- -
- 100%
- +
Вернулся он домой уже к полуночи. Лена не спала и встречала его у входа.
– Ну что не позвонил?
– Да аккумулятор, собака, сел.
– А с городского никак?
– Да я в отделе-то не был.
– Что, продолжаешь свое великое дело добивать?
– Да, надо все до ума довести.
– Вижу, нервничаешь. Давай заканчивай свои дела, и в отпуск, у тебя уже месяц выходных не было.
– Вот закончу все и отдохну.
– Ужинать будешь?
– Да нет, я перекусил.
– Испортишь ты своими перекусами свой желудок, а хотя, чую, свой перекус ты водочкой чуть разбавил.
– Ой, не без этого, ладно, не ругайся, налей мне ванну, пожалуйста, а то я в таких местах был, что от меня, наверное, воняет страшно.
– Да я уже привыкла, снимай, давай, все, выстираю.
Именно в такие моменты Фокин видел, какая у него замечательная жена. В нынешней ситуации, эти чувства удваивались, и на глазах стали наворачиваться слезы, но он взял себя в руки. Сейчас главное – не показать вида. Вымывшись в ванне, он прыгнул под одеяло и крепко прижал Ленку к себе. Она, засыпая, положила голову ему на плечо, забросила на него ногу и засопела. Фокину показалось страшным, то, что он может потерять жену и дочь, но все равно, нужно было завершить то, что он задумал.
В случае его осуждения он портил биографию дочери. Пятно судимости отца потянется за ней всю жизнь. Поэтому он вновь внушил себе, что поступает правильно. Он решил сжечь свой садовый домик вместе с трупом Чикина. Естественно, в останках трупа опознают Фокина. Нужно только, чтобы он сгорел до костей. В этом случае жена получит за него страховку и пенсию. На эти средства прожить будет можно нормально. Слава богу, Чикина искать никто не будет, и о его пропаже заявлять некому. По комплекции они очень похожи. Единственное, что придется сделать Фокину, это вырвать у трупа правый передний клык, который у себя он вытащил неделю назад. Следующим вопросом было то, что он не знал, куда ему после всего этого податься. То, что придется уехать из Борска, это точно. Вообще, в своей области ему было оставаться нежелательно. От вознаграждения Рысиной у него оставалось три с половиной тысячи баксов. С этими деньгами он решил ехать в Москву. Там на первое время ему хватит. Что будет дальше, Фокин не знал. С этими мыслями он уснул под утро.
Утром рабочий день Фокина не доставил ему хлопот по службе. Все понимали, что до осуждения его и, следовательно, увольнения, оставалось пару месяцев. В этом случае требовать от него служебного рвения никто не мог, тем более, что все знали, что пострадал он за великое дело. О деле, раскрытому благодаря Фокину, громко шумела районная и областная пресса, хотя и имени его и не упоминалось.
Фокин с неунывающим (конечно, только снаружи) видом, слонялся по кабинетам, выслушивал слова восхищения и сочувствия, но преследовал он совсем другие цели. Переход на нелегальное положение требовал от него смену имени, возможно, внешности. Как ему этого добиться, он не знал сам и пытался решить этот вопрос по ходу. Время его торопило. Труп Чикина мог начать разлагаться. Зайдя в паспортно-визовую службу, предварительно купив тортик, Фокин вспоминал свои визиты туда и безалаберность девчонок с бланками паспортов.
– А не попить ли нам чайку, девочки, да с тортиком? – с этими ловами он зашел в кабинет.
– Ой, Александр Иванович, ну как ты?
– Да живой пока, что мне будет?
– Правда, что тебе суд будет? И тут никак не выкрутиться?
– От Урганина, попробуй, выкрутись.
– Вот, козел, неужели не видит, кто и что стоит?
– Почему же, видит, только ведь, девочки, он и по мне и по Опеке обвинение поддерживать будет, так что он двух зайцев убивает, далеко пойдет.
– Ну, так же нельзя.
– А он уверен, что стоит на страже закона, и нарушений он не позволяет ни с чьей стороны, тем более, со стороны какого-то опера, – эти слова Фокин произнес с наигранной напыщенностью, не подавая вида, что он сильно переживает. – Ну, ладно, что мы все о грустном, мне что, других напарниц на чаепитие искать?
– Да что ты, Иваныч, чайку с тортиком, – это мы всегда без очереди.
В этот же момент со столов начали двигаться бумаги. Кто-то побежал за водой, кто-то мыть чашки. Фокин окинул взглядом четыре стола кабинета и увидел бланки паспортов. Как обычно, за ними никто не следил. В минуты чаепития в сейф они не убирались. Впрочем, действительно, что было опасаться опера, который ценой своей служебной карьеры раскрутил дело, которое без него не смогла никакая область, ни ФСБ, ни контрразведка. Не стоило большого труда незаметно сунуть в боковой карман пиджака бланк паспорта. После чаепития с шутками и дежурным анекдотом, Фокин вышел, сославшись на какую-то мелочь и срочность. Штамп о прописке можно было заказать за пару тысяч, – это дело нескольких часов. Спецчернила у Фокина были. Заполнить паспорт большого труда не составит. Он вернулся в свой кабинет и закурил. В любом случае пропавший бланк обнаружится через пару недель, и его объявят недействительным, но при обычной проверке документов редко кто пробивает номер паспорта по базе данных, за исключением того, если против него будет возбуждено еще одно уголовное дело. В этом случае проверка будет полной, и все всплывает, но на это Фокин не рассчитывал. Единственное, что его смущало – это неприятности у девчонок. Наверняка, при обнаружении пропажи будет назначена служебная проверка, а если этим заинтересуется Урганин, то наверняка доведет это до возбуждения уголовного дела по халатности, и тогда полетят головы.
В такие минуты, когда человек находится во взвинченном состоянии, стоящим на краю пропасти, и совершаются поступки, которые ради спасения своей шкуры подставляют, кого угодно. Эти мысли не шли из головы Фокина. Уже огонек третьей сигареты подходил к фильтру. Если разобраться, то паспортистки ему ничего плохого не делали, наоборот, всегда помогали. Но на него ведь никто не подумает, ведь завтра он будет считаться трупом. С другой стороны, оставаться всю оставшуюся жизнь трупом, Фокин не хотел. Как он воскреснет, и воскреснет ли, он еще не знал. А настолько ли нужен ему был новый паспорт? Если он намерен уехать далеко, в том числе и в столицу, то навряд ли кто будет проверять, живой он или нет. Опять же, только в случае возбуждения в отношении него уголовного дела, это возможно. Но в этом неприглядном случае новый паспорт ему не поможет. С ним, конечно, было бы спокойнее, но стоит ли то спокойствие такой подставы? Выкурив еще пару сигарет и создав в кабинете почти газовую камеру, Фокин решил вернуть бланк на место. Открыв форточку, он вновь направился в паспортный. Подбросить бланк на место не составило труда. Под видом того, что он оставил тут какую-то бумажку, он зашел в кабинет и застал девчонок за очередным чаепитием. Пробежав с видом поиска мимо столов, Фокин отправил бланк на прежнее место. Время было уже послеобеденное, и нужно было действовать. Самым трудным для Фокина было прощание с семьей. Впрочем, прощанием это было назвать нельзя. Он будет прощаться только в душе. Они не должны были заметить в нем ничего необычного. Перед уходом из отдела, он забежал к Рябцеву.
– Слушай, я сегодня пораньше смоюсь, мне надо кое-что с дачи перевезти.
– Да тебе что отпрашиваться, я бы вообще на твоем месте, после всего, что случилось, на работу не ходил.
– И что б меня уволили за прогулы, а приказ о моем увольнении приобщили к материалам уголовного дела, как меня характеризующий?
– Вообще-то верно, ладно иди, я тебя тут прикрою, если что.
Фокин забежал к себе в кабинет. Он осмотрел все столы, сейф, порвал все ненужные бумаги, забрал оставшиеся доллары и, окинув кабинет прощальным взглядом, запер дверь. По дороге Фокин заехал в обменный пункт и разменял 500 баксов.
– Ой, ты что сегодня как рано?
– Да устал я, сама говорила, что отдыхать мне нужно.
– Конечно, нужно – Ленка бросилась к нему на шею. А у меня еще и ужин не готов, но ты проходи, я сейчас быстренько что-нибудь придумаю.
Лена убежала на кухню. В этот момент дочка выбежала на голос отца.
– Папа, ты уже пришел? Ура! Ты поиграешь со мной?
– Конечно.
Они достали кубики и игрушки. Игра была подчинена ребенку, впрочем, ей и было нужно небольшое участие отца в игре. Мысли Фокина были уже далеко. Взглядом он запоминал дочь такой. Этот зрительный образ он старался запомнить как можно лучше. Когда он увидит ее вновь, он не знал. Брать с собой ее фотографию он сначала не хотел, но все-таки встал и вытащил из альбома одну из недавних. Лена, не набалованная ранним приходом с работы мужа, за ужином и после щебетала без умолка. Фокин в такие минуты понимал, что оказывается у жены жизнь намного интереснее, чем он думал. Он корил себя за то, что раньше мало говорил с ней о ее взаимоотношениях с соседями, подругами. Оказалось, что ее жизнь была полна мини конфликтов, комических ситуаций, о которых он совсем не знал. Именно сейчас он увидел, насколько далеко он был от жены со своей работой. Он, по своему мнению, явно недооценивал супругу. Он явно увидел, насколько она к нему была терпима, как успевала подстраиваться под его настроение. Он раньше воспринимал это как должное и ни разу не задумывался о настроениях и чувствах жены. Слезы наворачивались на глаза, но главное, было не подать никакого озабоченного вида. Кажется, ему это удавалось. За время его работы они настолько мало виделись, что Лена могла и ничего не заметить, будучи опьяненной редким совместным времяпровождением. Но, тем не менее, время шло. За окнами уже темнело. Брать туалетные принадлежности Фокин не стал, потому что это бы бросилось в глаза. Он взял только из ящика с инструментом электрическую бритву, которой давно не пользовался. Бритвенные станки в ванной он не тронул.
– Послушай, Лен, я совсем забыл. Я же привез на дачу рейки для полки. Я сейчас съезжу, выстрогаю их там и привезу. А завтра сделаю полочку в прихожую, которую ты просила.
– А ты что, завтра на работу не пойдешь?
– Нет, я отгул взял.
– Ну так завтра съездишь и привезешь.
Сейчас поздно уже.
– Да бог знает, что завтра будет. Сегодня уж точно меня не вызовут. Я хоть все приготовлю и привезу. Часам к одиннадцати, наверное, успею.
– Ну давай побыстрее.
Брать какую-то зимнюю одежду тоже было нельзя, поэтому Фокин ограничился двумя свитерами под осеннюю куртку. Все остальное на зиму придется приобретать. Он обнял дочку.
– Ну, ты маму слушайся, ложись спать. Я поздно приеду.
– А ты завтра со мной как сегодня поиграешь?
Что ответить на этот вопрос, Фокин не знал. Он думал лишь о том, чтобы не потекли слезы.
– Слушайся маму и ложись спать, хорошо?
– Ладно.
Лена стояла и наблюдала за сценой прощания дочери с отцом. Фокин посмотрел на нее. Ему показалось, что она что-то заметила, и в ее глазах стоял вопрос «Что с тобой: Что у тебя случилось?» Чтобы не подкреплять ее сомнения, Фокин чмокнул ее как обычно, хотя ему безумно хотелось крепко прижать ее к себе и нацеловаться вдоволь, но тогда бы она его точно раскусила. Фокин вышел и захлопнул дверь. Щелчок замка показался ему оглушительным и, наконец, почувствовав свободу, одна слеза вырвалась наружу и пробежала по щеке, но Фокин взял себя в руки и направился к гаражу. Он пошел не напрямую, а обошел дом и взглянул последний раз на окна своей квартиры. На третьем этаже он не увидел ни силуэта, ни тени, но ему было достаточно увидеть так ему до боли знакомый бордюр обоев и потолок, трещины которого он знал наизусть.
По пути Фокин заехал на заправку и залил полный бак. Бензин ему потребуется. Нужно было все как следует пролить, чтобы труп обгорел полностью, но, в то же время, ничто не должно было указывать на поджог. Дорога к саду была не очень. Морозец еще не схватил грязь, и Фокин с трудом объезжал ухабы. Свернув на лужайку, он достал из багажника заранее приготовленную доску с вбитыми гвоздями. Дорога была в сад одна. Вряд ли пожарная машина будет, как он на своей машине, объезжать ямы, и в одной из луж он закрепил доску гвоздями вверх. Место было выбрано удачно. В месте установки ловушки по краям дороги были глубокие кюветы. Проколов колеса, первая пожарная машина застопорит движение, и у огня будет еще время поработать над его домиком.
Осмотр трупа Чикина удовлетворил Фокина. Никаких признаков разложения не наблюдалось. Он положил его в комнате, возле верстака, надел на руку Чикина свои часы, сунул к нему в карман связку ключей, на которой был его жетон и печать для опечатывания сейфа. Оставалось сделать самую неприятную работу. Нужно было привести рот трупа в вид, похожий на его рот. Навряд ли Лена помнила о его зубах, расположенных сзади, и он их не трогал, но клык нужно было удалять. По нему, а еще по часам, браслету, связке ключей труп должны опознать, как труп Фокина.
Зубы Чикина были на редкость здоровыми, и Фокин перепробовал все плоскогубцы, пока ему не удалось вырвать то, что задумывал. Вырванный зуб он забросил подальше. Следующим этапом было сливание бензина из бака и подготовка к поджогу. Так как домик был деревянный, и рядом с ним стояла небольшая поленница дров для шашлыка, то температура должна была быть достаточной. Фокин снял с себя верхнюю одежду, оставшись в трико и футболке, чтобы не провонять бензином. Три ведра были распределены равномерно по дому, не считая того, что одно из них ушло на труп. Ему нужно было запереть дом изнутри и вылезти через окно чердака, чтобы исключить версию поджога. Кроме того, он воткнул в розетку шнур электропроводки. Он уже собирался вылезать, но вернулся, как стало ясно, не зря. Он подошел к трупу, обильно политому бензином, и еще раз осмотрел. Как он мог не заметить раньше тонкую серебряную цепочку с крестиком на шее Чикина? Сам Фокин никогда цепочки не носил, да у него их и не было. Запор цепочки не расстегивался, видимо закипел на протяжении нескольких лет. Леха Чикин цепочку не продал. Видимо, это была какая-то память. За цепочку с крестиком Чикин мог выручить намного больше того, что подбрасывал ему Фокин, но, тем не менее, она осталась у него на шее до самой смерти.
– Ну, Леха, я тебя не раз выручал, сослужи и ты мне последнюю службу. Извини, дружище, пухом тебе земля, наверное, не будет, но на доброе дело, пойдет твой прах. Ты зла на меня не держи. На том свете встретимся, и с меня причитается.
Слова Фокина были полностью откровенны. Он для себя не определился в том, правильно ли он поступает и, наверное, этим было продиктовано его обращение. Через чердак он вылез на улицу и спрыгнул. Снял трико и футболку и забросил в окно чердака. Холода и мороза он не чувствовал. Мышцы подчинялись каким-то командам мозга. Фокин сам ловил себя на том, что мозг работает по четкому алгоритму, отдавая команды рукам, ногам, пальцам, которые действовали как бы самостоятельно. Переодевшись, Фокин достал зажигалку и закурил. Огонь можно было внутрь не заносить. Он заранее намочил тряпку в бензине и бросил ее к входной двери. Пламя должно было развиться быстро. По логике, он должен был выбросить в пруд цепочку с крестиком Чикина, но руки почему-то не сделали это. Он, пожалуй, впервые испугался божьей кары и сунул цепочку в дальний карманчик куртки. Окинув взглядом свою работу и не найдя недостатков, Фокин достал зажигалку и вздрогнул от звонка мобильника. Звонила Лена. Первым желанием было выбросить телефон, но он справился с собой, сконцентрировался и ответил.
– Ну, ты долго еще?
– Да заканчиваю, скоро буду, тут у меня рубанок барахлит, искрит. Ладно, заканчиваю, еще пару реек выстрогаю и домой.
– Ну пока, жду.
Отключение телефона подействовало на него, как будто с него сняли тонну груза. Фокин сразу после разговора вытащил симкарту из телефона и положил ее к цепочке Чикина. Теперь он надолго недоступен. Медлить больше не стоило, и он поднес зажигалку к щели двери, из которой выглядывал уголок тряпки. Увидев, что огонь пошел, Фокин двинулся быстрым шагом в город. Когда он еще не вышел за ворота кооператива, пламя вырвалось наружу. Соседние домики – они достаточно далеко, а вот машине конец. Ее пришлось оставить там, где оставлял обычно, метрах в трех. Вскоре она тоже должна загореться, но этого уже Фокин не увидит. Зарево в ночи, мало-мальски, периодически освещало ему дорогу. Теперь нужно было проследить, когда приедут пожарные. Даже если в городе кто-то увидел пламя, то первый экипаж будет на месте минут через двадцать, не раньше. За это время огонь должен был выполнить свои задачи. Кроме того, пожарные должны задержаться на его ловушке. Фокин срезал путь к городу по полю. Примерно через полчаса, когда он уже подходил к городу, он услышал вой пожарной сирены. Три машины направлялись к саду. Место ловушки Фокину уже было не видно, но он все-таки задержался, глядя вслед проблесковым маячкам. Постояв пять минут, Фокин увидел задержку движения – значит все в порядке. Это лишние десять минут. Страшно было подумать, что труп не обгорит полностью. Как это все придется объяснить, Фокин не думал, надеясь на лучшее. Путь по городу был уже в районе полуночи. Тормозить попутку было нельзя. Была большая вероятность того, что подвезти его мог кто-то из знакомых, поэтому пешком пришлось отшагать километров пятнадцать. На вокзале он был около трех часов ночи. Звук мотора дежурной машины своего отдела Фокин уже узнавал. «Уазик» катил в центральный РОВД. Нужно было подождать и увидеть, вернется ли он обратно. По большому счету, причин для этой поездки могло быть много, но, судя по времени, опергруппа, наверное, уже съездила на место пожара и, по всей вероятности, дежурка ехала за прокуратурой. Минут через тридцать Фокин увидел едущий назад и отделовский «Уазик» и прокурорскую «Волгу» и «Волгу» Кордюка. Кажется, все шло по плану. За время его пути в город, видимо, был уже установлен владелец домика, то есть он. На простой труп при пожаре (или как они их называли окорочка) начальник РОВД сам не выезжал, значит то, что сгорел Фокин, было основной версией. Пока все шло, как он задумал. Конечно, в ходе проверки различные вопросы могут возникнуть, но всех нюансов ему не узнать. Как узнать ему ход проверки, над этим Фокин решил подумать позже. Сейчас ему нужно было покинуть Борск. Ехать до Москвы утренним автобусом или поездом не имело смысла, – в автобусе могли оказаться его знакомые, а билет на поезд продавался по паспорту. Борских частников Фокин тоже знал почти всех, на удачу ему к вокзалу прикатил Фольксваген с московскими номерами. Из машины вышли четверо работяг с сумками, видимо ехали с вахты. Это была действительно удача. Они, наверняка, расплатились с частником, и тому сейчас нужно катить обратно. Получая в лице Фокина попутчика, он еще получит добавку к оплате рейса. В такое время он вряд ли найдет желающих до Москвы. До утра ему, наверное, тоже ждать не очень хочется. Фокин подошел к машине, дождавшись, когда пассажиры скроются из вида.
– Из Москвы приехал, теперь обратно?
– Да, а что ты желаешь?
Водителю было лет сорок, видимо, он был не из робкого десятка. В принципе, он ему подходил.
– Да я утреннего автобуса дождусь, часа три осталось.
– А то поехали.
– Да больно дорого берете – Фокин решил разыграть из себя скупого простачка.
– Поехали, я с тебя по цене автобусного билета возьму.
– А точно?
– Точнее не куда, садись.
Фокин сделал вид, что раздумывает, хотя уже точно знал, что поедет и, чтобы не рисковать и не ждать, когда водила найдет еще попутчиков, думал недолго и сел на заднее сиденье. Когда они тронулись, водитель начал интересоваться, куда и зачем Фокин едет. Фокин отвечал, отрабатывая версию о том, что приезжал к любовнице на выходной со стройки, но, не желая пускаться в дальнейшие разговоры, в перерыве между вопросами сказал:
– Слушай, братишка, ты не против, если я у тебя тут посплю, а то я как приеду, сразу на работу?
– Валяй, дрыхни, только ноги не задирай, обивку попортишь.
Фокин откинулся назад, выбрав место, чтобы его не было видно в зеркало заднего вида, и сделал вид, что крепко спит. Судя по скорости, в Москву они должны были приехать часов через семь. Фольксваген, благодаря опытному водителю, летел быстро. Одно было не ясно Фокину – куда и зачем он едет. Что его ждет впереди, он тоже абсолютно не представлял. Под шорох шин он периодически дремал, забываясь на пять-десять минут. Когда открывал глаза, то видел ночь, встречные фары, пролетающие за окном в темноте огни поселков и деревень. Все, что будет впереди, будет завтра. Думать не хотелось. Он дал своему мозгу отдохнуть. Все он решит, когда приедет. Что там его ждет, он увидит утром. В Москве он не был лет десять, что-то решать для себя сейчас было бессмысленно. Действительно, его мозг нуждался в отдыхе. Он и так работал без остановки последние несколько дней. «Вперед, к Москве, завтра все решу» – с такими мыслями он задремал, в этот раз уже не несколько часов.
Да, действительно, Москва за время отсутствия в ней Фокина сильно изменилась, особенно по сравнению с провинциальным Борском. Она отличалась своей напыщенностью, обилием реклам, вывесок. Она чем-то пугала Фокина. Огромное движение и, соответственно, пробки, дали Фокину возможность осматриваться. В Москве Фокин не ориентировался. Ему нужно было назвать водителю конечный пункт прибытия, и даже это его затрудняло. Он, пожалуй, мог назвать десяток станций метро, пару рынков, Большой театр, Красную площадь и Петровку, 38, впрочем, называть последний адрес в данный момент ему совсем не хотелось. В очередной пробке, вдалеке Фокин увидел желтеющие купола небольшого собора. Какое чувство дернуло его остановить машину, Фокин и сам не понял.
– Тормози в этом районе, мне тут недалеко.
– А что это вы тут строите?
– Да не здесь, мне тут на автобусе три остановки.
– Ну, давай. Ты выспался ли?
– Да, удобная у тебя для этого машина.
Расплатившись, Фокин пошел к церкви. Народа не было, но двери были открыты. Выкурив сигарету, он направился к воротам. Он задавал себе вопрос, зачем он туда идет, и не мог на него ответить, но ноги шли уверенно. Зайдя в храм, он снял кепку и перекрестился. В Борске он тоже крестился при входе в храм. Не сказать, что он был ярым верующим, скорее, это уже была привычка, требуемый порядок. Священник копошился возле икон. Тут Фокин вспомнил про цепочку и крестик Чикина. Вот она великая сила подсознания, которая его сюда и привела. На себе он почувствовал взгляд сзади. Его пристально осматривала пожилая служка. Встретившись взглядом, Фокин направился к ней.
– Могу я переговорить с настоятелем?
– Исповедаться желаешь?
Этого вопроса Фокин никак не ожидал. А исповедаться ему было в чем, впрочем, замешательство его было недолгим.
– Да нет, я по другому вопросу, много времени у него не отниму.
– Сейчас позову.
Служка подошла к священнику и что-то нашептывала ему на ухо, периодически поглядывая на Фокина. Отложив церковную утварь, настоятель направился к Фокину. Эти несколько секунд он внимательно изучал Фокина. Взгляд его был явно оценивающим и пристальным.
– Что привело тебя в храм, сын мой?
– Да вот вопрос у меня, батюшка. Нашел я цепочку да крестик, недалеко тут, может, кто из ваших прихожан обронил? При этом Фокин разжал ладонь с цепочкой и крестиком. На крестике явно виднелась проба, – в ломбард нести неудобно как-то, все-таки серебро, а Вы уж придумаете, как им распорядиться.
Взгляд священника заставлял Фокина чувствовать себя неуютно. Друг против друга стояли два неплохих психолога. Фокин видел, что его изучают, пытаются понять цель его визита, чистоту намерений. Фокин сконцентрировался на себе и понял, что если будет много говорить, священник его расколет. Он мысленно внушил себе, что в принципе, ничего противоправного он в отношении Чикина не сделал. Единственно, что будет не по-христиански, это то, что Чикин будет похоронен под его именем. Но это будет лучше, того, что он будет похоронен в целлофане, как бесхозный в безымянной могиле. Убедив себя в своей безгрешности, он убедил, видимо, и смотревшего на него.
– Ну что ж, сын мой, благое дело творишь. Окинув ладонь Фокина знамением, поп взял цепочку с крестиком в руки. Видимо, у него оставались какие-то сомнения по поводу нахождения этих предметов у Фокина, но в то же время, если бы эти сомнения были серьезные, то он бы ничего и не взял у него.
– Сам – то веруешь?
Расставшись с крестиком Чикина, Фокин почувствовал какое-то непонятное облегчение.
– Трудно сказать, батюшка, бывает, что верую, бывает, что нет. Слова такие в храме, наверное, грех говорить?
– Все мы не без греха, а в храме Господу кроме правды и не скажешь ничего. Коли ложь скажешь, то она к тебе и вернется.
Слова эти задели достаточно нужные точки Фокина, и у него появилась мысль поскорее отсюда убраться, иначе, в ходе дальнейшего разговора батюшка вместе со святым духом вытянут его на откровенности и придется со святыми помыслами рассказать этому ему всю свою карусель. Этого Фокин никак не планировал.