Сказ о Золотом сердце Руси

«СКАЗ О ЗОЛОТОМ СЕРДЦЕ РУСИ»

или найденный скипетр Царя-Грозного

«Народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего.»

Михаил Васильевич Ломоносов

Москва 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ, ИЛИ ПОЧЕМУ ЭТА КНИГА ЛЕЖИТ В ВАШИХ РУКАХ

Дорогой читатель.

Вы держите в руках не просто книгу. Вы держите в руках ключ. Не от сундука с сокровищами и не от потайной двери в стене. Вы держите ключ от двери, которая находится у вас в груди. Та самая дверь, что ведёт в ту комнату вашей души, где на полках, запылённых суетой, стоят забытые тома с названиями «Откуда я?», «Во что я верю?» и «Что значит быть своим на этой земле?».

Эту книгу не сочиняли. Её собирали. По крупице. По словечку. По обрывку старой песни, что гудит в проводах над пустым полем. По тени от купола на асфальте шумного города. По тёплому пятну света от настольной лампы в детской, где читают сказку. Её собирали из гула истории и шёпота легенд, из стука топора, рубящего избу, и звона монастырского колокола, из скрипа пера в приказной избе и гудка фабрики в промозглом тумане. Собирали, как собирают рассыпанное ожерелье терпеливо, благоговейно, зная, что каждая бусина бесценна.

Перед вами карта. Не та, что ведёт из точки «А» в точку «Б». А та, что ведёт из точки «Забвение» в точку «Память». Её маршрут проложен не по широтам и меридианам, а по жилам, по нервным узлам, по тропинкам генетического кода, в котором записано больше, чем во всех архивах мира. Это карта Золотого кольца не России географической, а России внутренней, духовной, той, что каждый из нас, часто сам того не ведая, носит в себе как заветный, нерастраченный капитал.

Здесь вы не найдёте гладких, прилизанных героев с рекламных щитов. Здесь есть семья. Обычная. С отцом, который верит в порядок, но забыл, что порядок начинается с сердца. С матерью, которая тоскует по великому, не замечая, что оно живёт в её собственном доме. С детьми, которые потерялись между экраном гаджета и зовом крови, который они ещё не научились слышать. Они сядут в машину, чтобы найти артефакт, а найдут себя. Они отправятся в прошлое, чтобы обрести будущее.

И ещё здесь есть Они. Тени. Не те, что бродят по болотам с фосфорическим свечением. А те, что бродят по офисам, соцсетям, нашим мыслям. Бесы равнодушия, цинизма, разобщённости, беспамятства. Современные Вии, которым служат легионы мелких бесов суеты, зависти, вечного недовольства и тотального одиночества в толпе. В этой книге с ними придётся сразиться. Не на мечах. А на том единственном оружии, которое у нас осталось, на правде человеческого сердца.

Почему вы должны это прочитать?

Не для того, чтобы убить время. Время и так умирает без нашей помощи.

Не для того, чтобы порадоваться за «ких-то там» героев. Герои эти вы.

Вы прочтёте это, чтобы однажды, посреди самой обычной жизни стоя в пробке, моя посуду, просматривая ленту новостей, вдруг остановиться. И услышать. Услышать, как где-то глубоко внутри тихо позванивает наперсток-ключ из Ростова. Увидеть, как в луже на асфальте, отражая небо, вдруг мерцает камень-зеркало с Волги. Почувствовать, как от несправедливого слова коллеги вас защищает невидимый осколок щита, а в момент слабости на губах появляется солоноватый вкус слезинки-бусины из Костромы.

Эта книга попытка протянуть вам руку через толщу лет, шум и гул современности и сказать, нет, прошептать: «Ты не один. За тобой войско. Войско предков, дедов, прабабушек, зодчих, пахарей, воинов, святых и грешников. Их сила не в том, чтобы явиться тебе призраком. Их сила в том, чтобы дышать в твоём дыхании, стучать в твоём сердце, направлять твою руку. Ты их продолжение. Ты живая Россия. И пока ты дышишь и помнишь она неуничтожима».

Откройте же эту дверь. Сделайте шаг. Путешествие начинается не на первой странице. Оно начинается в ту самую секунду, когда вы, отложив все дела, решаетесь, наконец, отправиться на поиски собственной, неповторимой и вечной Русской Мечты.

СЛОВА ОТ АВТОРА, КОТОРЫЕ НЕЛЬЗЯ БЫЛО НЕ НАПИСАТЬ

Пишут эти строки не гордой рукой создателя, а дрожащей рукой свидетеля и участника. Ибо сия история пришла не из головы. Она пришла свыше. Или изнутри. Или из тех слоёв реальности, где прошлое, настоящее и будущее сплетаются в единый, вечно живой узор, имя которому Судьба Народа.

Меня, как и героев этой книги, долго мучил один вопрос: где она, та самая, настоящая, несувенирная Россия? Тот самый «русский дух», о котором все говорят, но которого никто не видит? Я искал его в архивах, в летописях, в трудах великих историков. И находил лишь прах, буквы, схемы. Он ускользал, как мираж.

И тогда я сел в машину. Не с целью, а с тоской. И поехал. Не по маршруту, а куда глаза глядят. И глаза мои глядели на проселочные дороги, ведущие к синим куполам на горизонте. Я ехал, и со мной начала происходить странная вещь. Пейзажи за окном перестали быть просто пейзажами. Каждая берёзовая роща стала намёком на строку Есенина. Каждый холм с часовенкой намёком на тяжкий путь странника. Каждый старый дом с резными наличниками намёком на целую вселенную ушедшей жизни.

В Ростове, у озера Неро, я впервые физически ощутил тишину, которая оказалась громче любого звона. Не пустоту, а насыщенную, густую тишину памяти. В Ярославле, глядя на величавую Волгу, я понял, что мудрость это не знание ответов, а умение терпеливо нести свои воды, принимая в себя и дождь, и стоки, и лучи солнца, оставаясь при этом собой. В Костромском лесу мне почудилось, что деревья смотрят на меня не как на чужого, а как на заблудшего, но своего. А в Суздале, в тени Покровского монастыря, я вдруг осознал, что смирение это не слабость, а величайшая сила, сила камня, пережившего века бурь.

И повсюду я встречал людей. Не персонажей, а людей. Старушку, продающую молоко у дороги, в глазах которой была вся кротость и вся стойкость Руси. Молодого священника, с искренней, почти детской верой говорившего о добре. Они не рассказывали мне былин. Они просто жили. И в этой жизни, в их простых словах, в их взглядах, и был тот самый дух. Живой, тёплый, стойкий.

Тогда ко мне и пришла мысль о семье. О семье как о маленькой модели всей России. И о путешествии как о способе собрать рассыпанную душу народа воедино, скрепив её любовью, верностью и общей памятью.

Писал я эту книгу на одном дыхании. Потому что писал не вымысел, а правду. Правду о том, что наша сила не в толщине брони, а в глубине сердца. Не в громе салюта, а в тихом звоне колокола над полем, где лежат наши предки. Не в том, чтобы покорять другие миры, а в том, чтобы обрести и защитить свой собственный, внутренний мир мир совести, чести и любви к родной земле.

Я не знаю, как вы примете эту книгу. Но я знаю одно: если после прочтения вы, хоть на минуту, задумаетесь, посмотрите в окно не как на преграду, а как на рамку для картины родного края, обнимете своих детей не по привычке, а с внезапно нахлынувшим пониманием, что они звено в цепи вечности… тогда моя задача выполнена. Тогда эта книга станет не моей, а нашей. Общей.

И тогда, может быть, в наших общих сердцах прорастёт тот самый простой, деревянный, вечный СКИПЕТР. Скипетр не власти, а ответственности. Не господства, а служения. Скипетр, который дарует не корону, а бесконечно более драгоценную вещь сознание того, что ты НЕ ОДИНОК. Что за твоей спиной стоят леса и поля, реки и города, лики святых и тени предков. Что ты наследник. Что ты хранитель. Что ты Россия.

И пока в груди хотя бы одного из нас бьётся это знание, пока есть кому сказать: «Это моё. Это наше. Это свято», до тех пор будет стоять и цвести наша земля. Несмотря ни на что.

С глубочайшей верой в вас и с бесконечной любовью к нашей общей, святой, вечной Родине!

Жуков Г.А.

Осень года Господня 2023-го, между Москвой и вечностью.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В КОТОРОЙ ДУША, УТОМЛЁННАЯ ЦИФРАМИ, ВОСХОТЕЛА ДЫХАНИЯ ВЕКОВ, И СЕМЕЙНЫЙ КОВЧЕГ ТРОНУЛСЯ В ПУТЬ НАВСТРЕЧУ ЧУДУ

Бывают в жизни человеческой минуты, когда душа, привыкшая мерно качаться на волнах будничного моря, вдруг ощущает в самой своей глубине смутное, но неотступное движение словно неспешное течение, увлекающее её к неведомым берегам. Так и случилось в семье Беловых в один из тех московских вечеров, когда за окном, вместо дождя, шумела бесконечная, светящаяся река машин, а в небе, уткнувшись острыми шпилями в низкую, рыжую от городского света облачность, стояли безмолвные великаны стекла и бетона.

Анастасия Сергеевна Белова, женщина с лицом, ещё хранящим отблеск былой, девичьей одухотворённости, но уже изборождённым лучами усталости от вечной борьбы с пылью забвения на архивных полках, сидела в гостиной. Пальцы её, тонкие и бледные, похожие скорее на инструмент библиографа, нежели на руки хозяйки, перебирали не вязание, а стопку свежих, пахнущих типографской краской журналов. То были солидные исторические издания, где под глянцевыми обложками дремали, уложенные в безупречные колонки, сухие кости фактов: даты, цитаты, проценты, графики. И читая их, Анастасия Сергеевна испытывала странное чувство не голода ума, но тоски души. Словно ей, умирающей от жажды, подносили искусно нарисованные стаканы с водой. Всё правильно, всё научно, всё мёртво.

Взор её, скользя по строчкам, упал на фотографию: золотой купол на фоне грозового неба. Подпись гласила: «Церковь Покрова на Нерли. XII век». И вдруг сердце её сжалось не болью, а каким-то щемящим, сладким предчувствием. Ей показалось, сквозь гул города и шелест страниц она услышала нет, не звук, а ту самую тишину, ту особую, звенящую тишину, что бывает лишь в поле, у древних стен, когда время не бежит, а струится, медленно и величаво, как вода в забытом озере. Она отложила журнал и подошла к окну. Москва лежала внизу, ослепительная, могущественная, самодовольная в своём электрическом великолепии. И в этом великолепии было что-то тоскливое, что-то от великой, но безжизненной пустыни.

О чём задумалась, Насть? раздался за её спиной спокойный, твёрдый, выверенный голос.

Алексей Петрович, её супруг, стоял на пороге. Он был мужчина, словно вытесанный из цельного куста дуба: широкий в плечах, с прямой, военной выправкой, которая не покидала его даже в домашнем халате. В его глазах, серых и ясных, жила привычка видеть мир как шахматную доску, где у каждой фигуры есть своё место, а успех операции зависит от дисциплины и точного расчёта. Двадцать лет армейской службы отчеканили в нём не только волю, но и невидимую броню, за которую порой, как он с горечью замечал, цеплялись даже ласковые руки детей.

Да так, Леша, вздохнула Анастасия, не отрываясь от окна. Смотрю на город и думаю… Мы живём в самом его сердце. В центре истории, силы, власти. А чувствуешь ли ты иногда… его душу? Тот самый «русский дух», о котором в книгах пишут?

Алексей Петрович хмыкнул, подойдя к ней и положив тяжёлую, привыкшую к автомату и рулю ладонь ей на плечо.

Дух? произнёс он без насмешки, но с лёгкой, профессиональной отстранённостью разведчика, оценивающего местность. Дух это когда солдаты в окопе, прижавшись друг к другу, молчат перед атакой. Это я чувствовал. А здесь… Здесь дух другой. Дух железа, бетона и очень быстрых денег. Он не хуже и не лучше. Он просто есть. Как сквозняк в казарме.

Вот именно как сквозняк, тихо согласилась Анастасия. Холодный, безымянный. А дух тот, настоящий… он должен быть тёплым. Как дыхание. Как тепло от печки в деревенском доме. Я сегодня, в архиве, держала в руках один фолиант… Голос её задрожал от внезапно нахлынувшего волнения. Она отвернулась от окна и схватила мужа за руку. Леша, я, кажется, нашла не просто документ. Я нашла… нить.

И тут, прервав тягостное раздумье взрослых, в гостиную, подобно вихрю, ворвалась сама юность во всём её противоречивом великолепии. Старший, Артем, шестнадцатилетний властелин цифровых вселенных, с лицом, уже отливающим мужской скуловой резкостью, но глазами, всё ещё пылающими холодным огнём подросткового максимализма. За ним Светлана, его полная противоположность: тринадцатилетняя фея с льняными волосами и глазами цвета июльского неба, в которых постоянно роились и менялись образы из прочитанных стихов и собственных, ещё не оформленных грёз. И, наконец, запыхавшийся, как малый щенок, Елисей, восьмилетний первооткрыватель, для которого мир ещё не разделился на физику и лирику, а представлял собою единый, дивный и полный тайн луг.

Мам, пап, у меня завтра контрольная по квантовой физике, а я не уверен в принципе неопределённости! выпалил Артем, швырнув рюкзак на диван. В его голосе звучал не страх, а вызов вызов миру, который осмелился быть непознаваемым до конца.

Принцип неопределённости, парировал Алексей Петрович с лёгкой улыбкой, это как солдат в тумане. Знаешь, что он где-то там, но куда выстрелишь неведомо. Дисциплина ума здесь не поможет, нужна… интуиция.

Интуиция ненаучна, отрезал Артем, но в глазах его мелькнула искорка любопытства.

В это время Светлана, пристроившись в кресле с томиком Ахматовой, прошептала:

«И мы шумели, как шумит глухая ольха, когда нет ветра…» Как это точно про нашу семью! Все шумим, а ветра-то, настоящего, и нет…

Какого ветра, Свет? спросил Елисей, забираясь к ней на подлокотник.

Ветра перемен, глупыш. Ветра пути. Чтобы паруса надулись!

И это детское, нечаянное слово «путь» повисло в воздухе, будто ключ, повёрнутый в замке. Анастасия взглянула на мужа, на детей, на эту маленькую, шумную, разрозненную вселенную под названием «семья». И поняла. Нить, которую она держала в руках сегодня в архиве, была не просто нитью в лабиринте истории. Это была пуповина. Пуповина, соединяющая их всех таких разных, таких погружённых в свои миры с чем-то огромным, общим, живым. С тем самым теплом, которого ей так не хватало.

Семья, сказала она так тихо, что все разом замолчали, поражённой новой, незнакомой интонацией в её голосе. Я хочу… нет, я должна вам кое-что показать. И кое о чём попросить.

Она вышла в свой кабинет маленькую крепость, заваленную книгами, где воздух был густ от запаха старой бумаги, кожи и времени. И вернулась, неся на вытянутых руках, как святыню, тот самый фолиант. Кожаный переплёт его был тёмен и потёрт, застёжки похожи на скрещенные кости, а когда она положила его на стол, все почувствовали, как в комнате стало тише, будто самые звуки притихли в почтительном ожидании.

Сегодня, начала Анастасия, и голос её звучал теперь не как голос матери или жены, а как голос сказительницы у древнего костра, пока вы все были в своих мирах в мире формул, рифм и игр я прикоснулась к тайне. Не выдуманной. Не сказочной. А настоящей, как эта Москва за окном, только неизмеримо старше и мудрее.

И под мерцающий свет люстры, под приглушённый гул мегаполиса, она поведала им историю. Историю не из учебника. Она рассказывала о Скипетре Иерусалимском не как о музейном экспонате, а как о живом сердцебиении державы. О камне с Голгофы, вобравшем в себя не скорбь, а надежду всего человечества. О финифти с ликом Спаса, что был не украшением, а щитом. И о том, как это сердце, этот щит, был утерян в самые тёмные, смутные времена, когда в людях померкла вера и ослаб дух.

Но он не исчез, шептала она, и глаза её горели. Он спит. Ждёт. Ждёт не царей и не воевод. Он ждёт… нас. Простых людей. Ждёт, когда в наших душах, разрозненных и запутанных, созреет та самая сила, что нужна, чтобы его обрести. Сила не власти, а понимания. Сила не обладания, а служения. Сила семьи. Сила рода.

Воцарилась тишина. Даже Артем не нашёл, что возразить. Миф, сталкиваясь с такой искренней, почти священной верой, терял свою мифичность и становился… вызовом. Вызовом привычной картине мира.

И что, мам, первым нарушил молчание Алексей Петрович, ты предлагаешь нам… отправиться на поиски этого скипетра? Всерьёз?

Я предлагаю нам отправиться в путешествие, поправила его Анастасия. Путешествие по Золотому кольцу. Но не как туристы, глотающие километры и сувениры. А как паломники. Как искатели. Чтобы прикоснуться не к камням, а к душам тех городов. К Ростову, что помнит богатырский звон. К Ярославлю, что знает цену медной копейке и золотому слову. К Суздалю, где каждый камень застывшая молитва. Мы соберём не открытки, а… знаки. Подсказки, которые, я верю, ведут к нему. Это будет не отпуск, Алеша. Это будет… подвиг. Маленький семейный подвиг. Чтобы доказать не миру, а себе: мы не просто клетки в улье этого каменного монстра. Мы звенья в цепи. И эта цепь крепка.

Она обвела взглядом всех: скептика-мужа, мятежного сына, мечтательную дочь и маленького доверчивого Елисея, который уже видел себя с мечом-кладенцом.

Я прошу вас. Не как историк. Как жена. Как мать. Поедемте не за отдыхом. Поедемте за чудом. За нашим общим чудом.

Молчание, последовавшее за её словами, было густым, как смола. В нём клокотали сомнения, опасения, прагматичные доводы. Но было в нём и что-то ещё. Щемящий зов дороги. Смутное воспоминание крови о просторе полей и запахе хлеба из русской печи. Тайная жажда каждого из них вырваться из клетки собственных ролей: командира, бунтаря, мечтательницы, ребёнка и стать просто семьёй.

И тогда Алексей Петрович, человек долга и порядка, сделал, возможно, самый безрассудный и самый правильный поступок в своей жизни. Он медленно кивнул.

Операция «Семейный круг», сказал он своим командирским басом, и в углу его глаза дрогнула та самая, редкая, согревающая душу улыбка. Цель укрепление духовного тыла и разведка исторических рубежей. Условия полное взаимодействие всех участников. Он посмотрел на детей. Артем, будешь штурманом и начальником связи. Светлана летописцем и хранителем морального духа. Елисей главным по нестандартным решениям и разведке местности. Я командующий колонной и ответственный за логистику. Анастасия Сергеевна наш идейный вдохновитель и главный консультант по тайнам века. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было только нарастающее, как весенний паводок, чувство единства и азарта. Даже Артем, глядя на отца, не смог сдержать ухмылки: «Операция» это звучало куда солиднее, чем «поездка с мамой по музеям».

И вот, поздно вечером, когда за окном Москва зажгла все свои бесчисленные огни, пытаясь затмить звёзды, которых не было видно, они сидели за столом. Перед ними лежали карты, распечатки, планшет Артема с построенными маршрутами. И в центре всего старинный фолиант, раскрытый на странице с той самой «Росписью». Воздух был напоён не тревогой, а ожиданием. Они были похожи на экипаж корабля накануне отплытия в неведомые моря.

Анастасия смотрела на своих самых дорогих людей, собравшихся вместе не по обязанности, а по зову сердца, и чувствовала, как та ледяная пустота, что сквозила в ней ещё час назад, начинает заполняться теплом. Самого скипетра они, может, и не найдут. Но они уже нашли нечто. Они нашли общую цель. Нашли дорогу. И как знать, может, в великой книге судеб уже была начертана тайная строка: «И отправились они в путь не за славой, а за душой. И обрели в пути самих себя».

Так начиналось их путешествие. Путешествие, которому суждено было стать не просто поездкой, а крещением. Крещением духа, огнём и верой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В КОТОРОЙ СТРАННИКИ, ПРЕСЛЕДУЕМЫЕ СМУТНОЙ НЕПОГОДОЙ, ОБРЕТАЮТ ПРИСТАНИЩЕ У ДРЕВНЕЙ ХРАНИТЕЛЬНИЦЫ И ПОЛУЧАЮТ ПЕРВЫЙ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫЙ ЗАВЕТ

На другое утро Москва провожала их молчаливым, серым взглядом. Город, казалось, сжался в своих каменных мускулах, нехотя выпуская из железных объятий эту малую горстку безумцев. «Ласточка» Алексея Петровича чёрный, вылизанный до зеркального блеска внедорожник плыла по асфальтовым рекам, мимо стеклянных утёсов, и каждый её метр, отъезжающий от Садового кольца, был маленькой победой живого над искусственным.

Первые часы пути были исполнены того особого, светлого возбуждения, что сопутствует началу любого большого дела. За окном мелькали ещё привычные пригороды, склады, рекламные щиты. Артем, уткнувшись в планшет, строил графики оптимального расхода топлива. Светлана вела дневник, записывая: «День первый. Покидаем Вавилон. Впереди небо, которого больше нет над Москвой». Елисей же, прилипший к стеклу, вёл бесконечный спор сам с собой: что лучше быть богатырём или учёным, который изобрёл машину времени.

Но по мере того, как бетонные ленты трасс сменились двухполосными шоссе, ведущими вглубь земляных просторов, настроение стало меняться. Небо, действительно освободившееся от светового купола столицы, оказалось не синим, а низким, свинцово-серым, налитым тяжёлой, невыплаканной влагой. Леса по сторонам дороги, ещё недавно радующие глаз золотом и багрянцем осени, потемнели, стали угрюмыми и неприветливыми. Ветер, игравший с листьями, превратился в настойчивый, злой ветрило, бьющий в бок машины и завывающий в её стойках.

Циклон надвигается, констатировал Алексей Петрович, взглянув на барометр. И не простой. Чувствуется, что-то… электрическое в воздухе.

Он был прав. Воздух сгустился, стал вязким, как кисель. Давление падало, закладывая уши. Даже птицы исчезли с неба. Мир будто затаил дыхание перед чем-то неотвратимым.

И когда первые тяжёлые капли, больше похожие на свинцовые пули, ударили по лобовому стеклу, случилось то, чего Алексей, как водитель, боялся больше всего на свете в этой глуши. Раздался тот самый, мерзкий, безнадёжный хлопок, от которого сжимается сердце даже у бывалого шофёра. Машина, будто раненый зверь, дрогнула и потянула вправо.

Прокол, сквозь зубы процедил Алексей Петрович, мастерски выравнивая «Ласточку» и прижимаясь к самому краю размокшей, почерневшей обочины.

То, что последовало дальше, можно было бы назвать комедией, если бы не было столь жутко. Выйти из машины оказалось равносильно прыжку в ледяную купель. Дождь уже не шёл он лился сплошной, хлёсткой стеной, мгновенно выматывая до нитки. Ветер рвал плащи, пытаясь вырвать из рук домкрат и запаску. При свете фонаря, пробивавшего лишь жалкий отрезок кромешной тьмы, зловеще шипела бессильно распластанная покрышка.

Алексей Петрович, сжав челюсти, боролся с окаменевшими гайками. Артем, подсвечивая телефоном, был больше похож на призрака в водяной пелене. Анастасия, прижимая к себе перепуганных Свету и Елисея, смотрела в чёрное, бездонное окно ночи за дорогой. И ей почудилось, что эта тьма не отсутствие света, а некая густая, живая субстанция. Она впитывала в себя свет фар, звуки их голосов, сам факт их существования, желая растворить, поглотить.

Именно в этот миг отчаяния Светлана, вглядевшись в водяную пелену, прошептала:

Смотрите… Огонёк.

Все обернулись. И правда, чуть в стороне от дороги, за стеной косматого ельника, слабо мерцал одинокий, жёлтый огонёк. Не яркий, не электрический а тёплый, неровный, словно от лучины или керосиновой лампы. Он мигал сквозь чащу, как зовущий, обманчивый маяк.

Вариантов нет, отдышавшись, сказал Алексей. Здесь замёрзнем и простудимся. Проверим.

Они побрели, спотыкаясь о корни и хлюпая по грязи, к этому огоньку. Казалось, они шли вечность, а он всё отдалялся, играя с ними, заманивая в самую чащобу. Наконец, из мрака выплыли очертания строения. Дом. Вернее, то, что от него осталось в памяти леса и времени. Старая, покосившаяся изба с резными наличниками, почерневшими от непогоды и лет. Крыша поросла мхом, труба печально клонилась набок. Но из крохотного, подслеповатого окошка струился тот самый живой, дрожащий свет.

Алексей Петрович, откашлявшись, постучал в дверь, сколоченную из грубых, нестроганых плах.

Дверь отворилась со скрипом, похожим на стон древнего дерева. В проёме возникла фигура. Высокая, худая до прозрачности старуха, закутанная в тёмный, потертый платок и ватный халат неопределённого цвета. Лицо её было подобно старой, мудрой карте: каждый морщинистый изгиб казался руслом высохшей реки или контуром забытой границы. Нос крючковатый, острый. Но глаза… Глаза были молодыми. Не по возрасту, а, по сути. Яркими, пронзительными, цвета тёмного малахита, и горели они из глубины орбит тем самым зеленоватым, холодным огнём, что бывает у кошек, видящих то, что недоступно человеку.

Кого нелегкая в такую погоду да в такую даль принесла? проскрипела она, и голос её был похож на трение сухих сучьев. Ишь, вымокли, как птенцы. Негоже на пороге-то мокнуть. Заходите, коли пришли.