Во саду ли, в огороде

– Вспомнил всё же, что я есть! Или пиво кончилось?

– Ну что ты, что ты! Я расслабился, не заметил, сколько времени прошло. Что ты, в самом деле! Слёзы на пустом месте. Разве я напился или к чужой женщине пошёл?

– Почему тебя позвали в гости без меня? Ты не должен был – без меня!

– Ну, позвали… Больше без тебя – ни ногой. Хватит, сто лет не плакала…

Олег вымахал в настоящего мачо. Красивый, высокий, мужественный – вылитый Витя в молодости, и Варя постреливала в него глазками. Как-то мы были с ним вдвоём на участке.

– Тётя Света, соседи приглашают нас на обед.

Я не посвящала его в наши сложные отношения.

– Ты согласился?

– Да, а что?

– Ну, раз согласился – срежь кабачок, вон тот, красивый.

Сама я взяла плотный вилок капусты, зелени, и мы пошли в гости.

На бывшей стоянке автобуса Архитектор поставил железный вагончик. По сравнению с нашим недостроенным домом там было вполне комфортабельное жильё. Две комнаты с походными кроватями, кухонька посредине, занавески на окнах… В наше отсутствие Архитектор протащил электрический кабель через наш участок, поставил нашу буржуйку.

Олег не привык есть щи без мяса, и кабачок, что пожарили, не обваляв в муке, и всё это он высказал. Я была готова провалиться сквозь железный пол, а Варя улыбалась.

– Олег, когда вы возвращаетесь в Москву?

– Как только тётя Света управится.

Было четыре часа дня, мне надо было дополоть клубнику, и раньше шести-семи вечера уезжать я не собиралась. Но они как-то дружно стояли рядом, и до меня доносилось:

– Ваша тётя Света просто трудоголик.

– Есть немного.

– Это же надо! Видит ведь, что её ждут!

И я не выдержала, переоделась, и мы уехали в Москву.

Чего-чего, а наглости им было не занимать. Мы привезли телевизор, и Архитектор попросился посмотреть футбольный матч. И смотрел его до конца, до часу ночи, хотя при нём я стелила маме и у неё слипались глаза! Только моё проклятое воспитание не позволяло сказать ему:

– Так, всё. Дослушаете по радио!

Вскоре в вагончике поселились рабочие и начали копать яму под фундамент. Даша спросила:

– Почему они копают фундамент у самого забора?

– Он извинился, это рабочие ошиблись.

– И вы согласились? А ты знаешь, что дом будет двухэтажный?

– Знаю, Даша. Но что мы можем сделать? С одним соседом не поладили, получается, и с другим.

– А ты знаешь, что будет в этом здании?

– Он сказал, внизу баня, а наверху мастерская.

– Это он тебе так сказал. А мне – что внизу будет печь для обжига изразцов, это очень вредное производство. Конечно, достанется и всей улице, но вам больше всех.

– Что же делать…

И тут Архитектор принёс мне на подпись план. Он расширял это здание на пять метров, и нужно было моё согласие. Я поставила подпись с оговоркой, что здание не будет использоваться с экологически вредными целями. Он был вне себя:

– Вы нарываетесь на скандал.

Отношения стали натянутыми. Как я мечтала, чтобы поскорей стал забор, но он с ним не спешил.

А мы дошли уже до первой горы, уложили в её основание все консервные банки, которые смогли собрать на свалке, потом стащили корни, что Витя выкорчевал на участке. Гора вырастала на глазах, наполняясь глиной с песком. Потом туда же легла почти целая машина навоза, а сверху – торф. Чтобы она не осыпалась, я лепила её бока, словно ласточкины гнёзда, и засаживала клубникой.

Оленька прибегала к нам, как только они приезжали на участок. Наверно, моя работа была интересней, чем у них. А может, ко мне, как всегда, тянулись дети.

Варя сердилась:

– Оля, подмети дорожку!

Оля подметала дорожку и снова бежала ко мне. Я думала – вот поставят забор…

Наконец привезли сварку, и с Витиной помощью забор сварили за пару выходных.

И со стороны объездной дороги у нас появился настоящий забор из штакетника, зелёный с белыми ромбами. За ним вымахал целый ряд подсолнухов, длинноногих, с крупными яркими шапками цветов. Я посеяла их густо, думала, не взойдут, но взошли все, как всегда. Это была восточная сторона участка, и утром они дружно поворачивались к солнцу.

– Какая красота! – говорили все, кто проходил мимо, и я улыбалась в ответ.

Теперь Оленька вбегала в нашу калитку, спокойно открывала щеколду:

– Здравствуйте! Я пришла вам помогать. Что вы сегодня делаете, гору?

– Сегодня я должна прорывать морковку.

– И я буду с вами прорывать морковку. Ту, что не нужна, можно есть? Я у дедушки, когда мне хотелось морковки, прорывала её, а когда хотелось клубники, полола клубнику, – делилась она своим нехитрым опытом.

– Оленька, папа обижается, что ты помогаешь мне, а не ему. Иди к себе, хорошо?

– Я что-то сделала не так, вы сердитесь на меня? Почему вы не хотите, чтобы я вам помогала?

– Я просто не хочу, чтобы твой папа обижался на тебя, и на меня тоже.

И она уходила, опустив светлую головку. У калитки оборачивалась:

– Только гору не лепите без меня, хорошо?

А я освоила весь огородный ассортимент средней полосы. Наверно, не было культуры, которую я не возделывала.

– Твоя работа не имеет никакого экономического значения, всё это можно купить за копейки. Чего только ты не сажаешь!

– Конечно, только твоя работа имеет смысл.

Как я умудрялась всё это выращивать на клочках земли, буквально по метру отвоёванной у болота!

Но мы дошли уже до твёрдой земли справа, островка в полсотки, которую немедленно засадили картошкой, а между её кустами я посадила фасоль.

Я применяла все способы уплотнённой посадки – огурцы оплетали вертикальные сетки, клубника росла на пирамидах, а кабачки и тыквы – в крошечных квадратных грядках, из которых они выбрасывали плети и свободно тянули их по целине. И конечно, яблони на первой нашей горе были самых лучших сортов.

Мы засыпали болото до второй горы, но ещё два озера никак не могли одолеть. Маленькое, дальнее, почти у Первой улицы, оказалось самым коварным, на его дне били родники.

Витя бросил клич, и в это озеро с окрестных участков понесли старое железо. Всё это сваливалось целыми тачками в чёрную глубину озера. Наконец железо стало выступать над водой, и Витя сыпал в него грунт тачку за тачкой, ждал, пока он осядет, и сыпал снова.

Оставалось одолеть сотки две болота и сегмент озера, который доходил до середины нашего участка. Вторая его половина была у Содомова.

Болото осушать было ещё сложней, чем озеро. Витя снимал верхний слой торфа и выстраивал «слоёный пирог» – сначала глину, потом песок, потом торф. И так на каждом квадратном метре. Грядки были высокие, насыпные.

Но я не могла себе представить, что можно засыпать большое озеро. А Витя прилаживался, сбрасывал по тачке по краям от дорожки. И озеро послушно отступало, сдавало свои позиции буквально по сантиметрам.

– Витя, ты не справишься с ним, пусть останется вода!

– Это не вода, это болото. Оно будет гнить со всеми прелестями этого процесса. И ещё мне очень хочется отгородиться от Содомова.

И вдруг позвонила Лена:

– С Иваном беда!

Такое отчаяние было в её голосе, что я подумала самое худшее.

– Что случилось?! Он жив?

– Жив, только в больнице. Осколок металла попал в глаз на работе.

Он лежит больше месяца, врачи пытаются спасти глаз. Лена по очереди со своей мамой дежурят у него в палате, я приношу какую-то еду. Витя просто сидит часами рядом. Он постарел лет на десять за это время.

Глаз всё же пришлось удалить.

Лена приехала к нам как-то вечером, когда дело уже шло к выписке. Она давно стала мне близким человеком, была тонкой, начитанной, умненькой.

– Поговорите с ним, тётя Света! Я не знаю, что делать… Он уходит из семьи!

– Не может быть! Всё же было хорошо?

– Не всё было хорошо, но я терпела. И женщины были у него, наверно. Часто возвращался Бог знает когда. Но чтоб уйти – этого не было. А тут эта врачиха, тихоня… Поговорите с ним, он вас послушает. Как я буду одна с Валюшкой?!

Он думал, я не знаю, что дело в другой женщине.

– Я не понимаю, чего она от меня хочет. То мало зарабатываю, то поздно прихожу, крик в доме постоянный!

Молодая врачиха говорила тихим проникновенным голосом…

Той зимой я покупала семена уже не у бабок, а в магазинах. Я чувствовала себя там, как модницы в бутиках дорогой одежды или у ювелиров. Набирала по сорок сортов помидоров, по десять-пятнадцать огурцов, какой только не брала капусты! Не гналась за красивыми картинками, даже астры покупала в белых дешёвых пакетиках. Правда, заранее выбирала по картинкам сорта – всех цветов и оттенков.

Количество рассады росло в геометрической прогрессии. Землю и песок мы привезли с дачи осенью, но стаканчики…

Покупаю торфяные, разовые, но они большие, уходит много земли. Самые удобные – от чая или кофе, что продают в ларьках, или от мороженого.

Витя выходит из себя, когда я собираю их в урнах. Все его тирады по этому поводу отскакивают от меня, как горох, потому что рассаду пора пикировать.

Захожу в «Макдональдс», где так ни разу и не стала покупателем. Собираю в сумку, когда успеваю раньше мальчиков и девочек в фирменной красивой форме, такие же красивые картонные стаканчики. Смущённо объясняю, что мне нужны только стаканчики для рассады. Я долго не знала, что их можно купить на рынках!

И вот уже Витя устанавливает на лоджии доски на подпорках, и я выставляю часть рассады на апрельское солнышко. Я сеяла с расчётом, что часть семян не взойдёт, но взошли все, абсолютно!

У мамы я тоже заняла все подоконники и стол придвинула к окну и заставила своими стаканчиками. На маминой лоджии мы поставили полиэтиленовый мешок, сделали в нём прорези и воткнули семена огурцов, как советовало всё то же «Приусадебное хозяйство». Я выслушала о себе много интересного, пока мы везли этот мешок, похожий на зелёного ежа, на дачу. Но огурцов в том году было несметное количество.

Мы могли что-то перевозить на дачу, только когда у Олега было время.

Я так мечтала о своей машине! Когда я ехала в троллейбусе, я загадывала, какого она будет цвета – такого, как третья, что пройдёт мимо, или пятая. Цвет каждый раз был другой. Марка могла быть только одна – «Жигули».

И наконец пришло письмо: получите машину на Варшавском шоссе, ваш номер такой-то.

Это была первая машина в моей жизни. В мечтах она рисовалась мне вишнёвой «четвёркой». Наверно, я слишком сильно этого хотела, чтобы исполнилось, так не бывает. Я сказала продавцу, что очень-очень хочу красную.

– Есть одна на складе, но она не укомплектована.

– Как это?

– Нет приборов, часов, датчиков.

Любой бы понял, что надо заплатить какую-то сумму за радость обладания заветным чудом. Я не поняла.

Когда мы выезжали на своей кремовой машине – это был основной цвет в городе, – когда мы выезжали на ней, на две машины позади шла вишнёвая…

Я долго не могла привыкнуть к этому счастью, к совершенно другому качеству жизни. Витя водил машину классически. Чувствовал дорогу, обладал мгновенной реакцией.

И теперь мы могли отвозить рассаду на участок по частям, иначе мне совершенно некуда было ставить очередную порцию. Астры, салат, капусту я посадила в теплицу, посеяла редис и зелень и лук на выгонку и на перо.

И приехали, наконец, помидоры. Их было в три раза больше, чем я могла поместить в теплицах и на двух грядках, отведённых для них в открытом грунте.

– Отдай лишнее Содомову!

Он появился тут же, вся наша жизнь была у них на виду. И на слуху тоже. Он стоял над моей рассадой и нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Витя, я же для себя отберу лучшую. Ему достанется, что послабее, в его условиях она не даст хорошего урожая, и мы будем виноваты!

– Как это, лучшую – себе? – возмутился он.

Мы с Витей дружно рассмеялись.

– Пусть растут у нас, посадим гуще. Есть разные способы, – поясняла я растерянно моргавшему Содомову, – можно посадить редко и формировать в три-четыре ствола, а можно погуще, формировать в один-два, зато опробовать больше сортов. У меня в этом году их около сорока.

Он повернулся и ушёл, а помидоры долго росли у меня по краям картофельного поля, пока Витя сооружал временную тепличку и ещё одну грядку.

Три грядки белокочанной капусты, три – огурцов, фасоль среди картошки, кабачки, перец… Всё свободное место в тени занимал салат, мы раздавали рассаду его и Даше, и Жене, и Архитектору, и астры тоже, но всё равно до двадцатого июня у меня шли посадки. Я потом сокращала это срок год от года.

Дольше всего я сажала астры. Они заняли всё место, не занятое водой, болотом и овощами. Когда они расцвели, это было что-то невероятное, море изумительных, сочных цветов и оттенков, сплошной ковёр, – я не соблюдала канонизированных расстояний между ними, у меня не было пространства для такого множества рассады!

И оказалось, что я предвосхитила современный дизайн! Сейчас тоже сажают цветы на малом расстоянии друг от друга, чтобы создавать сплошные цветовые мазки.

В то лето у нас было особенно трудно с деньгами. Витя опять начал свою карьеру с нуля, с мастера по ремонту телевизоров – после должности начальника отдела головного оборонного института, серьёзных разработок, семнадцати лет полигонов в прошлой жизни, до меня. Судьба иногда выдаёт подобные зигзаги.

Про мои заработки вообще говорить не приходилось. Последние большие деньги, которые я получила, был гонорар за книжку стихов. Он был неожиданно внушительным, заказ по стране потянул на двойной тираж.

Денег хватило как раз на машину, тютелька в тютельку, с охранной системой, какими-то закрылками и ковриками. Слава Богу, занимать не пришлось.

Но уже в середине лета наступил самый настоящий кризис. Я всё поглядывала на женщин, что продавали цветы у метро. Мои астры были куда роскошней!

– Витя, я хочу попробовать продать астры.

– Ты с ума сошла! Лучше я пойду разгружать вагоны.

– Это ничуть не лучше. Я только попробую. Если мне будет тяжело, физически или морально…

– Нет, – сказал Витя и уехал на работу. А я взяла ведёрко и поехала за астрами.

Ему давно следовало понять: если я что-то решила, меня не остановить. Хотя любимым моим ответом всегда было:

– Как скажешь!

Я резала астры и ставила в воду, я налила её в ведро на треть. Долго выбирала очередную жертву, чтобы не нарушать цветовую гамму. Оставшиеся смыкали свои ряды, прислоняли головку к головке, и цветной ковёр не редел.

Они оказались стойкими, не привяли, пока я несла их в ведре, потом везла в автобусе, электричке, метро. Я всё продумала по дороге: у своей станции метро стоять нельзя, могут увидеть соседи. Остановилась у последней станции своей линии.

Все, ну все проходили мимо моих прекрасных цветов. У соседок, что продавали розы и гладиолусы, тоже никто не останавливался, на верно, людям было не до цветов. А я ведь просила недорого, всего по пятьдесят копеек за штуку.

Но вот одна девушка долго подбирала цвета, благо было из чего выбирать, и взяла три штуки. И какая-то бабушка выбрала четыре.

– Я на кладбище. Когда еду, всегда в городе покупаю, возле кладбища дорого, вообще они цены не сложат. Возьму тёмненькие, вот, фиолетовые и бордовые. Спасибо, детка!

Я взбодрилась! За какие-то полчаса – три рубля пятьдесят копеек! И тут подошёл мужчина и стал вынимать мелочь из всех карманов. Не много там было, всего четыре рубля с копейками.

– Выбирайте! – радостно предложила я ему.

– Вам не надо здесь стоять. Если бы у меня были деньги, я бы всё у вас купил, только бы вы здесь не стояли. Вам не надо продавать цветы!

– Муж говорит то же самое, – сообщила я ему.

Больше у меня цветов никто не покупал. Все проходили мимо, будто заговорили меня. Я уже и место меняла…

– Да не переживай, – сказала бойкая женщина с гладиолусами, – сейчас пойдёт народ с работы, всё расхватают, ты же не загоняешь цену.

– Мне надо вернуться домой раньше мужа.

Когда пришёл Витя, вся квартира была в цветах, и у мамы тоже. Я не хотела ему рассказывать, что продавала цветы. Но я никогда не обманывала его и даже не пыталась что-то утаивать.

Он только головой крутил, когда я рассказывала, как никто не покупал у меня астры, как мужчина выворачивал карманы, чтобы я не стояла у метро…

Наше советское воспитание – жить скромно, делать что-то полезное; торговля – табу! Будто мы, как дворяне в старину, должны презирать купцов!

Странно, через несколько лет он спокойно позволял мне продавать книги от издательства и помогал даже!

Но тогда он сказал тоном, не допускающим возражения, какого ещё не было в нашем доме:

– Я тебя очень прошу, слышишь, о-о-чень, – чтобы этого больше не было. Иначе я и вправду пойду разгружать вагоны по ночам. И ты меня не остановишь.

– Как скажешь, – ответила я покорно.

И этого больше не было.

Олегу вдруг перестала нравиться работа в его прекрасном институте океанологии!

– Ты же объездил полмира, я и мечтать не могу о каких-нибудь Магеллановых островах, а ты видел их собственными глазами!

– На любые острова можно прилететь самолётом, отдохнуть и прилететь обратно.

Замашки у него были не по нашим деньгам. Он понимал это, пытался сам зарабатывать. Возил пассажиров на старой отцовской машине, сколотил бригаду ребят – на тросах мыть окна в высотках, красить фасады. Как-то, когда отца не было поблизости, пожаловался:

– Знаете, как страшно спрыгивать с крыши на тросе! Я полчаса собираюсь с духом…

И я просто кожей почувствовала этот его страх.

Он кончил самый лучший институт, защитил диплом! В последний день перед защитой, в воскресенье, я искала машинистку, ночью чертила рисунки, и он защитился! Я была счастлива.

– Слава Богу, ты стал на ноги. Теперь я буду только волноваться, на ком ты женишься.

– Почему вы не доверяете моему вкусу!

– Ты бы привёл девочку, с которой встречаешься. Ты же встречаешься с кем-нибудь?

– Тётя Света, не переживайте, я не монах. Но я не собираюсь приводить к вам в дом кого попало. Иван привёл невесту? Вот и я приведу невесту.

И вдруг он объявляет, что не хочет возиться с железками.

– Если бы я рос рядом с вами с детства, я стал бы гуманитарием.

– Так. Определись, пожалуйста, чего ты хочешь. Нужно снова поступать в институт.

– Я хочу быть режиссёром.

Час от часу не легче, подумала я, но сказала только:

– Хорошо, но ты узнавал, где на них учат, как туда поступать, что сдавать? Наверно, снова нужен репетитор! И не откладывай, год терять обидно.

– Я устроился в театр администратором. Они обещают послать меня на режиссёрские курсы.

Были мы с отцом в этом молодёжном театре. Классическую пьесу они довели до абсурда, рекламный листок безграмотный…

В океанологии работали настоящие мужики. Они сказали:

– Иди, Олег, попробуй себя, не получится – возвращайся, увольнять пока не будем.

В театре он быстро разочаровался. И в институт не вернулся.

Мы сидим с ним на кухне. Я не знаю, что делать, ругать – бесполезно, да какое я право имею!

– Знаешь, Олежка, ты уже большой, это твоя жизнь. Трудно будет – приходи, накормить я тебя всегда накормлю. И деньгами поделимся, если надо будет.

Он ушёл. На мои звонки отвечал, что у него всё в порядке. Но не показывался к нам, долго не показывался. А потом организовал фирму со своим сокурсником и довольно быстро действительно стал на ноги!

И вдруг – звонок:

– Тётя Света, можно я приду сегодня? Только не один, с девушкой. Часов в семь можно?

– Конечно, Олежка, мы вас ждём!

В семь часов у меня был накрыт стол, фирменные булочки с корицей остывали под полотенцем. И Витя – при параде, в галстуке, который терпеть не мог.

Девочку звали Таня. Была она милая, чёрненькая, скромная.

– Я не ожидал, что вы нас так примете…

– Как же иначе, Олежка, ты ведь привёл невесту!

А у него уже были деньги доплатить Ивану за обмен – Олег отдал ему свою однокомнатную квартиру, а сам получил родительскую. Не маленькая, наверно, была доплата, Иван на неё дачу купил с домом.

И свадьба была с размахом, конная прогулка, обед в ресторане.

– Я женюсь один раз, не то что вы все – то женитесь, то разводитесь!

Это относилось и к отцу, и к Ивану, и к Диме, их дядьке, младшему брату их мамы, он скорее годился им в братья.

На свадьбе у Олега я познакомилась с новой женой Ивана, Ингой. Она была по-светски сдержанна, так не похожа на простую и открытую Лену…

А лето катилось неспешно. У Содомовых маленький внук. Его и раньше иногда привозили на дачу – он в машине, коляска на крыше. В прошлом году я слышала, как Августа зовёт, даже чаще, чем Эдика:

– Славик, Славунчик, Славушка!

Наверно, он уже начинал ходить. Я его не видела, я же не заглядывала через забор! Но в том году он уже разговаривал вполне членораздельно. И я слышала, как он вполне членораздельно предложил деду:

– Давай построим крепость, башню такую, чтобы я видел всё, а меня никто не видел.

– Наблюдательный пункт, – уточнил дед.

Наблюдать они собирались за нами, дед и так не отходил от забора. Я полола свои грядки и переживала. Он же интеллигентный человек! Он должен был сказать, это не зоопарк, за людьми не наблюдают, это некрасиво и невоспитанно!

Крепость не крепость, но вполне удобный шалаш вырос у нашей границы за озером.

– Витя, что же это такое! Я и так не могу раздеться до купальника, это ты ходишь в плавках.

– И ты можешь ходить в купальнике, пусть сравнивает со своей Августой и облизывается!

– Да, особенно внук! Не жди, пока засыплешь озеро, на это годы уйдут, поставь штакетник хотя бы от улицы до воды.

– Легко! – сказал Витя и опять переключился на забор. Он всё делал легко и красиво.

Но штакетник был ниже человеческого роста. Содомов продолжал торчать возле него, с интересом наблюдая за всем, что мы делаем. При этом он не стеснялся отпускать замечания и задавать вопросы. Свой наблюдательный пункт они просто подняли повыше.