливый зеленоватый свет, скупо пропускаемый маскировочной сеткой. По дороге Буранову встретился солдат. Он отдал честь полковнику и долго с любопытством смотрел вслед: такое большое начальство забредало сюда не часто…

В стрелковую траншею Буранов шел, как в гости к хорошим друзьям. Все солдаты, а не только свои, артиллеристы, были ему друзья, он любил и уважал солдат. В армии не бывает любви без взаимности: кто любит солдат, того и солдаты любят.

В окопной жизни появление начальства – всегда некоторое развлечение. От начальника солдаты рассчитывают узнать какие-нибудь новости. И чем выше он, тем большего ожидают от его посещения.

Когда Буранов поздоровался с находившимися в траншее солдатами, они гаркнули в ответ так дружно и громко, что он рассмеялся:

– Тише, тише! Немец услышит.

– Не услышит, товарищ полковник, – отвечал, широко улыбаясь, один из солдат, – он далеко.

– Как далеко?

– Метров четыреста будет.

«Правильно, – подумал Буранов, – так и по карте выходит».

А солдат продолжал:

– Наша рота малость вперед выпятилась, вроде как выступ у нас метров на сто. Думали, тут посуше будет. А между прочим, один черт: сырость!

Буранов кинул взгляд вдоль окопа.

Это была старая, хорошо обжитая траншея. В передней стенке ее было устроено несколько ниш разного назначения. В одной поблескивали алюминиевые котелки и жестяные кружки, в других лежали шинели. На проводе, протянутом наискосок, висели портянки, все в коричневых разводах. Винтовки лежали в бойницах, дощатые стенки которых были сильно выщерблены пулями. Солдаты сидели на корточках, прислонясь спиной к задней стенке, а при появлении полковника встали. В этом отрезке траншеи находилось одно отделение.

– А не прозеваете врага, ребята? – сказал Буранов усмехаясь. – Вдруг он в атаку пойдет?

– Как можно, товарищ полковник, – ответил густым басом солдат с курчавой черной бородой. – У нас же впереди еще пост есть. С ручным пулеметом. Чуть что – загрохочут!

Сверкнув крупными белыми зубами, он добавил:

– А по совести сказать, опасаться-то нечего, товарищ полковник. Разве фрицы сунутся к нам без артподготовки? Как можно! Это наши ребята к ним запросто лазают, а они разве могут?

– Пожалуй, верно, – согласился Буранов. – Немцы привыкли действовать по шаблону.

– По расписанию, – пояснил бородач.

– Писарь распишет, командир подпишет, рядовому и делать нечего: ложись да помирай! – быстро проговорил маленький солдатик, и все захохотали.

Буранов с интересом рассматривал солдат. Особое внимание его привлек бородач. Лицо его показалось полковнику очень знакомым: черная слегка курчавая борода, горящие, как угли, глаза, в которых светилась смышленость не без лукавства, крупные белые зубы – все это он как будто уже видел и даже не один раз. У Буранова была прекрасная зрительная память, однажды виденного человека он мог узнать и через несколько лет, но где он видел этого живописного бородача, почему-то долго не вспоминалось. А когда Буранов все-таки вспомнил, то даже рассмеялся про себя: да ведь бородач – вылитый Пугачев из «Капитанской дочки». Так похож, что просто странно, что это не Пугачев, а красноармеец Еремин…

Остальные солдаты казались перед двойником Пугачева невзрачными: он всех затмевал своей яркой внешностью. И держался атаманом. «Я такого молодца старшиной бы поставил, – подумал Буранов, любуясь солдатом. – Хороший старшина из него вышел бы. Авторитетный».

Из прочих солдат выделялся полной своей противоположностью Еремину маленький и вертлявый паренек, которого все называли Шалфеем. Буранов так и не понял – фамилия это или прозвище. Когда он спросил солдат, как они живут, Шалфей, опередив всех, ответил:

– Дела неплохи, да кусают свинцовые блохи.

Буранов понял, что встретил заядлого балагура.

Все засмеялись, но Еремин, хоть и сам тоже смеялся, проговорил укоризненно:

– Все бы тебе зубы скалить, Шалфей! К тебе товарищ полковник с серьезным вопросом обращается, а ты чудишь. Уж лучше ты помолчи на этот раз, а я объясню полковнику все по порядку. Вот послушайте, товарищ полковник, про нашу солдатскую жизнь. Живем мы неплохо. Харчи теперь добрые, пищу в термосах приносят – горячей некуда. Табачку хватает. Одно у нас горе: вода одолела. Так и лезет проклятущая, так и лезет! Сыро, как в бочке. Портянки никак не просыхают. Целый день висят – и все мокрые.

«Вот чертушка! – ласково подумал Буранов. – Выходит, если у него портянки будут сухие, так больше и желать нечего? Впрочем, мокрые ноги в самом деле вещь очень неприятная. И вредная».

Он посмотрел на дно траншеи. Там, между жердей настила, выступала черная вода.

– Настил повыше надо бы, – сказал он.

– Выше немец не велит, товарищ полковник. Окоп мелковат будет. Позабудешься, выпрямишься ненароком, встанешь во весь рост – он тебя и чикнет в голову. Снайперы у них – что надо! Глядите, как бойницы-то пощепали.

– Вижу. Настил, стало быть, поднять нельзя. Значит, выход один…

– Один, товарищ полковник!

– Какой же вы считаете?

– Такой же, как и вы, небось, – пехотинец с усмешкой махнул рукой в сторону противника. – Туда вон выход. Вперед, на горку. Там сухо.

– Правильно, – рассмеялся Буранов. – Так тому и быть.

– А туда, вишь ты, немец не пускает. Два раза ходили на эту высоту, а все она – у немца.

– Знаю, – сказал Буранов. – А почему так? Что вы об этом думаете?

– Кто его знает? – отвечал солдат. – Все сделано было по порядку. Артиллерия наша поработала на совесть. Артподготовочка была что надо. И вспахали, и пробороновали. Все честь честью. Кажись, червяку там не уцелеть бы!.. А как пошли наши в атаку, так и полегли на том скате. Мало кто назад вернулся.

– А пришли все же назад?

– Было немного… Да какое там пришли – приползли, еле живы! Кое-кого санитары да сестры ночью вынесли оттуда.

– А из вас никто не участвовал в этой атаке?

– Бог миловал. Наша рота в резерве оставалась… Да если б мы туда ходили, разве теперь с вами беседовали бы? Вряд ли найдешь здесь хоть одного солдата из тех. В госпитале, может, найдешь, а здесь – нету.

– Ну а раненые что рассказывали?

– Да что же раненый рассказать может? Говорили, что шли вперед хорошо, без помехи, а потом вдруг началось уму непостижимо что такое. Пули со всех сторон хлещут, откуда бьют – не поймешь. Повалились все наземь, да так уже и не вставали больше. Вот оно какое происшествие!

– Солдаты говорили, значит, что со всех сторон немец бил?

– Говорили этак-то… Только разве это возможно, товарищ полковник? Так не бывает. Это от расстройства чувств человек воображает. Помолчи, Шалфей! Разговор серьезный.

Еремину показалось, что Шалфей опять некстати хочет ввязаться в разговор – уж и рот раскрыл. Но это было не так: молодой солдат слушал мрачный рассказ с чувством, близким к ужасу, и рот у него от напряженного внимания раскрылся, как у ребенка. Однако же обращение Еремина вернуло ему обычную озорную веселость, и он тотчас же выпалил какую-то рифмованную скороговорку. Но никто уже не засмеялся, а Еремин даже плюнул в сердцах:

– Тьфу! Пустой ты человек, Шалфей. Вот поглядим, как в бою ты будешь зубы скалить…

– И в бою буду, – сказал Шалфей. – И ежели помирать придется, над смертью насмехаться буду. Помру на страх врагам со смехом, весело, пускай думают, что убить меня невозможно: обратно оживу.

– Какое уж веселье – помирать, – сердито сказал Еремин. – Зря болтаешь! Не в том наша задача, чтобы помереть, а в том, чтобы победить. Верно я говорю, товарищ полковник?

– Правильно. Только и смех – не грех. Вот как погоним немцев от Ленинграда, на смех спрос еще больше будет. Тогда уж мы посмеемся над ними всласть!

– А скоро, товарищ полковник? – спросил Еремин таинственным шепотом.

Все придвинулись к Буранову, и он увидел, как загорелись глаза у солдат.

– Что скоро? – переспросил он, хотя и понял прекрасно, что хотелось узнать солдатам.

– Начнем-то скоро ли? – все так же шепотом повторил Еремин, и в этом свистящем шепоте послышалась такая страсть, что Буранов понял: нет сейчас у этих людей большего желания, как дорваться до врага.

– Не знаю, – отвечал полковник, страдая, что не может оказать ничего другого. – Не знаю, ребята, – повторил он. – Да ведь если бы и знал, разве мог бы сказать?

Он увидел, как потемнели солдатские лица и потухли глаза, и вдруг добавил, улыбаясь:

– Одно могу вам сказать, ребята: портяночки свои вы скоро просушите.

После этого не избежать бы полковнику множества вопросов, но тут, словно на выручку ему, явился командир отделения – старший сержант. Он лихо вытянулся перед полковником, представился и доложил все, что положено в таких случаях докладывать. Буранов смотрел на него с удовольствием (когда-то и сам он был таким бравым сержантом).

– Службу, я вижу, вы хорошо знаете, – сказал полковник. – Вероятно, и местность точно так же. Я попрошу вас показать мне, откуда лучше всего видно расположение противника.

– Понятно! – отвечал старший сержант. – Лучшая видимость противника у нас с левого фланга. Там имеется небольшая приподнятость местности. И высокий бурьян позволяет наблюдателю хорошо маскироваться. Только разрешите заметить: вылезать туда опасно – снайпера ихние не зевают.

– На войне опасность – не препятствие, – возразил спокойно Буранов. – Воевать всегда опасно. Безопасной войны не бывает. Даже в штабе сидеть небезопасно, – добавил он с усмешкой. – У меня самого два начальника штаба из строя выбыли. И адъютант…

Говоря это, он уже присматривался, как бы половчее выбраться на бруствер.

– Постойте, товарищ полковник! – решительно остановил его командир отделения. – Так нельзя. Разрешите мне распорядиться. Чтоб все было как положено. В полном порядке и в соответствии с военной наукой.

Буранов с любопытством посмотрел на младшего командира: как это здесь применит он законы военной науки? А тот скомандовал:

– Федоров! С ручным пулеметом занять позицию у крайней правой бойницы. Товарищ полковник вылезет на бруствер вот там слева. В этом месте под проволокой имеется хороший лаз, и травка малость маскирует. Полковник станет наблюдать, а ты прикрывай огнем, отвлекай внимание противника от наблюдателя. Понял?

Высокий веснушчатый солдат, добродушно улыбаясь, взял пулемет и молча направился к крайней бойнице. Буранов осторожно вылез на бруствер. Место для вылазки было указано самое подходящее – прикрытое от глаз противника бурьяном. Но, конечно, и за этим пунктом враги наблюдали. К счастью, погода благоприятствовала Буранову: порывы ветра усилились, и бурьян раскачивался так, что мог скрыть движения ползущего человека. Полковник прекрасно знал все тонкости маскировки и ничем себя не обнаружил. Ползать он умел по-пластунски очень ловко и быстро. Пролезши под проволочным заграждением, он благополучно добрался до зарослей бурьяна и, чуть раздвинув жесткие стебли, стал смотреть в бинокль. Справа короткими очередями начал бить пулемет Федорова. В ответ на вражеской стороне захлопали редкие винтовочные выстрелы.

Буранов знал, что если вражеский снайпер заметит его, ему не сдобровать, но думал только о том, как бы получше разглядеть загадочную лесистую высотку. Его ожидало горькое разочарование: к высотке он сильно приблизился, но весь низ ее был скрыт бугорком, находившимся в нейтральной полосе, видны были только раскачивающееся от ветра зеленые кроны деревьев – и ничего больше!.. Экая досада! Отлично просматривался участок траншеи правее высотки, но он Буранова не интересовал. Полковник не задумался бы вылезть и в нейтральную полосу, взобраться на бугорок, но понимал, что это невозможно: бурьян кончался недалеко от нашего окопа, впереди не было ни травинки, да и сам бугорок был совершенно голый. С фронта его ничто не прикрывало – там была болотная низина.

Буранов возвратился в траншею, и старший сержант скомандовал:

– Федоров, слезай! Отбой!

Пулеметчик вернулся такой же улыбающийся, как и уходил, хотя левая щека у него была в крови.

– Ранило тебя? – строгим тоном спросил командир отделения. – Не уберегся?

– Нет, товарищ командир, не попал он. Чуть царапнуло пулей. Пустяки. А я, кажись, накрыл его последней очередью. Снайпера-то, что у сухого куста сидел. Замолчал, собака! Авось, навсегда!

Рана и впрямь оказалась только ссадиной, которую тут же залепили полоской марли.

– Ему чуть левей бы взять, – рассуждал Федоров. – А может, целился он точно, да ветра не учел. Ветер сегодня неровный. И аккурат во фланг дует. Хороший ветерок.

– Ну, спасибо, солдат, за поддержку, – сказал Буранов. – Отлично прикрывал меня огнем.

– Чего ж не пострелять? – отвечал Федоров. – На то война. Патронов у нас теперь хватает. Не жалуемся.

Полковник ушел, а солдаты еще долго гадали, что могли означать его слова насчет портянок. Такой большой начальник, считали солдаты, слов на ветер бросать не станет…

Буранов направился обратно тем же путем. Теперь он шел медленней и, выйдя в тальники, стал любоваться зеленью и голубым небом. Узенькие листья красиво чеканились на небесной лазури. Солнце припекало лоб, забираясь под козырек фуражки, откуда-то сбоку заглядывало в глаза, заставляя щуриться. На миг Буранов позабыл огорчение, вызванное неудавшейся разведкой, забыл, где он и что происходит: просто было вокруг лето – чудесная погода, самая подходящая, чтобы отправиться в лес по грибы или по ягоды. Буранов был большой любитель грибных и ягодных экскурсий и до войны каждое лето не один раз выбирался в лес с женой и сынишкой. Ксенофонт Ильич был великий мастер собирать грибы и ягоды. Острый глаз артиллериста помогал ему раскрывать не столь хитрые тайны леса. Он набирал всегда больше всех, но незаметно подбрасывал добычу в корзинку сына, так что тот выходил победителем. Где-то далеко, в невозвратном прошлом, остались эти невинные мирные радости. Вот уже третье лето – а казалось, десятое или тридцатое! – было не до грибов и ягод. Только два раза за это время виделся он с женой и сыном, хоть и находились они так близко. Нежность, любовь, семейные радости – все это для Буранова было отодвинуто в будущее. И когда его вдруг охватывала тоска по жене, он решительно отстранял это. В письмах Буранов был сдержан и скуп на ласковые слова.

Все свои силы, всю страсть, все чувства и помыслы Буранов отдавал войне. Он знал теперь только военные радости, если не считать удовольствия, которое, как всякий здоровый человек, получал от хорошей погоды, от сытного обеда и папиросы, от крепкого сна. Хоть эти маленькие физические радости на войне гораздо значительнее, чем в мирной жизни, радость, близкую к счастью, приносил только военный успех. И сейчас Буранов решительно повернул свои мысли в привычное военное русло: стал размышлять о летних учениях на Карельском перешейке. Он снова и снова взвешивал значение этой подготовки.

Войсковые учения на Карельском перешейке были не совсем обычные. Там построили три линии траншей и много дзотов. Укрепления находились на гребне и на переднем скате высоты, имеющей превышение тридцать метров над уровнем моря. Справа и слева от высоты был лес. Этот оборонительный рубеж строился полмесяца. Все тут было сделано не условно, а по-настоящему, как у немцев. Допущена была только одна условность: «непроходимые» болота на правом и левом флангах. Обход главной высоты исключался, ее приходилось штурмовать в лоб, с фронта.

Склоны были пологие. Наши части, отдохнувшие и получившие свежие пополнения, легко их преодолевали. Оборонительный рубеж никому не казался слишком мощным, а все же штурмовать его учили целый месяц.

– Ну, это не линия Маннергейма! – говорили офицеры – участники финской войны. – Для учений можно бы построить рубежик потруднее.

Никто не догадывался, что этот «легкий» оборонительный рубеж – точная копия того вражеского рубежа, которым не могли овладеть наши войска, дважды его штурмовавшие. Создать такую копию помогла аэрофотосъемка, а также долгая и кропотливая наземная разведка. Во время учений на Карельском перешейке разведчики-наблюдатели должны были вскрыть секреты обороны «противника». И они это делали. Материал, добытый солдатами и офицерами разведки на искусственном рубеже, сравнивался в штабах с данными разведки, полученными на подлинном. И в большинстве случаев данные совпадали. А это создавало уверенность в том, что там, на боевом рубеже, разведчики смогут быстро и точно раскрыть до конца систему вражеской обороны.

«Все это очень умно и предусмотрительно, – размышлял Буранов, перебирая в памяти подробности учений. – Однако же на учебном рубеже не хватало как будто чего-то очень важного. Не было там души вражеского рубежа. Мы точно скопировали внешность его, доты и дзоты, ходы сообщений и траншеи, но знаем ли мы, чем он дышит, как жил, как действовал во время штурма? Главное – как действовали его скрытые, тайные пружины?»

Анализ боев под Тарунином, имевшийся в штабе группы, не удовлетворял Буранова: и в этом анализе тоже чего-то не хватало…

«А может, это просто навязчивая идея? – пытался он встать на другую точку зрения. – Может, все дело в том, что у генерала Василенко было недостаточно сил для успешного штурма, а никаких особых тайн или секретов у противника там и нет?»

Но против такого предположения восставали ум, опыт, военные знания и чутье бывалого разведчика. Тайны, несомненно, есть, и очень важно их разгадать вовремя.

Это – задача разведки. Буранов лучше, чем кто-либо другой, знал, что артиллерийская разведка у нас оснащена первоклассной техникой, а разведчики – мастера своего дела. Сам он вырастил немало отличных разведчиков и не сомневался, что во всех частях, поступивших под его командование, есть такие. Став командующим артиллерией группы, Буранов сейчас же произвел в своих частях «разведку разведчиков». Результаты были отрадные: оказалось немало разведчиков, хорошо известных ему, настоящих мастеров. Особенно радовало его то, что он заполучил капитана Евгенова, который еще во время войны с белофиннами очаровал его своим необыкновенным искусством. Капитан делал чудеса, умудрялся видеть то, чего никто не мог увидеть, и не зря фамилию его переделали на Рентгенов; прозвище это так прижилось, что многие считали его за фамилию… Все эти опытные разведчики включатся в большой общий труд, предшествующий штурму сильно укрепленного оборонительного рубежа, где почти все до поры до времени невидимо.

Буранов отнюдь не собирался подменять своих разведчиков, хоть и сохранял в душе горячую любовь к этой интереснейшей военной профессии. Прежде всего он был командующий и, как положено, с душой, работал в своем штабе: отдавал приказания, планировал действия артиллерии и руководил ими. Но все же не упускал случая собственными глазами посмотреть на то, что представлялось ему особо важным. А под Тарунином, казалось, так много секретов у противника! Невозможно было устоять от соблазна полазить с биноклем по переднему краю. Так случалось не раз и прежде. И ни у кого из начальников Буранова не поворачивался язык упрекать его за это. Как мастер-живописец иногда кладет решающий мазок на работу своих учеников, так и Буранов нередко своим личным наблюдением завершал картину, созданную его разведчиками.

Глава III

Многозначительный бугорок

Подготовка операции держалась в самой строгой тайне, штурм высот должен был начаться внезапно, явиться полной неожиданностью для противника. Запрещалось все, что могло бы вызвать у гитлеровцев какие-либо подозрения. Даже свои войска не должны были ни о чем догадываться.

Лишь за несколько дней до смены частей на позиции под Тарунином допущено было ограниченное число офицеров и сержантов для доразведки. В числе их и полковник Буранов, уже побывавший здесь раньше неофициально – «в гостях».

Части, оборонявшие рубеж, и не предполагали, что их сменят. Напротив, они получили приказ: произвести разведку боем и захватить «языка», чтобы выяснить, какими силами обороняются Тарунинские высоты.

Разведка боем в общем удалась. Буранов прибыл в самый подходящий момент: довольный успехом командир дивизии встретил его чрезвычайно радушно. Генерал Василенко помнил Буранова еще по финской войне. А Буранову особенно запомнились его роскошные каштановые усы; теперь усы эти были белые.

– Давненько не видались, Ксенофонт Ильич! – говорил генерал, обнимая Буранова и щекоча ему щеки усами. – Ты все такой же, не стареешь. Молодой ты! Завидую. А я, брат, сильно подался. Траектория жизненного процесса пошла круто вниз. Усы даже, гляди, побелели. А я думал, что они всегда темные будут, до самой смерти.

– Ну, невелика беда, Всеволод Петрович! Усы покрасить можно, – сказал Буранов, не желая огорчать генерала, который действительно сильно постарел: словно бы кто вдоль и поперек исчертил черными линиями его поблекшее лицо.

– Не подобает, – возразил Василенко. – Не генеральское дело краситься.

– Ну, тогда снимите усы, – враз помолодеете лет на двадцать.

Генерал обиделся:

– Ты бы еще Буденному присоветовал усы снять, Семену Михайловичу!

– Ну, Буденному я не посоветую.

– И мне не советуй таких глупостей. С усами родился, с усами помру. Ха-ха-ха!

Он похохатывал, но, как показалось Буранову, не очень весело, смех был с трещинкой – не такой, как на финском фронте, четыре года назад. Не повезло ему под Тарунином!

Буранов никогда не мог понять, почему этот добряк, любитель хорошо покушать, перекинуться в преферанс или посидеть за шахматной доской, избрал себе беспокойную военную профессию. На такой вопрос генерал Василенко отвечал всегда коротко и решительно:

– Призвание!

Командовал дивизией он неплохо, в штабе фронта был на хорошем счету. Сам он говорил о себе, что умеет и карты противника разгадать, и ход хороший сделать, и, шутя, уверял, что недурно было бы в военных училищах преподавать, сверх всего прочего, преферанс и шахматы, так как то и другое – превосходная тренировка военных качеств командира. Только под Тарунином, впервые в жизни, получилось у него неладно. Может, от этой неудачи и побелели так усы?

Ласково глядя на Буранова черными живыми глазами, которые не думали сдаваться годам и испытаниям, хоть и были окружены сетью морщинок, генерал говорил:

– У тебя, Ксенофонт Ильич, нюх на закуску. В самый раз подгадал. У меня редкое угощение имеется. Деликатес! Такого и в Москве не достанешь!

– Что же это такое? – без особого интереса, только из вежливости спросил Буранов, никогда не увлекавшийся едой.

– А вот что, – сказал генерал многозначительно: – «Языки»! А может, и дороже стоят? Хо-хо-хо! Это мы посмотрим.

– Вот это угощение по мне! – с искренней радостью воскликнул Буранов, подумав, что «языки» смогут дать какой-нибудь ключ к разгадке тарунинских тайн.

– И «языки», заметь, особенные! – продолжал генерал. – Один язык – вроде как бараний – бароний. Или – баронов? Черт его знает, как немецкий барон изменяется в соответствии с русской грамматикой?

– Как требует русская грамматика, так и изменится! – поддержал шутку Буранов.

– Полагаю, что так. А ты видел когда-нибудь баронов?

– Видел одного, – усмехнулся Буранов.

– Где ж ты мог видеть барона? – недоверчиво спросил генерал. – Ты ведь молодой.

– На сцене Художественного театра. В пьесе «На дне».