- -
- 100%
- +
Господи, чего там только не было! Но первое, что Витя захотел купить – красивые индийские бусы из полудрагоценных камней.
– Витенька, это можно без талона, мы их купим потом.
– Нет, сейчас. Это мой подарок.
Мы купили ему настоящие импортные туфли на прекрасной литой подошве. И отличное нижнее бельё, жалко, что можно было купить только две пары, и рубашки импортные, тоже только две. Нужно было ещё постельное бельё. Мои ростовские простынки доживали свой век. у Вити не было и таких.
Он всё время говорил:
– Почему ты себе ничего не покупаешь? Ну хоть туфельки!
– Их можно купить без талонов. Здесь красивые вещи, но только те, без которых я пока могу легко обойтись. Носки, смотри, отличные носки! И подушки, давай купим две подушки?
На подушках наши деньги кончились. Я была счастлива!
В понедельник можно было идти в обменное бюро за ответом. Мы встретились в метро.
– Мне страшно.
– Теперь-то чего бояться, ты же фактически замужем! Зарегистрируемся, я тебя пропишу и станешь москвичкой.
– Мне нужно обязательно перевезти маму. Понимаешь, я не могу оставить её в Ростове. Невестка у нас… Что говорить, мама с ней никогда не сможет жить. Случись что, я себе в жизни не прощу! Мама рассказывала, у неё был приступ холецистита. И Вовка возле неё два часа просидел, бледный от страха. Разве я бы сидела? Я бы действовала!
– Ты же понимаешь, Витя, просто так мне её привезти некуда.
Нас посылали из кабинета в кабинет. Витя остался в коридоре. Упитанный молодой человек порылся в папках на столе и нашёл мой тоненький скоросшиватель. Казалось, в нём ничего нет! Но там лежало письмо Союза писателей, тринадцатое. И на нём резолюция «Разрешить».
Я выдохнула. Оказывается, я не дышала, пока он искал папку. А молодой человек рассердился:
– Разрешили? С какой радости! Сейчас узнаю, почему это вам разрешили.
Он ушёл, а я сидела у его стола и опять не дышала. Сейчас он убедит своё начальство, что оно ошиблось. Но, к счастью, всё произошло, как в анекдоте – он вошёл со своим мнением, а вышел с мнением начальства. И стал таким вежливым и предупредительным!
– Всё в порядке, обмен разрешили и вам, и матушке вашей. А там, под дверью, молодой человек – не ваш, случайно? Он та-а-ак на меня посмотрел!
– Мой.
– И замуж за него собираетесь, небось? Вернее, он намерен на вас жениться немедленно!
– Да, мы подали заявление в субботу.
– Ну какая у нас в стране юридическая неграмотность! Вам разрешили обмен. Но если в вашем паспорте появится штамп, разрешение отменяется. Позовите его, я ему скажу сам, а то он вам не поверит.
Я молчала во время этого удивительного монолога, и когда он всё повторил расстроенному Вите. И смотрела на них счастливыми глазами.
Я и представить не могла, что значит обменять две квартиры в Ростове хотя бы на две комнаты в Москве!
Началось прямо в соседнем кабинете. Девица с высокой причёской чёрных, как смоль, волос и длинными алыми ногтями долго изучала мой паспорт. Особенно страницу, где, по счастью, ещё не было штампа о моём замужестве. Потом нехотя вернула его.
– Покажите свидетельство о рождении. Я должна убедиться, что вы перевозите свою мать, а не чужую женщину. Что оно у вас такое потёртое?
– Да оно вообще чудом сохранилось в войну. Если сомневаетесь в его подлинности, отправьте на экспертизу!
– Ладно, заполняйте анкету и ищите варианты. На оба обмена у вас один год. Не успеете – всё сначала, письмо, разрешение.
Я ужаснулась, но стала заполнять анкету. Там оказался один страшный пункт. Он мог свести на нет все мои усилия, если бы я написала правду. Но я солгала. Я! Солгала! В анкете!
Меня спрашивали, есть ли у моей мамы ещё дети в Ростове. Я написала, что нет. Сердце моё падало каждый раз, когда эта девица открывала мою анкету. Мне не было стыдно, только страшно. Без мамы я бы не уехала в Москву, просто не уехала бы и всё.
И если бы это открылось…
Обошлось, слава Богу.
Мы стояли с Витей на автобусной остановке. Декабрь кончался, а снега, настоящего снега, всё не было. Так, позёмка вокруг какого-то дерева. И вдруг – стихи.
Всё укроется снегом белым,За снегами придёт весна…Я привыкнуть ещё не успелаК сочетанью – твоя жена!В нашем доме закрою двери,Скатерть белую постелю,И никак не могу поверитьСочетанью – тебя люблю!Не войти ни беде, ни боли –Защитишь и укроешь ты…Не привыкну я жить в ореолеЭтой силы и доброты!По-над окнами мчатся, мчатсяДни и месяцы,Но никакНе привыкну к простому счастью –Засыпать на твоих руках…Ты мой сон, и моя бессонница,Я горю на крутом ветру!Я не знаю, чем это кончится.Если кончится – я умру.Как-то Витя сказал:
– Я приду очень поздно, может быть. Не жди меня, возьму ключ с собой. Мне надо поставить точку у той женщины, до тебя.
Я бы всё равно дождалась его, но он пришёл часов в десять и поставил на пол узел в старой скатерти. Я хотела сказать – это всё, что ты нажил за жизнь? Но у него был такой измученный вид…
– Я давно ей сказал, что хочу переехать. Понимаешь, она всё время подчёркивала, что я и в её жизни, и в квартире – человек временный. То скажет: «Не качайся на стуле, здесь ничего твоего нет», то ещё что-нибудь подобное. Но требовала, чтобы мои ребята называли её мамой. При живой матери! И обиделась ужасно, когда я сказал, что хочу жить в своей комнате. Знаешь, этот узел стоял в прихожей, когда я пришёл. Я пытался поговорить, смягчить как-то. Нет, заперлась в комнате и не вышла, пока я дверь не захлопнул.
Скатерть связана крест-накрест тугими узлами, развязываю её сама. Два альбома с фотографиями, старая люстра с пластмассовыми подвесками, прибор для измерения давления, пакет с документами. Под его взглядом всё разложила по местам и села рядом с ним с альбомами в руках.
Фотографий было множество. На каждой он в окружении разных девчонок! Но меня не было ни на одной.
– Это была моя первая любовь. Я из-за неё чуть не выбросился из окна. А эта была моей невестой на пятом курсе.
– Я знаю её. Мы жили на одном этаже, потом вместе работали. Почему же не поженились?
– Знаешь, после защиты я вдруг заболел гриппом. Наверно, первый раз за пять лет. Температура сорок день, другой. Плохо мне, мама ухаживает за мной, а у меня бред начался, прошу – мама, пусть она придёт, сходи к ней!
Мама возвращается возмущённая:
– Не хочет она, говорит, зачем приходить, когда он болеет? Вот выздоровеет…
Я выздоровел и уехал в Тулу по назначению. А летом в походе познакомился с девушкой и женился.
Он рассказывал о себе понемногу, исподволь. Я знала уже, что его дед по отцовской линии был казачьим войсковым атаманом.
– Мы бежали из Ростова, когда наш дом разбомбили. Не успели добраться до станицы, как немцы пришли. Так и жили там, пока наши не вернулись. Отец был в лагерях и дядя, и жена дяди. Мама потом нашла их детей, Юру с Элкой, они жили с нами, пока их маму не освободили. Дядя пропал, а отец пришёл больной, умер через полгода.
Они вернулись в Ростов, как и мы, как только его освободили.
У Вити была дистрофия, ноги отнялись. У меня тоже была дистрофия, даже в институте, но не отнимались ноги.
Голод был страшный, это я хорошо помню, такие вещи не забываются. Мы всё пережили в Ростове, а его с сестрёнкой мама отправила в Пятигорск к другу их отца.
– Я там и четвёртый класс кончил. Но мама не приезжала, годами не приезжала. Мы так скучали! И потом каждые каникулы отправляла туда, ни разу в пионерском лагере не был. Друзья там были закадычные, вместе жили на пасеке летом, два брата и девочка. Она потом училась в Ростове, когда я уже в Таганрог уехал, жила у моей мамы. Ну, виделись мы, конечно, когда я в Ростов приезжал на выходные. Когда женился и приехал к ним в Пятигорск, её мама спросила: «Ты ведь женился. Зачем приехал?»
Я впитывала всё, что он рассказывал о себе, мне хотелось знать о его жизни как можно больше. Словно пыталась наверстать время, которое мы с ним потеряли, когда у него была своя жизнь, а у меня своя. Между нами не должно быть тайн!
– Я хочу, чтобы ты знал, в моей жизни был человек. Я его любила очень долго, целых шесть лет. Он был женат и метался между нами. И других женщин не пропускал, что меня и вылечило. Но всё это за дверью, понимаешь? За нашей с тобой дверью.
Он обнял меня крепко-крепко и сказал в мои волосы:
– Я никого не боюсь, кроме этого человека.
– И его можешь не бояться, правда!
Маме я по-прежнему звонить не могла, но теперь хотя бы у меня был телефон, и мама могла звонить, когда нужно.
И я радостно кричала в трубку:
– Да! Да! – Когда слышала её голос.
– Твоя сослуживица приходила, Элла Морозова, знаешь её?
– Да, и по институту, и по работе.
– Она как-то узнала, что ты получила квартиру, а у неё сын женится, просит, чтобы ты её сдала.
– Ты сказала, что мы меняемся?
– Конечно. Она говорит, пусть хоть немного поживут по-человечески.
– Ну пусть поживут. Буду платить за квартиру этими деньгами.
О том, что я уже не одна, надо было сообщить хотя бы самым близким друзьям. Витя был на работе, и я села за телефон. Первой – Люсе.
– Да? А давно его знаешь? С института прошло столько времени, люди меняются. Ты слишком доверчива, будешь потом рвать себе душу. Уверена, что он порядочный человек?
– Мне кажется.
– Скажи, он в горы ходил?
– Знает Кавказ, как свои пять пальцев. И по рекам каким-то спускался, и ещё говорил о каких-то горах, я названия не запомнила.
– Тогда я спокойна. Мерзавцы в горы не ходят и по рекам не спускаются. Но приеду, посмотрю на него, с тобой ничего нельзя пускать на самотёк. Может, надо поломать всё это, пока не поздно.
– Поздно, Люсенька, но приезжай, конечно.
И вот они сидят друг напротив друга, и выпили по рюмочке, и Люся рассказывает не совсем приличный анекдот. Я краснею, а Витя смеётся:
– Хорошо, что у Светы такая подруга! Будет с кем водочки выпить, а то она у меня – ни-ни!
И Боре я позвонила, боялась, что он позвонит сам и услышит мужской голос. Дальнейших его действий я предсказать не могла, но в Москву он примчался бы обязательно.
– Боря, можешь меня поздравить, я вышла замуж, неофициально пока. Заявление в загс подали, но зря, нельзя регистрироваться, пока обмен не состоится.
– Это он тебе сказал?
– Это сказал юрист в обменном бюро и мне, и ему. Нет, пока не приезжай, начнёшь его допрашивать. Знаешь, мы купили стиральную машину! Собрали все деньги, какие были у меня и у него, и купили. Так здорово! Конечно, постельное я отдавала в прачечную, остальное стирала руками. А тут его бельё прибавилось и рубашки.
– С машиной вы поспешили. Ты же непрактичный человек, это Валя у меня всё просчитывает на десять ходов вперёд. Отношения не оформлены, а у вас уже общая собственность. Может, ещё расстанетесь, как будете делить?
– А если вы с Валей разведётесь, не дай Бог, как будете делить? Так и мы. Хотя, если мы расстанемся, мне будет не до машины. Только мы не расстанемся.
Назавтра он позвонил сам. Тоже захотел посмотреть, наверно, с кем я решила связать свою судьбу. Всерьёз решила, раз купили стиральную машину.
– Светочка, твой Виктор ходит на лыжах? Нашей лаборатории надо выставить трёх участников на институтские соревнования. А со мной только двое.
– Я спрошу у него и позвоню тебе вечером.
– Да вы приезжайте в субботу, а там поглядим.
Витя занял второе место по институту, а Боря не вошёл даже во вторую десятку. Это подняло Витин авторитет в его глазах, и даже Валиных, на недосягаемую высоту.
– Да у меня несколько лет Камчатки за плечами, – оправдывался Витя.
И Софе я позвонила, я считала её лучшей подругой после Люси. До Вити я почти всегда с ней ходила в театры.
Она была практичной, как Валя, и считала, что я живу в высшей степени неправильно. Её раздражало, что я вкалываю за копейки и всегда занята!
Ко мне в Соломенную сторожку не приезжала, жила в престижном районе. Встречались возле театра, или в самом театре.
Она так никогда и не забыла тот поход в театр Сатиры. Места были прекрасные, второй ряд партера. Я опоздала, первое действие мы просидели на ступеньках амфитеатра.
В антракте я сказала, что умираю с голоду. Мы опять опоздали и оказались на ступеньках. Только на третье действие попросили освободить наши места. Софа была вне себя, а я боялась расхохотаться, действие начиналось.
– А вы всерьёз подали заявление, или для талонов в магазин новобрачных?
– Думали, всерьёз, оказалось, для талонов. Мы не можем зарегистрироваться, пока не кончится обмен.
– Это он тебе сказал?
– Да нет же, юрист в обменном бюро. Приезжай, познакомишься, он понравится тебе!
– Не хочу я ехать в такую даль.
И ещё в один дом я привела Витю, к Юрию Борисовичу Лукину.
Секретарь в приёмной комиссии Союза писателей, сухонькая старушка с добрыми глазами, сказала:
– Я дала ваши книги очень порядочным людям!
Он оказался в их числе.
Меня же предупреждали, сделай так, чтобы не попасть на последнее заседание! Попала, конечно, именно на последнее перед каникулами, кворума не было, мне не хватило одного голоса. В этом случае решение принимал секретариат.
И вот, перед самым его заседанием, в «Правде» появилась рецензия на отрывки из моей повести.
Меня приняли, избавили от повторного прохождения через эту мясорубку. Приняли как поэта и прозаика, хотя прозы было всего двадцать страничек!
Я пришла поблагодарить его. Он ушёл на пенсию буквально после моего визита, и мы с его семьёй стали добрыми друзьями на долгие годы.
А в Ростове, когда меня поздравляли с приёмом в Союз писателей и в самом Союзе, и в издательстве, и в журнале, звучал один-единственный вопрос:
– Светлана, дело прошлое, но как появилась рецензия в «Правде»? Ну, не хотите, не говорите.
Сейчас я привела к Юр. Бору, как его называли друзья, своего Витю и сказала, неожиданно для себя:
– Вот человек, за которого я собираюсь замуж. Отца у меня, к несчастью, нет. Посмотрите, если вы скажете, чтобы я не выходила за него, я не выйду.
Через много лет, когда Юр. Бор лежал после тяжелейшего инсульта, Витя ездил к нему через весь город, оставив меня в больнице, поднимал, водил по комнате и по ступенькам. Кроме Вити, его, большого и тяжёлого, поднимать было некому.
Но пока всё светло и празднично, и Юр. Бор, и его молодая жена, моя тёзка, принимают его, как родного! И мы ездим к ним часто, хотя их Тёплый стан ещё окраина, ни метро, ни троллейбусов, автобус приходится ждать по полчаса.
Был ещё один человек, которому следовало знать, что в моей жизни появился Витя. Мы познакомились в Переделкино. Я влюбилась, совершенно неожиданно для себя, как всегда, по самую макушку. Лучшие стихи о любви до Вити – ему.
В Переделкино всё было прекрасно, взаимно, один к одному. Но потом, в Москве… Я вдруг почувствовала, какое крошечное место он отводит мне в своей жизни. Для меня этого было достаточно, чтобы отрезветь от этого наваждения.
Но он не знает об этом, как не знает, что я уже успела вернуться с Дальнего Востока и даже выйти замуж! По телефону такие вещи не сообщают. Мы встретились на Главпочтамте.
– Наконец-то наездилась! Ну, как там наш Дальний Восток?
И я рассказываю ему, как меня переносили в авоське с корабля на ботик и обратно, как мы чуть не утонули в прилив…
– Паника была, машина застряла в мокрой ламинарии, вода плещется вокруг колёс… Я сказала, хватит таскать хворост, нужно бревно под ступицы!
– Хорошо, что они тебя послушались, Малышка. Поэты – дети, а в детях истина…
– Знаешь, я замуж вышла, мы учились в одном институте. Давай я вас познакомлю, он тебе понравится! Посидим в ЦДЛ…
– Я не хочу знакомиться с твоим новым мужчиной. И сидеть с ним за одним столом – тем более.
– Но тогда мы вообще не сможем видеться!
– Значит, не сможем.
А жизнь шла, вернее, летела на всех парусах!
– На Новый год, Светинька, мы пойдём в хороший ресторан. Это же раз в году!
– А ты не можешь взять пару дней за свой счёт или за отпуск? Мы могли бы на Новый год поехать в Переделкино.
– Да у меня отгулы есть!
Я почти никого не знала в этом зале, заполненном праздничной толпой. Но счастье светилось на моём лице, и все улыбались мне. Одна поэтесса говорила мне и тогда, и много лет спустя:
– Как он смотрел на тебя, он просто не сводил с тебя глаз. Ты – не так, а он!
И высокий снег с птичьими следами, и солнце на соснах, и снежинки падают неслышно. Мы с Витей уходим на лыжах в лес, одна я так далеко никогда не заходила.
Утром просыпаюсь, а Витя – рядом, и у него счастливое, счастливое, счастливое лицо…
Птичьи следы на высоком снегу,Солнечный луч на сосне…Если однажды я жить не смогу,Пусть это вспомнится мне!В дальнем окошке мерцанье огня,Снега неслышный полёт…Если однажды разлюбишь меня –Вспомни! И это пройдёт.Если с тобою расстанемся мы,Что б ни служило виной –Надолго хватит мне этой зимы,Хватит на годы – одной.После Нового года мы собрались в Ростов. У моей мамы шестого января был юбилей, предстоял ещё Старый новый год.
И надо было, наконец, поставить наших мам в известность, что мы вместе.
Пожалуй, в Ростове мне впервые показалось, что всё это непрочно, на живую нитку. Мы везли продукты – мороженое мясо, масло, колбасу, апельсины. В Ростове было голодно, столица выметала всё подчистую, а потом переполненные поезда тащили назад продукты в коробках, сумках, корзинах. Кто не мог привезти сам или передать с оказией, договаривался с проводниками, насос действовал исправно в обе стороны.
Но сейчас, кроме обычной подкормки, требовались продукты маме на юбилей, Витиной маме на Старый новый год, семье моего брата, его сестре.
Витя завёз меня к маме, выгрузил из такси часть вещей. Он ещё в Москве сложил свои вещи отдельно и сказал виновато, что остановится у своей мамы, а я у своей.
У меня заболела душа. И эта смущённая улыбка под маминым проницательным взглядом…
Первое, что я сказала маме:
– Я замуж выхожу.
– Большего подарка ты мне сделать не могла, – ответила она и не спрашивала больше ни о чём.
Мамин юбилей был назавтра, Витя обещал прийти пораньше, а пришёл только к двум часам. Мы с мамой крутились, чтобы не ударить в грязь лицом перед новой роднёй, лишние руки очень пригодились бы. И от его отсутствия, такого непривычного, у меня опять заболела душа.
Как Витина мама примет известие о его женитьбе? Он взрослый человек, но всё же…
– Я пришёл помогать.
– Поздновато, знаешь. Уже почти всё готово.
– Никак не мог сбежать, сидел, как на иголках. Раз в году приехал и сразу из дома.
Я вытерла предательские слёзы с глаз.
– Ты сказал про нас с тобой?
– Перед самым уходом сказал и сбежал. Часа через два пойду за мамой.
– Как она это приняла?
– Возмутилась ужасно: «Ты же сказал, что больше никогда не женишься!» Я ответил: «Я же не говорил, что не женюсь на Светлане».
– Ну и что?
– Пусть остынет.
Она пришла – высокая, седая, строгая. Ни о чём не расспрашивала. Я называла её по имени отчеству, но уже в следующий приезд звала мамой, потому что Витя стал так называть мою с первого дня.
Наши неподготовленные родственники поглядывали то на неё, то на Витю. А потом Костя, муж моей двоюродной сестры, осмелев после нескольких рюмок, отвёл Витю к окну:
– Ты собираешься жениться на Светочке?
– Как только она сама соберётся, так сразу! – ответил Витя тоже после нескольких рюмок.
Витина мама задала ему свой главный вопрос перед самым отъездом:
– Скажи, почему вы не регистрируетесь?
– Обмен квартиры, ма. Свете дали разрешение Ростов на Москву и ей, и маме. Но юрист предупредил – изменится семейное положение, разрешение аннулируется.
– Это всё выдумки. Она подержит тебя рядом, пока не попадётся кто-то получше.
– Что ты, я сам говорил с юристом.
– Это всё выдумки.
У нас набралось десять мест багажа. Соленья, варенье, тёплые вещи, даже зеркало с полочкой в прихожую. Брат говорил:
– Зачем, контейнер всё увезёт.
Но когда он ещё будет, этот контейнер…
– Она хозяйка, ей видней, что нужно в доме, – ответил Витя со своей обезоруживающей улыбкой, и все замолчали.
Жизнь идёт какими-то кругами, как медленный вихрь, и внутри его люди перемещаются, сталкиваются, расходятся…
Одна тень из прошлого появилась в нашей жизни, когда этой самой жизни не было ещё и месяца.
Витя пришёл с работы радостный:
– Знаешь, кто приезжает? Игорь Травников! Он мне на работу позвонил, сейчас поем быстренько и поеду встречать. Ничего, привезу его сюда на одну ночь?
– Привози, конечно.
– Я ему сказал, что женился. Он спросил: «На ком?» Я сказал: «На нашей Светлане, с вакуумного, помнишь её?»
– Да ты ешь, а то опоздаешь!
– Нет, послушай! Он говорит, как ты мог на ней жениться, она же не хозяйка, она поэтесса!
– А ты?
– А я говорю – нет, она хозяйка!
– Молодец! Поезжай скорей.
Я сидела одна. У меня было время вспомнить всё, связанное с человеком, который сказал своему лучшему другу, что на мне нельзя жениться…
Он был небольшого роста, немного скособочен, один глаз косил. Когда я на втором курсе привела его домой, мама возмутилась:
– Когда ты перестанешь таскать в дом больных щенков и котят и приводить убогих мальчиков?
А потом он сказал – женщина носит его ребёнка, и он должен жениться, как честный человек. И что любит её.
Мы ни разу не разговаривали до конца института.
А сейчас Витя привезёт его. И ко всему он ещё считает, что на мне нельзя жениться. Да все свободные мужики вокруг только этого и хотели! Я рассмеялась в лицо своему отражению в зеркале и стала накрывать на стол.
Я волнуюсь? Конечно, я волнуюсь…
Они приехали, сели за стол. На нём, впервые в Соломенной сторожке, воцарилась бутылка водки. И капустка малосольная из холодильника с яблоками и клюквой, и фирменный борщ, настоящий, донской. И будто не было ничего тяжёлого между нами, только – а помните? У меня всегда было чувство, что все одноклассницы – сестрёнки, а институтские – самые близкие на свете друзья.
С Витей мы вообще оказались одной крови. Судьба буквально сталкивала нас лбами с самого детства, а мы, как слепые котята…
Жили в одном городе, были ровесниками. Но его документы пропали в войну, и при восстановлении мальчикам прибавляли год. Чтобы раньше в армию забирать?
Почему мы с ним так поздно пришли друг к другу, ведь столько было общего! Похожие детство и юность, один родной и любимый город.
Когда мы наконец нашли друг друга, много лет приезжали в Ростов вдвоём. Как я любила бродить с ним по городу! Все воспоминания были общими, хотя мы не знали друг друга.
Вот эти деревья на набережной мы сажали, наш участок был у Газетного, а их школы – у Будённовского.
А главная улица, где мы гуляли, как парижане на Елисейских полях! Девятый-десятый класс, сиянье фонарей, запах цветущих каштанов…
Мы с девчонками идём домой, к Дону, и сначала Лилька поворачивает на свою улицу, потом Нинин поворот, а дальше я бегу к своим железным воротам.
Они с ребятами шли в другую сторону – вверх по Будёновскому к рабочему городку. Уходил Женька, потом Лёва, потом Эдик, и дальше он бежал один к своему дому у стены стадиона.
В их школе не было физкультурного зала. В седьмом классе на кружке по художественной гимнастике тренер говорила:
– Девочки, собирайтесь быстрей, мы должны освободить помещение, сейчас мальчики на спортивную гимнастику придут!
Они приходили – высокие, красивые, и я смотрела на них украдкой.
– В восьмом классе я ходил на спортивную гимнастику в твою школу. Ты тогда была в седьмом.
Я рассказываю о ком-то из друзей своей юности, а он говорит:
– Я его знаю, играл с ним в шахматы во Дворце пионеров.
– Во Дворце пионеров? Я там тоже играла в шахматы, даже в турнире участвовала!
– Да, это сейчас там тихо, а тогда он гудел, как улей.
Или говорю:
– У меня есть друг Женя, математик.
– Это не твой друг, это мой, мы в одном классе учились, жили рядом, вместе в Университет поступали, только он на математику, а я на физику.
Странно, я чувствовала себя москвичкой. И все окружающие знали, что я меняю квартиру и скоро стану ею официально.
В буфете ЦДЛ подходит секретарь партбюро секции поэзии:
– Здравствуйте, Светлана! Я Стас. Читал ваши стихи, хорошо, что вы решили переехать. Нам нужны такие штыки!
И я улыбаюсь ему счастливой улыбкой.
А дома говорю Вите:
– Знаешь, пройдёт, наверно, полгода, пока они поймут, кто я есть на самом деле. Тогда у меня совсем не будет времени. А пока пойду-ка на курсы машинописи. Печатать приходится много, а я – медленно, двумя пальцами.