Шаги за спиной

10

Людочке было двадцать три. Она имела невероятную и роскошную профессию – артистка. Роскошная профессия почти не оплачивалась и приходилось жить в основном за счет подарков.

Дарили нечасто, но крупно. За полтора года она привыкла к такой жизни: к подаркам, к похвалам (по принципу: кукушка хвалит петуха), к работе над собой – всегда, всегда, до тошноты, до одури, до непристойных намеков и пальца у виска, иначе не выскочишь из сброда, – к неискренним восторгам и искренним проискам, к приставаниям, к утомительности будней и постоянной глухой боли в затылке, к эфемерной надежде на яркое будущее, отодвинутое в туманные дали, к злому влюбленному Лерику, над которым можно было издеваться всласть, если только знать меру. Есть на ком отвести душу.

Она лежала в перинах (в час пополудни, репетируя будущую роскошь, которая состояла именно в этом, а еще в машинах, флоридах и овациях) и вспоминала о Лерике.

О чем они говорили в последний раз? О чепухе какой-то: о том, как бежит время. Но почему-то вспомнилось и стало грустно; время все-таки уходит и уносит с собою все, кроме необьяснимости человеческих чувств. Что-то давно его нет. О чем он сейчас думает?

– Что? – очнулся Валерий.

– Я спрашиваю, о чем задумался? – спросил чертик.

– О ней.

– Зря ты с ней связался.

– Откуда ты знаешь, о ком я говорю?

– А я не знаю. Ты просто зря связался и с той, и с другой.

– Знаю, – Валерий простучал пальцами по скамейке тему Турецкого Марша. – Но не могу о них не думать.

Был последний день перед выпиской. Впереди громадный разнос на работе, материальная ответственность, похороны жены, которая никогда не была женой, изгнание из квартиры и дальше полная муть неизвестности. И еще телефонные звонки.

А сегодня утром ему прислали конверт. В конверте лист бумаги, аккуратно сложенный вчетверо. На на нем рисунок, сделанный вроде бы детской рукой: виселица. Прислали прямо в больницу. И никакой записки. Так что же делать?

Ограбить, что-ли, банк? А почему, собственно, не ограбить?

– Не получится, – сказал чертик. – Это в Америке банки большие и просторные, как концертные залы. Ты входишь с автоматом, заставляешь всех лечь и места вокруг столько, что можно в футбол играть. Тебе насыпают мешок денег и ты уходишь, захватив парочку заложников. Ты в наших банках бывал?

– Нет пока.

– То-то же. Наши банки переделаны из канцелярий. А канцелярии строились так, чтобы легче было заблудиться. Ты входишь в узкий коридор, поворачиваешь направо и налево, там и здесь ступеньки, а потом тебя выгоняют, потому что пропуск выписан не по форме. В наши банки без пропуска не пускают.

Да и денег в наших банках нет – все разграбили заранее.

– А если все же попробовать?

– Не стоит, – ответил чертик, балуясь в песке, – все равно не выйдет. Если хочешь грабить, то выбери что-нибудь попроще.

Например, богатый дом – мало ли богатых домиков?

Валерий вспомнил дом, виденный недавно. Дом стоял на той улице, где живет Пашка и поражал даже не роскошью, а превышением любой возможной или необходимой роскоши. В таком могут быть дверные ручки из золота. Еще тогда мелькнула сегодняшняя мысль.

– Брось, этот Дом будет ограбить еще труднее, чем банк, – сказал чертик.

Слово «Дом» он выговаривал с большим уважением. Было понятно, что он имеет ввиду не просто здание, а именно Дом.

– Может быть, мы говорим о разных домах?

– Крайний Дом по улице Космонавтов. Рядом с домом Пашки.

– Ты мне советуешь?

– Очень верный способ самоубийства. Вернее, чем бутылки.

Тут уже осечки не будет – тебя прихлопнут, как муху. А то, что от тебя останется, сожгут в топке или утопят в болоте.

Уже не одного такого как ты сожгли и утопили.

11

Валерий сидел на скамье в компактном больничном парке.

Парк состоял из полутора аллей, жестко обрезанных решетками.

В одном конце аллеи – церквушка из крашенного дерева, совсем игрушечной величины; в другом – кто-то довольно правильно играет на гармошке добросоветную «Катюшу», пытается украсить мелодию музыкальными фокусами и на них застревает. Вот, перешел на попурри из слез сорокалетней давности. По ступенькам спускается старик на костылях; медсестра придерживает его за талию; старик сердится и говорит, что он и сам еще ходить может. Чертик взобрался на скамейку и уселся, качая одной лапкой, поскребывая коготками.

– Я, как, так и не перестану тебя видеть? – спросил Валерий.

– Перестанешь, собственно сегодня мы видимся в последний раз. Жалко мне тебя. – Он начал жевать травинку.

– Мне самому себя жалко, – ответил Валерий.

– Не везет тебе в жизни.

– Знаю.

– Знать – пользы мало. Делать что-то нужно, – посоветовал чертик.

– Что же я могу сделать?

– А что бы ты мог сделать ради?..

– Ради чего?

– Ради всего. Смог бы например убить или предать или ограбить? Или взойти на Эверест, или доказать великую теорему Ферма, или стать первым человеком, кто ступит на поверхность Марса?

– Я бы постарался. Ограбить я бы смог, взойти на Эверест – тоже. Я бы не смог только предать, наверное.

– А убить? Ради того, чтобы изменить жизнь, раз и навсегда?

– Не знаю. Ты хочешь предложить мне сделку? Кого я должен убить?

Чертик посмотрел скептически. Мол, тоже мне, Фауст засушенный. Видали мы таких.

– Почему я с тобой разговариваю? – спросил Валерий, – тебя ведь нет. И помочь ты мне не хочешь. А если хочешь помочь, то подари мне удачу. Я знаю что такое удача, у меня бывают удачные дни. Когда мне везет, я сразу попадаю ногами в тапочки, я разбиваю яйцо так, что оно не разливается, я стреляю наугад и попадаю в яблочко, я не злюсь на друзей и не злюсь от того, что кто-то лучше меня, мне девушки улыбаются на улицах, я не втягиваю язык на собраниях, я выигрываю в лотерею, в конце концов. Пусть мне везет всегда, особенно с женщинами. Пусть ни одна женщина не сможет устоять передо мной. Что, не можешь? Пусть мне везет!

Валерий сосредоточился и чертик стал прозрачен. Еще усилие. Чертик исчез, осталась только его парящая над скамейкой голова.

– Вот еще что, – добавила голова, – забыл тебе сказать…

Но Валерий напрягся и голова превратилась в колечко дыма, наподобие сигаретного, и исчезла.

Он встал и направился к ступенькам. Шумели деревья, наклоняя верхушки, быстро проплывали рельефные облака (рельефом книзу), на дорожке лежала бумажка в пятьсот тысяч современных микроскопических денег. Кто-то выронил только что. Или старичок на костылях, или медсестра; больше некому. Валерий поднял бумажку и взошел на ступеньки.

Только бы хозяин не обернулся. Не обернулся.

Приятно.

12

Перед самой выпиской он говорил с врачом. Врач был серьезен и его серьезность заражала.

– Мы вас выписываем, – сказал врач. – Но это не значит, что с вами все в порядке. Надеюсь, вы понимаете.

– Подозреваю, – сказал Валерий.

– Клиническая смерть сказалась на вашем мозге и не только на мозге.

– Я стану идиотом?

– Это не обязательно. Но может случиться все, что угодно.

Вы хорошо чувствуете себя сейчас, сегодня, завтра, а послезавтра нервная система начинает разрушаться. Это может выражаться в обмороках, судорогах, потере памяти, может быть все что угодно.

– Это меня ждет?

– Не обязательно. Организм может скомпенсировать потерю нервных клеток. Если процесс остановится и не будет прогрессировать, то хуже чем сейчас вам уже не будет. Но это может случиться в любой момент.

– И никто не поможет?

– Здесь медицина бессильна. Вы были мертвы. Пусть только четыре минуты. Но эти четыре минуты смерти вы теперь носите в себе, как бомбу с часовым механизмом.

– Ношу вот здесь? – Валерий постучал себя пальцем по лбу.

– Не только здесь. Теперь это растворено в каждом вашем слове, в каждом жесте и каждом поступке. Вы скоро увидите сами. Вы будете удивляться своим поступкам. Другие, подобные вам, иногда творили такое, что ни в каком романе не опишешь.

Просто кошмар на улице Вязов. Или даже похлеще.

– Почему?

– Смещается логика, меняется характер. Туда уходит один человек, а оттуда возвращается совсем другой, только внешне похожий. Так бывает всегда.

– А кто же возвращается?

– Вы математику знаете? Возвращается тот же, но умноженный на мнимую единицу. Его логика уже не совпадает с нашей. Ваша не совпадает с моей.

13

Три часа дня. Первый день на работе. Очередное торжественное собрание по поводу очередного торжественно сданного экзамена. Правда, в этот раз в уголке сзади сидит такой скромняга – представитель чего-то там очень представительного. Сидит и записывает. Поэтому успехи преподносятся бодрее, негодяи бичуются строже, недостатки освещаются всестороннее и к каждому преподносится рецепт будущей победной борьбы.

– Сорок два выпускника сдали экзамен гораздо лучше, чем ожидалось, – директор распушил усы и выпятил живот, – значит есть еще неиспользованные резервы. Но с другой стороны, если мы смогли проглядеть…

Голос стал таять, тихнуть, рассыпаться по словам: достойно – следует-неужели-нам придется-

Стекло напротив парты, где сидел Валерий, было выбито и закрыто наспех куском другого стекла, мутного. Сквозь мутное стекло заоконная природа казалась нарисованной крупными мазками. Напоминает ранний импрессионизм. Какой-то бульвар в каком-то Париже… О чем это сейчас говорят?

Говорили именно о нем. В отсутствие Валерия дети на радостях вспороли стульям животы (всем до единого) разбили толстенную стеклянную доску в двести килограмм веса и в палец толщиной: вывинтили из мебели все шурупы и, очевидно, съели их (шурупы не нашлись), мебель развалилась, разбитая доска порезала двух первоклассников, одного серьезно, вспоротые стулья показали дурной пример и дурной пример заразил другие классы. Мама порезаного подала соответствующее заявление (не лыком шита), стулья самозагорелись, выброшенные в подвал, и чуть не сожгли первый этаж, за мебелью пришла инвентаризация и мебели не нашла.

Вопрос: Кто будет отвечать?

Ответ:

– Дайте мне сказать, – откликнулся Валерий.

Скромный представитель запрядал ушами.

Директор был, мягко скажем, удивлен и потому не погасил выступающего вовремя.

– Я сюда пройду, – сказал Валерий и вышел к передовой парте, где шуршали несметными бумажками две пожилых шуршуночки.

Он продолжил:

– Хочу ответить на вопрос – действительно, кто будет отвечать? Когда хозяйка варит невкусный борщ, то виновата хозяйка. Когда в моем классе беспорядок, то виноват я. Когда беспорядок во всей школе, то виноват – кто?

Он выдержал красивейшую паузу. Даже шуршуночки прекратили шуршать. Стало так тихо, что в столовой на втором этаже зазвенели ложки. И он продолжил.

Он продолжал о том, что… Но это не интересно.

Что же случилось? – думал он. – Я не был на это способен раньше. Конечно, всему виной клиническая смерть. Туда уходит один человек, а возвращается оттуда другой. Какая-то часть мозга умирает, сбиваются мелкие настройки, ты становишься проще и, как в моем случае, сильнее.

Он продолжал говорить. Директор несколько раз пробовал перебить, неудачно. Валерий видел просыпающиеся глаза, разгибающиеся спины, молодеющие лица и авторучки, выпавшие из пальцев. Только представитель записывал. После него выступили еще трое потенциальных забияк (забияки держались для натравливания на недовольных) и покусали директора каждый со своей, с очень неожиданной стороны. Начинало всплывать такое, что впору было присуждать сроки.

Представитель выступил и замял скандал.

– Я думаю, что главное уже сказано, – отметил он, – все важное я записал. Если нет возражений, то на сегодня мы прервемся. А вас (директору) я попрошу спуститься в кабинет.

Несколько голосов не захотели прерываться и их прервала коллективная воля.

– Вам очень повезло, – сказала одна из шуршуночек, – сегодня утром Наш с Ихним имели круппную ссору. Он только и искал, к чему бы придраться. Ваше выступление было очень кстати. Но вам этого не забудут.

Валерий принял поздравления, написал заявление по собственному желанию и отнес на подпись. Заявление было подписано сразу. Разговор в кабинете был жестоким: директор огрызался, как крыса, которую мальчишки загнали в угол. На столе лежали две смятые бумажки и одна под столом. Телефон безответно трезвонил. Приближенные делали похоронные лица.

Секретарша быстро рвала документ, поглядывая на дверь – если появится, то проглочу обрывки. Прощай. Прощай, храм разумного, доброго и вечного; прощай, обитель детских слез и восторгов; прощайте, четыре лучших года молодости; прощайте, четыре года бестолкового труда; прощайте все, кто…

Не дорожке показалась Бобрыкина и сказала невинное «здрасте». Валерий сочно промолчал в ответ.

Он вспоминал слова, сказанные одной из шуршуночек: «Вам очень повезло». Действительно повезло. Заявление подписано и никакой материальной ответственности. Даже за четырнадцать бутылок не придется платить. Но не это главное. Главное в одном слове: «повезло».

Он остановился, как будто наткнулся на столб.

– Ведь именно везение я просил у этой потусторонней твари!

Но ведь везет, ведь действительно везет. Он только сейчас заметил это: утром троллейбус подошел сразу и был пустым, яичница была вкусной, а не пересоленой, как всегда, в школьном буфете завелись любимые пирожки с мясом и со смешной ценой, прохожие улыбались, собрание… В чертенка верить неразумно, хотя хочется (всегда веришь в чудо, но как-то «про себя»). Что-то сдвинулось в мозгу, что-то разорвалось и срослось по-иному? Жизнь меняется? Это нужно проверить.

Валерий стал перебирать возможности: первое – лотерея, на станциях метро продают такие билетики, красные с желтым, если не везет, то я не выиграю; второе – нужно что-нибудь задумать и посмотреть, исполнится ли; третье? третье, например, ипподром, где выигрывают большие деньги. Но я ничего не знаю об ипподромах, кроме того, что показывают в фильмах. Это можно пока отложить. Четвертое, если получится первое и второе, это Людочка (как я мог ее поставить только на четвертое место?), нужно встретить ее и выяснить отношения.

Теперь я вдовец. Она думала, что холостяк. Должна простить.

Нужно встретить. Пятое – кому-нибудь отомстить. Это так приятно.

Он начал вспоминать всех людей, которые незамедлительно нуждались в его мести, и сбился со счета.

Он ехал в метро и заглядывал в глаза девушек. Девушки сидели, стояли, входили и выходили, они были очень разными, но все глаза улыбались в ответ. Как их много здесь – с сумочками, с зонтиками, с мужчинами, с экзаменами на носу.

Вот одна в плаще, с мятой тетрадкой в одной руке и кульком в другой. Обернись! Она обернулась и оказалась обладательницей невыносимо короткой голубой юбки.

Улыбнулась. А эта? Эта – коротконожка в джинсах с такой походкой, будто опоздала в туалет. Тоже улыбнулась.

Попробуем кого-нибудь поуродливее. Вот худшше еврейское лицо лет пятидесяти. Тоже расплылось. Вот рядом позднее издание того же лица, еще не потрепанное. И эта улыбается. А как мужчины? – Два старичка обернулись и один сделал приглашающий жест профессионального алкоголика. Молодая мать с девочкой на руках вышла из вагона и остановилась, чтобы поправить выпадающее чадо; Валерий посмотрел в глаза ребенка, проверяя; девочка замерла, в непонимании, вдруг извернулась (с совершенной грацией кошки, которую запихивают в сумку) и начала судорожно махать Валерию ручкой. Мать оглядывалась по сторонам; легкое безумие в глазах.

Оказывается, это так просто – смотри и улыбайся.

Он вышел на пересадке, где иногда громкоголосый старец зазывал купить лотерейный билетик. Сейчас голос старца не был слышен, но Валерий чувствовал, что стол с билетиками стоит и ждет, и каждый билетик, к котором потянутся его пальцы, будет счастливым.

За столом сидела симпатичная толстушка и читала книгу в газетной обертке. Бесчестный укол судьбы – толстушка похожа на Асю. Нет, совсем не похожа, просто показалось.

– Я возьму? – спросил Валерий и улыбнулся.

Толстушка улыбнулась в ответ.

Он протянул руку, пытясь протянуть тонкие и властительные нити от пальцев к билетикам. Было такое чувство, что из пальцев выходят паутинки.

– Вот этот, – он взял и отказался от монетки, предложенной толстушкой (монетка – чтобы счистить серебрянный блеск). Он снял тонкую пленку ногтем большого палца и увидел букву со скрытым смыслом. Оказывается, нужно тянуть еще раз. Он попробовал снова – и снова с тем же результатом.

– Вам везет, – сказала толстушка, – так вы все мои билетики возьмете.

Она начала вставлять новые.

Ничего не добившись, но не утратив веры в удачу, Валерий вышел из метро. Хочу, чтобы вышло солнце, – подумал он, и солнце вышло, проявив беготню теней, невидимых до сих пор.

Хочу какую-нибудь другую лотерею! – и он подошел к киоску, торгующему невзрачными билетиками.

– Выбирайте, – сказала карга.

– Выберите вы, – ответил Валерий и карга улыбнулась, став милой старушкой с маленьким, будто обезьянним, лицом.

Она выбрала и выплатила выигрыш: пятьсот тысяч. Валерий решил не пробовать больше; если удача с ним, она все равно проявит себя.

Отойдя от киоска, он увидел на лотке учебник, который давно искал. А вот и не куплю тебя, – подумал Валерий. – Если не куплю, то ты плохой учебник. Зато если куплю… Было приятно думать, что от его выбора что-то зависит.

– Вы верите в удачу? – спросил он мужичка в черной куртке, державшего себя за локти. Мужичок радостно закивал и раскинул руки, будто собираясь обниматься:

– Верю. Мне всегда везет, если я верю, что повезет. Сейчас расскажу такой случай! было это в Перми…

И мужичок рассказал случай. Случай был занятен. Чего только не бывает в жизни. Валерий слушал и погружался, как погружаются воду, перестав барахраться и выдохнув воздух – медленно, медленно отплывает стекло поверхности и темнеет все вокруг – любимая, как я помню тебя – красная извилинка в белке левого глаза; тонкая рубашка, лишь полуприкрыающая грудь; привычка идти, держась за мою правую руку; очки от солнца, вечно сползаюшие с волос; губы цвета раннего заката и такая, такая музыкальность вздоха…

14

Тонкая рубашка, лишь полуприкрывающая грудь; очки от солнца, вечно сползающие с волос; губы цвета раннего заката и такая, такая музыкальность вздоха… Людочка сидела на коленках у добра молодца, встреченного позавчера на пьяной вечеринке по поводу желания устроить вечеринку.

Доброго молодца звали, вроде бы, Олегом, и Людочка влезла на коленки не от изныва страсти, а по вполне профессиональной причине – интересовалась мнением прохожих.

Прохожие, как и положено, проходили. Издалека присматривались, потом отворачивали головы или смотрели на нее как на фонарный столб. Людочка вглядывалась в лица зло, с выражением пойманного волчонка, добрый же молодец гладил ее волосы так нежно, что не одна женская душа позавидовала, вслепую проходя мимо.

Людочка сползла с колен и легла на скамейку, положив голову на мужские колени. Так она могла видеть лица, а лица могли видеть ее черные, в большущую клетку, колготки.

Прохожие отворачивались, едва коснувшись взглядом.

Шла белокурая дама с мальчиком лет четырех (tabula rasa в полосатой шапочке, сам на себя наносит первые штрихи); облизывала с ним по очереди один леденец на палочке, опуская леденец на уровень жадных губок, верхняя выпячена.

– Мама, а у тети туусы, – удивился мальчик, подразумевая букву «р». Задрал голову, желая увидеть обьяснение.

Дама состроила неплохую гримасу из уползания губ влево и ничего не ответила. Людочка запомнила гримасу и попробовала ее на своем лице, получилось, стоит запомнить. Пока другие отдыхали, она работала.

Появился Лерик в конце аллеи, какой-то особенный, привознесенный, неужели зарплату получил? Сейчас будет прелестная сценка, которую нужно запомнить поточнее. Не забыть о реакции прохожих. Артист должен вначале увидеть, и только потом показать, если сумеет… Нет, сегодня он не такой как всегда… Лучше не придумывать реплик заранее, а положиться на интуицию… Попробовать держать паузу… Это трудно – держать паузу, когда ты крупным планом…

Лерик подошел и остановился. Людочка держала паузу. Две одинаковых блондинки и элегантнейший старикашка уже остановились, образуя первый рад партера. Подходят следующие: карикатура на человека, стручок в форме курсанта (ВВ на погонах, лихой красный берет, высохший взгляд, кривые лапки), с ним толстая мадам. Дама с ребенком приостановилась вдалеке.

Женщина чувствует сцены телепатически.

– Встань! – скомандовал Лерик и стало чуть-чуть страшно.

Она встала, не отвечая, и Лерик влепил пощечину.

– Ну-ну, – вмешался элегантный старикашка.

– Это моя женщина, – сказал Лерик вполне натурально, – путь кто-то попробует вмешаться.

Глаза стоящих женщин загорелись янтарем, как у тигриц.

– Идем со мной.

И она пошла. Олег поробовал сказать что-то напоследок, но Людочка его оборвала. Ничтожество.

Она пошла, покорно, со стыдом и радостью. Будто было сказано волшебное слово, которое, как в красивых сказках, превращает принцессу в каргу и каргу в нежную принцессу.

Нужное слово действует как радиация: оно меняет твой генетический код.

– Мама, а тетю побии, – сказал ребенок, подразумевая букву «л».

– Так ей и надо, – ответила дама. Дама была слегка консервативна.

15

Вечерние улицы подсвечены, но не фонарями, фонари сейчас ударились в экономию, и не окнами домов. Вечерние улицы подсвечены тайной и тайна сквозит во всем: в черных дворах (точнее, в провалах между домами, город забыл что такое дворы), в черноте движутся тени и решают свои темные проблемы и обсуждают свои теневые стороны жизни. Бульвар кое-где проколот насквозь спицами постусторонних огней (по ту сторону закусочные с громкой музыкой и потными лицами) но в общем-то бульвар темен. В его темноте слышны голоса всех калибров: голосочки, голоски, голоса, голосища, голосины. Беседуют, вижжат, орут, ругаются, голосят, смеются. Это земные тайны, но в берегах древесных крон течет небесная река и так и хочется остановится, задрав голову, и посдслушать, о чем шепчутся там, наверху. И звезда с звездою говорит – почему бы и нет? Угадал ведь он, не бывав в космосе, «спит земля в сиянье голубом»?

Надвинулся автомобиль – наглая жирная иномарка – и, не торопясь, провел полосой света по глазам как кисточкой.

Валерий прикрыл глаза ладонью. Из двора выскочил игривый доберман и со свирепым лаем набросился. За ним выскочил голос: «не бойтесь, он не кусается», а за голосом его хозяйка. Нужно будет купить газовый балончик, – подумал Валерий. Один раз получат, второй раз не полезут. Он пошел дальше.

У угла дома номер тринадцать трое мальчиков постарше выворачивали карманы маленькому. Маленький негромко плакал и обещал рассказать папе. Старших это не пугало. Наша будущая элита, – подумал Валерий, – как раз эти пробьются. Не каждый, но каждый третий пробьется. А папа ничего не сделает. Скорее всего ему и не скажут. Он стал вспоминать преступления недавнего времени, которые так или иначе запоминались.

Убийство Листьева в подьезде. Уже радиостанции стольких стран передавали траурное сообщение и все все знали, каждый знал, но наше радио передавало бодренькие народные танцы. Хотя и там, на радио, уже все знали, но только не получили указки сверху. Убийц не нашли. В прошлом месяце – муж вышел и сел в машину, в его квартиру позвонили; жена открыла мужу, но это был не он. Задушили шарфом. Убийц не нашли. Тогда же – две женщины, живущие в одной квартире, найдены мертвыми в разных местах города. Не знаю как вторая, а первая умирала долго. В нее всадили отвертку прямо в вагоне трамвая. Всадили отвертку восемнадцать раз. Она села (уступили все же сидячее место!) и истекала кровью. Никто не сообщил в милицию. Через шесть остановок женщина сошла и села на скамье. Там ее и нашли утром, мертвую. Полтора месяца назал убили ученика, утром, на глазах у соседей. Затащили в собственную квартиру и стали медленно, без опаски убивать. Крики и грохот были слышны даже на улице. «Не убивайте, я молодой, я не хочу умирать!» – был улыбчивым, незаметным, волосы с рыжинкой. Сидел за четвертой партой у окна. Убийц не нашли.