Тропинка через газон. Как складываются порядки, которых никто не устанавливал

Вернёмся к тропинке и посмотрим, из чего она сделана.

Три вещи понадобились, чтобы она появилась. Во-первых, повторение: один человек тропинки не протопчет, нужны сотни проходов. Во-вторых, разница цен: обойти по дорожке стоит две лишние минуты, срезать — не стоит ничего, потому что за это ничего не бывает. В-третьих, время: месяц, сезон, год.

Уберите любое из трёх — тропинки не будет. Поставьте посреди газона забор или посадите колючий кустарник, и цена мгновенно изменится: срезать станет дороже, чем обойти. Тропинка зарастёт за одно лето.

Отсюда следует правило, которое я дальше буду называть законом, — не потому что оно открыто мной, а потому что оно складывается из множества независимых исследований, каждое из которых подтверждает свою часть.

Устойчивый порядок складывается по разнице цен: раз за разом повторяется то действие, которое в данный момент обходится дешевле, чем его альтернатива. Со временем повторение превращается в структуру, и структура начинает управлять теми, кто её сложил.

Обратите внимание на деталь, которая кажется мелочью, а на деле решает почти всё: речь не о том, что действие бесплатно. Бесплатного почти не бывает. Речь о том, что оно дешевле другого. Человек всегда выбирает между двумя ценами, и структура складывается вдоль этой разницы, как ручей вдоль уклона.

Кружки в раковине

Проверим на чём-нибудь совсем бытовом.

В офисной кухне стоит раковина. Однажды кто-то оставил в ней кружку — торопился. Ничего не случилось: никто не сделал замечания, никто даже не заметил. На следующий день другой сотрудник увидел в раковине кружку и оставил свою. Ему было чуть-чуть неловко, но заметно меньше, чем если бы раковина была пуста: он ведь не первый.

Через две недели в раковине двадцать кружек. И новичок, который дома в жизни не оставил ни одной немытой чашки, ставит туда свою — потому что здесь так принято.

Никто никогда не принимал решения «у нас грязная раковина». Оно сложилось само, из разницы цен: помыть стоит две минуты, не помыть — ноль.

А потом произошло то же, что с тропинкой: сложившийся порядок начал воспитывать людей. Теперь уже не характер сотрудников определяет состояние раковины, а состояние раковины определяет поведение сотрудников.

История, в которой закон измерили

Всё сказанное звучит как житейское наблюдение, и было бы им, если бы не одна изящная работа, которую стоит рассказать подробно.

В Нью-Йорке работают дипломатические миссии всех стран мира. У дипломатов есть иммунитет, и до 2002 года этот иммунитет распространялся на парковку: штрафы им выписывали исправно, но взыскать не могли. Ни оштрафовать, ни эвакуировать, ни отобрать права. Иными словами, для дипломата цена нарушения равнялась нулю — оставалась только та цена, которую он назначал себе сам, изнутри.

Двое экономистов, Рэймонд Фисман и Эдвард Мигель, поняли, что перед ними готовый естественный эксперимент такой чистоты, какой в общественных науках почти не встречается. Одни и те же условия, один и тот же город, одни и те же правила — и полное отсутствие внешних последствий. Что останется, если убрать всю внешнюю цену? Останется человек и то, что он принёс с собой.

Они собрали данные и сопоставили число неоплаченных нарушений с уровнем коррупции в странах, откуда дипломаты приехали. Связь оказалась отчётливой: представители стран, где брать принято, парковались где попало в разы чаще.

Это первая половина истории, и она подтверждает известное: человек несёт норму в себе, и она проявляется там, где его никто не держит.

Но есть и вторая половина, и она интереснее.

В 2002 году власти города получили право изымать у нарушителей дипломатические номера. Появилась цена — небольшая, но реальная. И количество неоплаченных нарушений резко упало.

Те же самые люди. То же воспитание, та же культура, те же тридцать лет прожитой жизни за плечами. Изменилась одна-единственная вещь — цена, — и поведение изменилось вслед за ней, причём не за поколение, а за считанные месяцы.

Из этой истории следует вывод, который придётся держать в голове до конца: порядок в человеческих делах держится не столько на том, каковы люди, сколько на том, что им стоит дороже. И это хорошая новость, а не циничная, потому что характер изменить трудно, а цену — можно.

Здесь начинается самое любопытное, потому что здравый смысл подсказывает простую мысль: каков народ, такова и власть; какова масса, таково и её отражение наверху. Мысль эта древняя и не пустая — ещё пророк Осия говорил: «И что будет с народом, то и со священником». Но между низом и верхом стоят три преобразователя, и после них наверху оказывается совсем не среднее арифметическое того, что внизу.

Преобразователь первый: организация

Начнём с батальной сцены, которую любил приводить Энгельс, пересказывая Наполеона.

Французская кавалерия времён Египетского похода была, говоря честно, посредственной. Всадники держались в седле неуверенно, фехтовали средне. Напротив них стояли мамелюки — сословие профессиональных воинов, которых с детства не учили ничему, кроме верховой езды и боя. Каждый из них по отдельности был, вероятно, лучшим кавалеристом на земле.

Наполеон описал результат с арифметической точностью: «Два мамелюка безусловно превосходили трёх французов; 100 мамелюков были равноценны 100 французам; 300 французов обыкновенно одерживали верх над 300 мамелюками, а 1000 французов уже всегда разбивала 1500 мамелюков».

Прочтите этот ряд ещё раз, он того стоит. Двое лучше троих. Сотня равна сотне. А тысяча уже бьёт полторы тысячи — то есть превосходство переворачивается в противоположное.

Что изменилось между первой строчкой и последней? Ни выучка, ни храбрость, ни кони. Изменилось только количество — и на определённом числе тысяча французов перестала быть тысячей отдельных людей и стала одним существом, действующим по общей команде. А полторы тысячи мамелюков так и остались полутора тысячами прекрасных всадников, каждый из которых дрался сам за себя.

Ровно это происходит в подъезде, в школе и в государстве.

Экономист Манкур Олсон объяснил механизм в книге, ставшей классической. Большая группа не может действовать сообща не потому, что её члены плохи, а потому, что каждому по отдельности выгоднее не делать ничего и получить результат чужими руками. Выгода размазана на всех, усилие — твоё. В маленькой группе так не выйдет: там видно, кто уклонился. Поэтому, пишет Олсон, небольшие привилегированные группы часто одолевают большие латентные, которые «по идее» должны побеждать.

Возьмите дом на сто квартир. Все сто недовольны тем, как убирают двор. Все сто пишут об этом в чате — и это не меняет ничего, потому что сто недовольных сообщений равны нулю. Потом трое из ста создают совет дома, пишут официальное обращение, получают отписку, пишут жалобу на отписку — и во дворе начинают убирать.

Трое сделали то, чего не смогли сто.

Отсюда первый вывод, неприятный, но точный: наверх проходит не среднее по обществу, а то, что сумело собраться.

Преобразователь второй: техника управления

Второй механизм ещё менее романтичен.

В 1911 году социолог Роберт Михельс изучал социалистические партии и профсоюзы — организации, которые были искренне и по уставу привержены равенству и участию масс. И обнаружил, что власть в них всё равно стягивается к узкому кругу.

Причина оказалась не в испорченности вождей, а в простой технике: тысяча человек физически не может вести переговоры, читать документы и подписывать бумаги. Приходится поручать это нескольким. А те немногие, кому поручили, немедленно оказываются в лучшем положении: их мало, они легко договариваются между собой, они знают процедуры и видят картину целиком, тогда как остальные видят её кусками.

Михельс назвал это железным законом олигархии и подчеркнул: тенденция возникает независимо от исходных ценностей участников.

Каждый, кто состоял в родительском комитете, видел это своими глазами. Никто не злодей, никто не рвётся к власти. Но через полгода все решения принимают три мамы, которые всегда на связи и помнят, кто что обещал, а остальные тридцать узнают о решениях постфактум.

И здесь нужно сказать вещь, к которой мы ещё вернёмся: это объясняет, откуда берётся верхушка. Это не делает правильным ничего из того, что она делает. Объяснение механизма и снятие спроса — разные операции, и путать их нельзя ни в одну сторону.