Крипта: от А до Я. Деньги, блокчейн и экономика ИИ
- -
- 100%
- +
4. Теперь у поставщика есть депозит на 90 монет. Банк снова оставляет 9 в резерве, а 81 выдаёт новому заёмщику.
5. Процесс повторяется.
Итог: изначально у вас было 100 монет. В результате кредитования в экономике появилось ещё 90 +81 + … – в сумме до 1000 монет депозитов при исходных 100 настоящего золота. Банки создали новые деньги из воздуха.
Экономисты называют это кредитной мультипликацией. Юристы могли бы назвать мошенничеством, если бы это не стало основой всей современной экономики. Сегодня 97% денег в обращении – это не наличные, выпущенные государством, а цифровые записи на счетах, созданные коммерческими банками в процессе кредитования.
Парадокс: когда вы берёте кредит в банке, банк не даёт вам чужие сбережения. Он просто увеличивает число на вашем счёте, создавая новые деньги. А когда вы возвращаете кредит с процентами, эти деньги исчезают из экономики. Банкиры – единственные бизнесмены, которые продают то, чего у них нет, и на этом зарабатывают.
Центральный банк: бог из машины
Если каждый коммерческий банк может создавать деньги, кто же следит, чтобы они не создали их слишком много? Если все банки начнут кредитовать без оглядки, экономика захлебнётся в деньгах, цены взлетят, и доверие к распискам исчезнет. А если случится паника, и все вкладчики одновременно захотят забрать свои золото (или наличные), банки рухнут, потому что настоящих денег у них в подвалах нет.
Для решения этих проблем появился центральный банк. Это «банк для банков». У него есть три главные функции.
Первая – монополия на печать наличных. В Англии такой банк создали в 1694 году, чтобы финансировать войну с Францией. Частные инвесторы дали королю деньги в долг, а взамен получили право выпускать банкноты, которые можно было обменивать на золото. Постепенно Банк Англии стал главным банком страны.
Вторая функция – кредитор последней инстанции. Если коммерческий банк испытывает временные трудности и вкладчики требуют деньги, центральный банк может дать ему взаймы настоящие деньги (которые он может напечатать в любом количестве), чтобы остановить панику.
Третья функция – регулирование денежной массы. Центральный банк определяет, сколько денег должно быть в экономике, чтобы цены оставались стабильными, а безработица низкой. Он делает это с помощью процентных ставок и нормативов резервирования.
Но самая интересная функция появилась после отказа от золотого стандарта. В 1971 году президент Никсон объявил, что доллар больше не обменивается на золото. С этого момента все деньги мира стали фиатными (от лат. «fiat» – «да будет так»). Их ценность держится исключительно на доверии к правительству, которое их выпускает. Центральные банки получили абсолютную власть: они могут создавать деньги из ничего без каких-либо ограничений.
И они пользуются этой властью постоянно.
Инфляция: тихий вор или необходимость?
Когда денег становится больше, а товаров столько же, цены растут. Это инфляция. Умеренная инфляция (2—3% в год) считается полезной: она стимулирует тратить, а не копить под матрасом, и позволяет легче обслуживать долги. Но когда инфляция выходит из-под контроля, она уничтожает сбережения и разрушает общество.
Классический пример – Германия 1923 года. Чтобы выплачивать репарации после Первой мировой, правительство печатало деньги в невероятных количествах. Цены росли каждый час. Люди возили зарплату в тачках. Деньги жгли в печах, потому что это было дешевле, чем покупать дрова. Сбережения среднего класса испарились. Именно этот опыт подготовил почву для прихода Гитлера.
Зимбабве в конце 2000-х: инфляция достигла 89,7 секстиллиона процентов в месяц. Буханка хлеба стоила 300 миллиардов зимбабвийских долларов. Люди ходили с пачками денег, которые ничего не стоили.
Венесуэла сегодня: боливар обесценился настолько, что люди используют купюры как бумагу для записок, потому что дешевле купить новую пачку, чем напечатать листовку.
Что объединяет эти катастрофы? Во всех случаях государство пыталось решить свои проблемы печатным станком, перекладывая бремя на граждан. Инфляция – это налог на бедных, который не требует голосования в парламенте.
Но даже в спокойные времена фиатные деньги теряют ценность. Доллар 1913 года (год создания ФРС) сегодня стоит меньше 3 центов. Британский фунт потерял 99% своей стоимости за последние 300 лет. Это не случайность, а особенность системы: центральные банки всегда склонны к мягкой инфляции, потому что это выгодно правительствам (долги обесцениваются) и банкирам (можно выдавать новые кредиты).
Деньги как долг: философский итог
Вернёмся к нашей расписке ювелира. Сегодня все деньги – это такие расписки, только без золота в подвале. Доллар – это долг Федеральной резервной системы перед вами. Евро – долг Европейского центробанка. Но что стоит за этим долгом? Только обещание принять эти же деньги в уплату налогов.
Американский экономист Хайман Мински сформулировал парадокс: «Каждый может создавать деньги, но проблема в том, чтобы их принимали». Банки создают деньги кредитованием, но эти деньги существуют только до тех пор, пока заёмщики платят по долгам. Если экономика входит в рецессию, заёмщики перестают платить, и деньги исчезают быстрее, чем появляются.
Поэтому современная денежная система – это хрупкое равновесие. Она держится на трёх китах: доверии, долге и государственном принуждении (налоги заставляют людей зарабатывать деньги, чтобы платить их государству). И эта система периодически даёт сбои.
Кризис 2008 года показал, что банки могут создавать не только полезные деньги для торговли, но и мыльные пузыри, лопающиеся с оглушительным треском. Ипотечные кредиты выдавались тем, кто заведомо не мог их вернуть. Эти долги упаковывались в сложные финансовые инструменты и продавались по всему миру как надёжные инвестиции. Когда пузырь лопнул, выяснилось, что «надёжные» активы ничего не стоят, а банки, создавшие триллионы долларов из воздуха, стоят на коленях перед государством, прося подаяния.
Именно тогда, в разгар этого кризиса, неизвестный Сатоши Накамото запустил код, который предлагал альтернативу: деньги, которые нельзя напечатать по указу сверху, деньги, которые не зависят от банков, деньги, существующие в виде чистой математики.
Но прежде чем мы перейдём к биткоину, давайте остановимся на минуту и задумаемся: а так ли уж необходима нам эта сложная банковская система с её кредитными мультипликаторами и центральными банками? Может быть, человечество просто не знало другого способа организовать экономику крупнее деревни? И может быть, технологии наконец дают нам шанс вернуться к деньгам, которые не требуют доверия к посредникам?
В следующей главе мы увидим, как кризисы доверия сотрясали финансовую систему снова и снова, и почему каждый раз люди искали спасение в твёрдых активах – от золота до недвижимости. И почему в XXI веке таким активом может стать цифровой код.
Глава 3. Крах доверия
Почему финансовые системы ломаются как карточные домики
В 1637 году в Голландии произошло событие, которое историки назовут первой в мире спекулятивной пирамидой. Цена на луковицы тюльпанов достигла невероятных высот – за одну редкую луковицу давали столько же, сколько за особняк в Амстердаме. Люди закладывали дома, продавали скот, чтобы купить тюльпаны. А потом в одно февральское утро кто-то не пришёл на аукцион. Цены рухнули. Тысячи людей разорились. Правительство пыталось урегулировать ситуацию, но было поздно: доверие исчезло, а вместе с ним и состояние.
Тюльпаномания стала притчей во языцех. Но важна не сама история, а её структура. В ней есть всё, что повторяется в каждом финансовом кризисе: сначала появляется новая возможность (тюльпаны, акции компаний, ипотечные облигации, криптовалюты), люди видят, что соседи богатеют, и начинают вкладываться. Чем больше вкладываются, тем выше цена. Чем выше цена, тем больше хочется вложиться. Возникает самоисполняющееся пророчество. А потом пузырь лопается, потому что за ценой перестаёт стоять реальная ценность.
Экономист Хайман Мински описал этот цикл математически. Сначала – спокойный рост (хеджевое финансирование: заёмщики могут платить проценты из доходов). Потом – азарт (спекулятивное финансирование: доходы покрывают только проценты, а основной долг приходится рефинансировать). И наконец – безумие (Понци-финансирование: даже проценты платить нечем, новые кредиты берутся, чтобы расплатиться со старыми). На этом этапе достаточно лёгкого ветерка, чтобы карточный домик рухнул.
Но почему люди снова и снова попадают в эту ловушку? Ответ кроется в природе доверия и в том, как устроена централизованная финансовая система.
Анатомия кризиса: от паники до депрессии
Представьте себе обычный банк в 1930 году. У него есть активы – кредиты, которые выдали фермерам и фабрикантам. И есть обязательства – вклады обычных граждан. В обычное время всё сбалансировано. Но приходит слух, что банк ненадёжен. Несколько вкладчиков забирают деньги. Друзья этих вкладчиков видят очередь и тоже бегут забирать свои сбережения. Начинается bank run – набег на банк.
Проблема в том, что банк не может вернуть всем деньги одновременно, потому что их физически нет в хранилище (вспомните частичное резервирование из прошлой главы). Банк продаёт активы по дешёвке, но это не помогает. Банк закрывается. Вкладчики теряют всё.
Но это только начало. Один закрытый банк означает, что его заёмщики (фермеры, фабриканты) больше не могут получить кредиты. Они сворачивают производство, увольняют рабочих. Уволенные рабочие не могут платить по своим кредитам в других банках. Другие банки тоже начинают испытывать проблемы. Цепная реакция охватывает всю страну.
Великая депрессия 1930-х годов началась именно так. После краха фондового рынка в 1929 году люди запаниковали и бросились забирать вклады. Тысячи банков закрылись. Денежная масса сократилась на треть. Цены упали, но долги остались прежними. Фермеры теряли землю, потому что не могли выплатить ипотеку. Промышленное производство рухнуло наполовину. Безработица в США достигла 25%.
И всё это – из-за потери доверия. Не потому, что сгорели заводы или умерли люди. Просто люди перестали верить, что банк вернёт им деньги. И эта неверие стало реальностью.
2008: когда рухнули небоскрёбы
Кризис 2008 года был другим по форме, но тем же по сути. Только вместо простых вкладчиков были крупные инвестиционные банки, а вместо обычных кредитов – сложные финансовые инструменты.
В начале 2000-х американцам с низкими доходами активно выдавали ипотечные кредиты – subprime. Им говорили: «Цены на жильё всегда растут, если будет трудно, продадите дом с прибылью». Банки не особо проверяли платёжеспособность заёмщиков, потому что эти кредиты не оставались у них на балансе. Они упаковывались в пулы, резались на куски (секьюритизировались) и продавались по всему миру как облигации с рейтингом ААА.
Рейтинговые агентства ставили высшие оценки этим облигациям, потому что математические модели показывали: ипотечные кредиты не могут рухнуть все одновременно. Исторически так и было. Но исторические данные не учитывали главного – мошенничества в масштабах всей индустрии.
Когда цены на жильё перестали расти, заёмщики начали дефолтить. Оказалось, что облигации, которые считались надёжными, как государственные облигации, на самом деле ничем не обеспечены. Банк Lehman Brothers держал слишком много таких бумаг. 15 сентября 2008 года он объявил о банкротстве. Это был крупнейший банкротство в истории США – 600 миллиардов долларов активов.
Началась паника. Банки перестали давать друг другу в долг, потому что никто не знал, у кого на балансе «токсичные» активы. Кредитный рынок замер. Компании не могли получить оборотные средства и начинали увольнять людей. Мир стоял на пороге второй Великой депрессии.
Правительства спасали банки триллионами долларов. Их спасли, но доверие к системе было подорвано. Люди увидели, что банкиры получают бонусы за риски, а расплачиваются налогоплательщики, когда эти риски реализуются. И что самое важное – никто не понёс наказания.
Проблема централизации: слишком большие, чтобы рухнуть
Кризис 2008 года обнажил фундаментальную проблему современной финансовой системы: централизацию риска. Когда все деньги хранятся в нескольких крупных банках, а все транзакции проходят через централизованные клиринговые палаты, сбой в одной точке может парализовать всю экономику.
Экономисты называют это системным риском. Банки стали «слишком большими, чтобы рухнуть» («too big to fail»). Они знают, что в случае проблем правительство их спасёт, потому что иначе рухнет всё. А значит, можно брать на себя безрассудные риски. Прибыль в случае успеха достанется банкирам, убытки в случае неудачи – налогоплательщикам. Это называется моральным риском («moral hazard»).
Но проблема глубже. Централизация означает, что вы должны доверять не только своему банку, но и банкам, с которыми работает ваш банк. И регуляторам, которые следят за банками. И правительству, которое печатает деньги. Вся система держится на вере в то, что эти институты действуют в ваших интересах.
А что, если нет?
История знает примеры, когда правительства замораживали счета, конфисковывали сбережения, запрещали вывоз валюты. Кипр, 2013 год: в обмен на финансовую помощь ЕС власти принудительно списали часть депозитов свыше 100 000 евро. Вкладчики потеряли до 60% своих денег. Легально, по решению парламента.
Аргентина, 2001 год: заморозка всех банковских счетов на год. Люди не могли получить свои деньги, даже чтобы купить еду.
Греция, 2015 год: ограничение на снятие наличных – не более 60 евро в день. Банки закрыты на три недели.
Во всех этих случаях люди не нарушали закон. Они просто доверили свои деньги централизованной системе, и система их подвела.
Почему золото не спасает
В такие моменты люди традиционно бегут в «надёжные активы» – золото, недвижимость, швейцарские франки. Но у золота есть свои проблемы. Его трудно делить, трудно перевозить, трудно защищать. Хранить золото дома – риск ограбления. Хранить в банковской ячейке – снова доверять банку.
Кроме того, золото подвержено манипуляциям. Крупные банки могут играть на понижение, чтобы сбить цену. Правительства могут запрещать частное владение золотом, как это сделал Рузвельт в 1933 году, заставив американцев сдать золото государству по фиксированной цене.
Но главная проблема золота в XXI веке – оно не приспособлено к цифровой экономике. Вы не можете заплатить золотом за подписку на Netflix или купить на него авиабилет онлайн.
Нужно было что-то другое. Что-то, что сочетало бы свойства золота (ограниченность, независимость от правительств) со свойствами цифровых денег (мгновенные переводы, делимость, программируемость).
Идея витала в воздухе десятилетиями. Криптографы и шифропанки обсуждали цифровые деньги ещё в 1990-е. Дэвид Чаум создал DigiCash – анонимную цифровую валюту, но проект не взлетел, потому что требовал доверия к центральной компании. Адам Бэк изобрёл Hashcash – систему доказательства работы для борьбы со спамом, которая позже станет основой майнинга. Ник Сабо предложил Bit Gold – концепцию цифрового актива, основанного на криптографических головоломках.
Но все эти проекты разбивались о проблему двойного расходования. Как сделать так, чтобы цифровой файл нельзя было скопировать и потратить дважды, без центрального сервера, который ведёт учёт? В физическом мире это решает уникальность предмета. В цифровом – все файлы одинаковы.
Решение пришло из сочетания нескольких идей: одноранговой сети, криптографии и механизма консенсуса. И оно было опубликовано 31 октября 2008 года, ровно в разгар финансового кризиса, когда доверие к банкам упало до исторического минимума.
Автор скрылся под именем Сатоши Накамото. В первой же строке документа он сделал отсылку к текущему моменту: «Заголовок из газеты The Times от 3 января 2009 года: Канцлер на пороге второго спасения банков». Это была не просто техническая спецификация. Это был манифест.
Доверие к математике
Сатоши предложил заменить доверие к людям и институтам доверием к математике и коду. В его системе нет центрального банка, нет правительства, которое может заморозить счета, нет банкиров, которые могут создать деньги из воздуха. Всё прозрачно, всё проверяемо, всё предопределено алгоритмом.
Конечно, это не означает, что криптовалюты не подвержены кризисам. Они тоже переживают взлёты и падения, пузыри и крахи. Но природа этих кризисов иная. Когда падает биткоин, никто не теряет работу, кроме спекулянтов. Банки не рушатся, экономика не останавливается. Риск остаётся индивидуальным, а не системным.
В этом и заключается главный урок тысячелетней истории денег: любая централизованная система хрупка. Она держится на доверии, и когда доверие исчезает, система рушится, утягивая за собой и тех, кто доверял, и тех, кто просто оказался рядом.
Децентрализация – не панацея. У неё свои проблемы: медленная скорость, сложность использования, энергопотребление. Но у неё есть одно неоспоримое преимущество: ей не нужно доверие. Ей нужен только код.
И этот код уже написан.
– —
В следующей главе мы вернёмся в 1990-е годы, когда интернет только начинал менять мир, а мечта о цифровых деньгах впервые обрела реальные очертания. Мы увидим, кто были эти странные люди – шифропанки, – и почему они десятилетиями готовили почву для появления биткоина.
Глава 4. Интернет и мечта о цифровых деньгах
Как шифропанки, золотые сайты и математики готовили революцию
В 1992 году в офисе компании Intel в Портленде собралась небольшая группа людей. Формально это была встреча программистов, интересующихся криптографией. Но на деле там зарождалось нечто большее. Эрик Хьюз, Тим Мэй и Джон Гилмор основали движение, которое назвали «шифропанки». Они составили манифест, где были такие строки: «Мы не можем ожидать, что правительства, корпорации или другие крупные организации подарят нам приватность из доброй воли… Мы должны сами писать код, который защитит нашу приватность».
Эти люди смотрели в будущее и видели, что интернет, созданный как сеть для учёных и военных, становится главной ареной человеческой жизни. Вся коммуникация, вся торговля, вся личная жизнь перетекут в цифру. А значит, возникнет новая форма власти – власть над данными. И если не создать инструменты защиты сейчас, завтра будет поздно.
Шифропанки верили, что криптография – это не просто математика, а форма политического действия. Сильное шифрование, которое не взломать правительству, даёт человеку суверенитет. Анонимные платёжные системы дают свободу торговли без надзора. Децентрализованные сети не позволяют отключить вас от общественной жизни.
Они были романтиками, мечтателями и параноиками одновременно. И они начали писать код.
DigiCash: гениальная идея, родившаяся слишком рано
За два года до встречи шифропанков, в 1990 году, американский криптограф Дэвид Чаум основал компанию DigiCash в Амстердаме. Он придумал технологию, которая до сих пор считается вершиной криптографической мысли – «слепую подпись».
Суть проста: вы можете получить от банка цифровую купюру, подписанную банком, но банк при этом не знает, какой именно купюре он поставил подпись. Когда вы тратите эти деньги, банк видит, что купюра настоящая (подпись его), но не может отследить, кто именно и где её потратил. Полная анонимность, как с наличными, но в цифре.
Это было гениально. DigiCash даже заключил договор с крупным банком и провёл успешные испытания. Но проект провалился. Почему?
Потому что для работы DigiCash нужен был центральный сервер, который выпускал деньги. Компания Чаума становилась эмитентом, фактически центральным банком. А люди не хотели доверять свои деньги стартапу в Амстердаме. Крупные банки не хотели внедрять технологию, которая делала их же клиентов анонимными – как бы они тогда брали комиссии и следили за транзакциями?
В 1998 году DigiCash обанкротился. Чаум опоздал на десять лет. Если бы он запустил проект в 2008 году, после краха доверия к банкам, возможно, история пошла бы иначе. Но в 1990-е люди ещё верили в финансовую систему.
Главный урок DigiCash: даже самая совершенная криптография бессильна, если система остаётся централизованной. Центр можно закрыть, засудить, взломать. Центр – это точка отказа.
E-gold: цифровое золото для всех
В 1996 году, пока Чаум пытался убедить банки в преимуществах анонимности, врач из Флориды по имени Дуглас Джексон запустил проект, который казался проще и понятнее. Он создал компанию E-gold.
Идея была гениальна в своей простоте: компания покупает настоящее золото, хранит его в швейцарских хранилищах, а пользователям открывает счета, баланс которых выражен в граммах золота. Вы можете перевести кому угодно в мире любое количество золота, просто отправив сообщение на сервер. E-gold проверяет, достаточно ли у вас средств, и меняет цифры на счетах.
К 2000 году E-gold стал настоящим феноменом. Миллион счетов, миллиарды долларов в обороте. Люди использовали его для международных переводов, для оплаты на мелких сайтах, для расчётов в онлайн-играх. Это были настоящие цифровые деньги, обеспеченные реальным активом.
Но и здесь поджидала проблема централизации. E-gold – это одна компания. Одна точка отказа. И когда американские власти заинтересовались проектом (анонимные переводы по всему миру без контроля), они просто пришли к Дугласу Джексону.
В 2007 году компанию обвинили в отмывании денег и работе без лицензии. Счета заморозили, активы конфисковали, Джексону грозила тюрьма. Миллионы пользователей по всему миру потеряли доступ к своим средствам в одночасье. Золото, лежавшее в хранилищах, никуда не делось, но получить его стало невозможно.
E-gold повторил судьбу всех централизованных систем: как только власть решает, что проект опасен, она просто выдёргивает вилку из розетки.
Криптографические сообщества: семена будущего
Пока DigiCash и E-gold пытались построить бизнес, шифропанки занимались чистым творчеством. Они создавали протоколы, писали код, обсуждали идеи в почтовых рассылках. Для них важнее коммерческого успеха была сама концепция: можно ли создать деньги, которые не зависят ни от государства, ни от корпораций?
В 1997 году британец Адам Бэк предложил Hashcash – систему доказательства работы. Изначально она задумывалась для борьбы со спамом: чтобы отправить письмо, компьютер должен был решить несложную математическую задачу, на которую уходило несколько секунд. Для обычного человека это незаметно, а для спамера, рассылающего миллионы писем, – непреодолимое препятствие.
Но Адам Бэк понимал, что доказательство работы может стать основой для денег. Если создать цифровой токен, который требует вычислительных усилий для генерации, он будет обладать внутренней ценностью – ценностью потраченного электричества и времени.
Примерно тогда же Хэл Финни (тот самый, кто получит первую транзакцию от Сатоши) создал первый вариант доказательства работы на базе Hashcash. Он даже экспериментировал с идеей «крипто-рождества» – раздачи монет через вычисления.
Но самый важный вклад внёс Ник Сабо. В 1998 году он предложил концепцию bit gold. Это была полноценная схема цифровых денег: участники решают криптографические головоломки, решения публикуются в распределённом реестре, каждый новый блок ссылается на предыдущий, создавая цепочку доказательств. Звучит знакомо, правда?
Сабо описал практически всё, что потом появится в Биткоине: децентрализованный реестр, доказательство работы, защита от двойного расходования. У него не было только одного – решения проблемы «византийских генералов», как назовут позже задачу согласования данных между недоверяющими друг другу узлами.
Но bit gold так и остался концепцией. Сабо не хватало технической реализации, да и сообщество было слишком маленьким, чтобы запустить такую сеть.
В 1998 году Вэй Дай опубликовал описание b-money. Он предложил ещё одну схему децентрализованных денег, где участники договариваются о состоянии счёта через коллективный консенсус. Дай тоже подошёл невероятно близко к решению, но не смог предложить работающий механизм защиты от мошенников.