Десять вещей. Проза и стихи

© Олег Герт, 2018

ISBN 978-5-4493-2677-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ ЖУРНАЛИСТА С ОПЫТОМ РАБОТЫ

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору

и показывает Ему все царства мира и славу их,

и говорит Ему:

всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне.

Тогда Иисус говорит ему:

отойди от Меня, сатана, ибо написано:

Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи.

Тогда оставляет Его диавол,

и се, Ангелы приступили и служили Ему.

(Мф. 4:11)

Разговор с попутчиком в железнодорожном вагоне – любимейшая мизансцена в мировой литературе. Добавить что-либо новое в описание декораций, в которых такой разговор проходит, сложно. Вагон, как правило, плавно раскачивается, за окном проплывает пейзаж. Если сюжет разворачивается днём, пейзаж представляет собой незавершённую панораму, залитую ненатурально ярким солнцем, с унылыми низкими облаками на горизонте и голубым маревом в зените. Бывает пейзаж и вечерний: чёрно-синий, с врезающимися в потемневшее небо силуэтами семафоров и одиноких деревьев вдали. Чаще всего, он летний; странно, но длинный задушевный разговор в зимней поездке описывается редко. Хотя, кажется, что может быть естественней нескончаемой беседы в натопленном вагоне, плывущем сквозь такую же нескончаемую снежную целину…

Поскольку день (или вечер) летний, то окно приоткрыто, – и в него непременно врывается или горячий ветер степи, или прохладный лесной воздух. На столе между попутчиками обязательно присутствуют чайные стаканы, в оловянных либо мельхиоровых подстаканниках, в которых изредка вздрагивают ложки.

Путешествие в поезде оказывает гипнотическое воздействие. Монотонное раскачивание вагона, удивительная многослойность поездных звуков… Музыка поездного времяпровождения – сложная смесь из однообразного шума за окном, ритмичного стука колес, вжикания купейных дверей, покашливания в соседнем купе, смеха в третьем, храпа в четвёртом. Что именно из этого повергает в фирменный поездной транс, сказать сложно; скорее, всё вместе. Путешествуя в поезде, люди начинают ощущать время; путешествуя в поезде, люди начинают слышать биение собственного сердца; стук вагонных колес в равной степени напоминает и то, и другое; и спрятаться от этого звука путешественнику совершенно невозможно. И текут, текут поездные разговоры, продолжаясь за полночь: разговоры ни о чем и обо всем сразу, разговоры трезвые и разговоры пьяные, разговоры между незнакомыми совершенно и знакомыми едва. Много, много поездных разговоров…

А спутник, попутчик на этот раз худ и седоват, с глубоко посаженными потемневшими глазами, одет чисто и опрятно, но недорого, и стакан перед ним – с чаем, почти полный, с непременной ложкой, которая скоро, скоро уже начнёт свое ритмичное позвякивание о край стакана. Ну, а второй собеседник – ваш покорный слуга.

И пейзаж за окном в этот раз степной и ночной, воздух в окно врывается летний, горячий и вязкий, и свет в купе притушен, и стук колес слышен сейчас отчетливо, потому что пауза продолжается в разговоре уже несколько минут…

– Я вас, похоже, утомил. Простите, но вы, возможно, спать хотите?

– Нет, ничуть не утомили. Вы интересный собеседник, – сказал он дружелюбно, глядя прямо мне в глаза, – Мы разговариваем менее часа, а поговорили уже о стольких вещах… Не знаю, правда, что лучше: непринуждённо перескакивать в разговоре с предмета на предмет, или уметь глубоко сосредотачиваться на чём-то одном. Знаете, в юности я как-то услышал метафору «каботажное плавание» применительно к рассуждениям… Каботажное плавание – плавание около берегов, на небольших глубинах. Люди, которые обладают такого рода умом, неглубоким, поверхностным, как правило, страшатся покидать прибрежную зону… Впрочем, когда я познакомился со своей будущей женой, я быстро убедился – в разговоре с женщинами это единственно возможный вариант поддержания разговора.

Он улыбнулся.

– Будучи молод и не слишком искушён в общении с противоположным полом, я знаете ли, поначалу увлекался в беседе… Книжное воспитание, университетское образование… Но заметил, что мои длинные умные монологи быстро вгоняют прекрасную даму в скуку. Что ж, научиться говорить коротко и бессмысленно, обращая внимание не на содержание слов, а на тембр собственного голоса – это было тоже забавно. В сущности, как же похожи, и даже одинаковы, мы становимся, как предсказуемы, когда добиваемся женской благосклонности! Предсказуемы даже для себя, чего уж говорить о них… Да, так вот эту-то науку говорить ни о чём низким приятным баритоном я и начал постигать, – наряду с умением совершать бессмысленные с разумной точки зрения поступки, наряду с искусством быть сопровождающим, рыцарем, слугою, чёрти чем, в общем…

– Сарказм в ваших словах и подтрунивание над собой означает, как я полагаю, что ваш брак оказался не слишком успешным? – спросил я, – Недолгим? Вы расстались?

– Да, мы расстались, – подтвердил он очень спокойно, – Прошло уже девять лет, но поначалу, признаюсь, мне было крайне тяжело… Видите ли, мне никогда не хватало ироничного, лёгкого отношения к этой жизни: к сожалению для меня самого, очень многое, если не всё, я делал и делаю слишком всерьёз… Так вот, я всерьёз полюбил и очень всерьёз женился. Брак, семья, дети, супружеская верность – все это были для меня очень серьёзные категории, почти сакральные: в отличие, как я полагаю, от многих моих и ваших современников.

Он снова улыбнулся.

– И когда все рухнуло… что ж, это было нелегко для меня, скажу вам прямо… Я читал и слышал от других, что на переживание разрыва требуется от полугода до двух лет. Не знаю, видимо, это не мой случай: я помню, что три или четыре года я не мог прийти в себя, не мог работать, преподавать, часто думать не мог ни о чём другом, кроме как о ней и о том, что произошло… Я видел и чувствовал, как разрываются дети, как они переживают – да, у нас уже было двое детей, были и есть, слава Богу, здравствуют, сейчас Кирюше уже двенадцать, а Елене четырнадцать… Да. Скажу банальность, но именно время – великий лекарь; по прошествии лет всё, так или иначе, выглядит и воспринимается по-другому…

– Судя по вашим словам, инициатором разрыва была супруга? Что же произошло? Простите за бестактность, если я её совершаю, но мне показалось…

– Нет, это было моё решение, – произнёс он, опять-таки очень спокойно и без промедления, – Знаете, мне не хочется говорить о причинах, я никогда о них не говорю. Нет, я не полюбил другую женщину. Нет, я не ушёл из семьи. Скажу вам больше: годы после разрыва я продолжал любить свою жену и думал только о ней. Но есть вещи, через которые я не могу переступить. Это, опять-таки, говорит не в мою пользу, я понимаю: возможно, следует иметь более современные и либеральные взгляды на брак…

Он побарабанил пальцами по краю стола.

– Да. Мне было сложно отвечать на подобные вопросы первое время. Друзья, близкие знакомые интересовались, спрашивали с участием: что произошло? Видимо, со стороны мы выглядели довольно гармоничной парой и крепкой семьёй… Я отделывался простой формулировкой: сначала она была очень искренней, идущей от сердца, а потом я увидел, что и разуму-то добавить к ней нечего, в общем. А отвечал я так: я не хочу говорить о причинах, поскольку я мужчина и отец, а речь идёт о человеке, который был мне дорог… Понимаете, самым серьёзным откровением для меня стал не факт того, что случилось. Самое удивительное, – а мне было уже за сорок, казалось бы, удивляться уже не следует, – насколько может измениться женщина, которая ещё вчера, буквально вчера, выглядела или казалась любящей, искренней, верной и понимающей!.. Ну, а потом я пришёл к выводу, к которому должен был прийти давным-давно, если бы не был так влюблён: мы не видим человека, в которого влюбляемся, мы видим его выдуманный нами же образ. Человек с годами не меняется – умирают наши иллюзии по его поводу…

– Дети, я полагаю, живут с матерью?

– Да, – кивнул он, глядя в окно и поглаживая длинными пальцами выгнутую ручку чайного подстаканника, – Мы изредка видимся, хотя не так часто, как хотелось бы мне… И им тоже, я думаю…

Я покачал головой.

– И вы, само собой, ни в чём не обвиняете её, а вините только себя? – спросил я, – Думаете: ведь именно вы проявили жизненную близорукость: увидели и полюбили не реального человека, а выдуманный вами образ, так? Именно вы, будучи старше и умнее, не смогли обеспечить мир и понимание в семье, не правда ли? Вы и только вы отвечаете за неудавшуюся семейную жизнь? Браво! Если бы вы знали, сколько раз в своей журналистской карьере я слышал или читал о подобных историях!

Мне всегда было непонятно, почему это умные, взрослые, успешные во многих областях мужчины оказываются так беспомощны во взаимоотношениях с женщинами… А потом, когда следует разрыв, – а следует он, как правило, именно из-за женщины, – они выплачивают своим бывшим жёнам содержание, они остаются без общения с детьми, они страдают и переживают… Вы и вправду видите в этом свою и только свою вину?!

Простите, если мое предположение заденет вас: но из того, что вы говорите, или вернее, не говорите о причине вашего разрыва, из того, как вы об этом не говорите, следует только одно. Жена изменила вам, возможно, изменяла неоднократно, и именно это побудило вас к разрыву… Но даже и здесь, вместо того, чтобы назвать вещи своими именами, назвать блудницу блудницей и просто вышвырнуть ее за дверь… вместо этого вы и подобные вам, – еще раз простите за резкость, – делают все, чтобы дать сохранить этой блуднице лицо, защитить, так сказать, её честь, которой давно уже не существует, да еще и обеспечить её содержанием… Неужели вы не видите очевидной несправедливости такого положения? Несправедливости жизни и самой ситуации, в которой вы оказались?

Мое выступление, по-видимому, получилось весьма горячим. Он задумался.

– Что же, вы во многом угадали практические факты моей истории, – сказал он после небольшой паузы, – Ваша оценка и интерпретация этих фактов для меня тоже понятна. И, поверьте, приходила мне на ум. Первое время я буквально ощущал себя героем «Крейцеровой сонаты» – что ещё раз подтверждает величие литературных гениев, их умение находить типичное и универсальное в том, что каждому из нас по отдельности кажется исключительным…

Поверьте, я могу быть жестким, – он вскинул на меня глаза, и я увидел, что взгляд его изменился: голубые зрачки его стали необыкновенно холодными и полупрозрачными, как ледяное мартовское небо, – И я отдаю себе отчёт в том, что с определенной точки зрения всё, что вы говорите, – абсолютная правда. Наше европейское, так называемое цивилизованное, общество приравняло женский блуд, измену жены и матери, к незначительному недоразумению: и даже склонно обвинить в недоразумении не женщину, а мужа, чьё невнимание к ней и привело к этому…

Но, поверьте, – и за это говорит весь мой жизненный опыт, – судить себя, а не других следует уже потому, что только себя вы и можете изменить. Всё, чтобы ни случилось с вами – часть вашей жизни, вашей биографии, вашего характера. И если происшедшее плохо и печально, самое разумное, что можно сделать – изменить то, что к этому привело, внутри вас…

Он замолчал и снова побарабанил пальцами по столу.

– Впрочем, я бы не хотел вновь ворошить эту историю, – сказал он, снова вскидывая на меня глаза. Взгляд его, еще минуту назад удививший своей холодностью и сосредоточенностью, снова стал мягким и чуть ироничным, – Я не сумел забыть о ней, но сумел сделать надлежащие, как мне представляется, выводы: а этого уже довольно, и уже за это следует поблагодарить жизнь…

Мы некоторое время молчали.

– Возвращаю вам комплимент, – сказал я, – Вы интересный собеседник.

– Сейчас я преподаю, – отозвался он, – До сих пор считаю слова «интересный собеседник» одной из самых сильных оценок; среди студентов моих попадаются люди, которым можно это сказать, и даже попадались те, кто понимал силу этого комплимента, – он чуть улыбнулся, – Но вообще я страшный брюзга: уровень развития нынешнего студенчества, – как интеллектуальный так и духовный, – мне представляется если не катастрофой, то серьезной проблемой… И если ходят анекдоты про вечно недовольных современной молодежью профессоров, то это – обо мне…

– Ах, так вы профессор?

– Да, историк. А вы что заканчивали?

– Боюсь вас разочаровать, – улыбнулся я, – Но я из недоучек. Поступал неоднократно и успешно, но нигде не доучился. У меня, знаете ли, в свое время возникли нешуточные проблемы с отцом…

– Здоровье? – спросил он участливо.

– Нет, я имею в виду проблемы моих с ним взаимоотношений. У нас случился разрыв, и настолько серьёзный, что… Ну, словом, я пошёл путем, который отцу представлялся совершенно немыслимым. Он очень строгих принципов, и мой жизненный выбор счел натуральным предательством его убеждений, интересов, взглядов. Он и по сей день так считает. И я, что называется, отправился бродить по свету. Сейчас я много путешествую… Не могу назвать себя историком, хотя история меня крайне интересует. Археология, астрономия, эзотерика, география, – всего, знаете, понемногу…

– Как педагог и учёный не могу похвалить вашу всеядность, – заметил он, – Копать следует вглубь, а не вширь. Но как бывший студент, сохранивший некий авантюризм и к старости, – скорее её приветствую. Хотя в молодости, будучи от природы последователен, старался сосредоточиться всегда на одном: одной области знаний, одной работе, одной службе. А сейчас… Глядя на ритм и темп современной жизни, думаю, что преуспевать в ней будут как раз эклектики. Слишком мало времени, чтобы углубляться в вещи, и слишком много этих вещей, чтобы всерьёз остановиться на одной…

– Преуспевать? Вы говорите об успехе? Но ведь успех – это внешняя оценка того, что мы делаем, правда? Вам так важна внешняя оценка? Мне всегда представлялось, что люди в возрасте, – не хочу вас обидеть, но вы ведь человек в возрасте, не так ли? – начинают больше внимания уделять не внешней стороне собственной деятельности, и не её успешности, а внутреннему ее содержанию… Тому смыслу, который они сами вкладывают в эту деятельность. Что вы об этом думаете?

Он помолчал.

– Знаете, я не думаю, что это вопрос возраста, – произнёс он задумчиво, – Скорее, характера и темперамента. Ваш вопрос заставил меня задуматься: а когда в своей жизни я сам мечтал об успехе? Ну, вот в том смысле, чтобы его непременно достичь?

Представьте: есть я, и есть то дело, которым я занят, и есть некий успех, показатели успешности, которые находятся где-то вовне меня, впереди меня на временной линии, и куда я должен попасть… И вот я ставлю себе цель, определяю план и стратегию, и двигаюсь к этому успеху?

Нет, вряд ли я думал об успехе. Скорее само дело, которым я был занят, и являлось уже целью. Похоже, я считал себя успешным, уже просто занимаясь чем-либо: преподаванием, литературой…

– Вы пишете?

Он помедлил с ответом; ритм разговора сбился, разлетелась в клочья тишина, и грохот встречного состава ударил в полуоткрытое окно. Мой собеседник заметно вздрогнул, как это обычно и бывает в таких случаях, и, кажется, потерял нить. Встречный поезд пронесся, оставив за стеклом звенящую тишину, – а он так и сидел, в профиль ко мне, вполоборота к окну, чуть нахмурив брови и поджав губы. Я искоса посмотрел на стекло и увидел в тусклое отражение его лица; казалось, он был мыслями очень далеко. Я чуть кашлянул.

– Пишете? – переспросил я, – Прозу? На исторические темы? Ничего, что я любопытствую?

– Простите, – сказал он, вынырнув из забытья и чуть виновато улыбаясь, – Попрошу еще чаю.

Он поднялся, неуклюже, и немного боком, вышел из купе, лязгнув замком двери. Спустя минуту он возвратился, неторопливо сел на свое место, не глядя на меня. Я понял, что последним своим вопросом задел нечто внутри него, некое воспоминание, ему неприятное, поэтому не спешил продолжать.

Мы некоторое время помолчали, глядя в окно.

Удивительная привычка смотреть в ночное окно в освещенном помещении существует только в поездах. Главное и первое, что видишь в таком окне – собственное отражение и отражение предметов за своей спиной, тусклое, цветное и неясное; но сквозь него проступают призрачные силуэты придорожных окрестностей, свечение темного неба, скелеты деревьев. В этом напряженном и притягательном процессе вглядывания за ночное стекло есть что-то от наблюдения фотографа за процессом проявки фотокарточки в ванночке с проявителем. Только на карточке изображение, постепенно вырисовываясь, становится все более чётким и остаётся, проявляется, а поездной пейзаж невозможно окончательно ухватить и зафиксировать взглядом.

Вот сейчас, думает путешественник, небольшое усилие, – и увижу небо, степь, деревья и звезды, и пространство, и путь, через который несет меня поезд… Но взгляд неумолимо упирается в убогий тесный пенал с четырьмя спальными местами попарно друг над другом, освещённый тусклой электрической лампочкой, и напряжённое от вглядывания собственное лицо посредине.

Окончательную победу всегда одерживает не мир, который сквозь стекло пытается разглядеть путешественник, а зеркальное отражение его собственного носа в стекле.

Я отвел глаза от окна.

– Давно вы пишете?

– Как вам сказать, – отвечал он с некоторой неохотой, – Первые опыты – в юношестве… ну, да это у всех так: порывы в стихах, потуги в прозе… Любовь и смерть, страсть и слезы, Бог и дьявол, и тому подобный безумный набор банальностей. В университете, будучи студентом, стал писать очень помногу. Знаете, я готовился на журналиста, но не пошёл, выбрал исторический… Мне понятно было, что словесность – это моё, что с буквами у меня получается лучше, чем с людьми, а журналист, всё же, – профессия прежде всего публичная. К тому же опыт наблюдения мною людей этой профессии…

– Журналистов?

– Да, опыт наблюдения за журналистами показывал, – и с годами я в этом только укрепился, – что степень необходимого для них цинизма значительно превышает ту, что моя душа может себе позволить.

Я, знаете ли, комнатный цветок, – он смущенно улыбнулся, – И ещё одно соображение у меня присутствовало. Мне представляется, что журналист – человек вопроса. Он постоянно задаёт вопросы, ставит их на письме и в интервью: хорошо ещё, если глубокие и правильные… Но такие вопросы исключение, а не правило; а большей частью вопросы эти бездарные и пустые, и суть ответа журналиста не интересует, ему важно задать вопрос… Задай вопрос любого свойства, и ты состоялся как журналист. Вот я и подумал: стоит ли превращать свою жизнь в череду вопросов, тем более вопросов крайне сомнительного качества, вместо того, чтобы искать ответы? И пошёл на исторический – искать ответы…

– Понимаю, – сказал я, – Но тут как раз мы с вами разошлись. Я если и могу себя как-то определить профессионально на данный момент, то именно как журналиста. Причем олицетворяю именно тот тип, который вам наиболее неприятен, как я понял: журналист-интервьюер, журналист-провокатор.

Он улыбнулся.

– Что же до вашего вопроса: я писал, и много, – продолжал он, – Пишу по сей день; но как мне представляется, пишу в стол. Знаете, я не предлагал свои вещи к публикации. По-видимому, я совершенно лишён литературного честолюбия, но это так. Мне представляется, что творчество, способность к нему – это не средство обретения известности и славы, не средство прокормиться… Это дар, который мы просто обязаны реализовать: написать, сочинить, придумать, изобрести… Возможно, ближе к окончанию своей жизни я и начну пытаться опубликовать что-то из написанного, пытаться поделиться этим. Многие говорят, и справедливо, что именно страх смерти побуждает нас реализоваться в текстах, в книгах, оставить после себя строчки, страницы… Возможно: пока же я делюсь собою, своими мыслями только с бумагой; похоже, этого мне и довольно…

– Вы и впрямь нечестолюбивы, – заметил я, – А на мой вкус, отсутствие честолюбия в человеке творческом недопустимо – как, впрочем, и в любом другом. Подумайте: может, именно ваших слов и ждут? Может, именно ваши тексты призваны сделать кого-то лучше, чище, мудрее?

А может, вами движет не отсутствие честолюбия, а боязнь быть непризнанным? Отвергнутым? Потерпеть неудачу у издателя? У читателей? Быть может, вы не верите в себя?

Я говорил возбужденно, быть может, чуть более горячо, чем следовало. Он слушал, не перебивая.

– Неужели вы и здесь не видите несправедливости? – продолжал я, – Неужели вас не смущает, не ранит то обстоятельство, что публикуются бездарности, что книжные лавки и магазины завалены макулатурой? Люди, которые не имеют ни таланта, ни малейших способностей, но имеют наглость – да, не побоюсь этого слова, – и величайшее самомнение, чтобы просто начать писать… любую ерунду, любой набор букв, лишь бы присутствовали существительные и глаголы: «Он пошел», «она сказала», «он засмеялся», «они умерли»…

И вот на фоне этой всепоглощающей бездарности, люди глубокого ума, тонкой души, подобные вам, остаются неуслышанными, незамеченными, не публикуются, не разделяют с нами, читателями, свой мир… Неужели вас это не ранит? Не злит? Проклятье, даже я испытываю досаду, хотя ситуация не относится ко мне прямо… Как же, должно быть, досадно и обидно вам!

Я замолчал, перевёл дух и глотнул из стакана остывшего чаю. Спутник мой молчал, глядя чуть в сторону; выражение его лица оставалось неопределённо.

Наконец он глянул на меня, и я увидел, как к уголкам его глаз сбежались морщинистые лучики, а сами глаза заиграли весёлыми и чуть насмешливыми искорками.

– Знаете, – сказал он, – Я представил сейчас вашу тираду в собственном исполнении… Нет, когда это звучит от постороннего человека, это можно выслушать и даже в некотором роде начать сопереживать. Но поверьте, я и представить себе не могу подобного – от себя…

Да. Видите ли, я безумно далек от мысли переживать о себе как о несостоявшемся литературном гении. С меня довольно самого процесса творчества. Это может показаться вам кокетством, вы можете подумать, что я кривлю душою, рисуюсь – нет, поверьте. Во-первых, я действительно люблю сочинять и наслаждаюсь процессом. Знаете, мне представляется, что слова и буквы – очень могущественный инструмент, по какому-то недоразумению попавший в людское пользование. Сказано же: «И слово было у Бога»… Ну вот, а мы получили его в свое распоряжение и легкомысленно посчитали, что можем, подобно Создателю, при его посредстве создавать и разрушать миры… Никому из живущих это еще не удалось: но магия в этом процессе есть, и эту магию я и стараюсь – нет, не постичь, но хотя бы прикоснуться к ней. Уверен, так делают тысячи, если не десятки тысяч…

Нет, поверьте, я очень хочу быть прочитанным. И понимаю, что для этого надо быть опубликованным. Но, и это во-вторых: у меня уже есть как минимум один читатель. И я уверен, что он читает все, что я пишу, а многое даже, возможно, и одобряет…

– Снова метафизика, – заметил я, – Вы о Боге, полагаю? Утешение непризнанного литератора: «Зато меня читает Бог»?.. Простите, но этак мы уйдем от действительности крайне далеко…

– Да, но вы не дослушали, – продолжал он, – Этот читатель, он также, как вы догадываетесь, и самый могущественный издатель и распространитель. И у меня нет сомнений: если то, что я делаю, представляет хоть какую-нибудь ценность – это будет опубликовано, будет прочитано рано или поздно. А цели прославиться литературным трудом, равно как и заработать им, у меня, как вы опять-таки, вероятно, догадываетесь, нет… Так что и получается, я кругом в выигрыше.

Он уже почти открыто смеялся. Я смотрел на него с недоверием.

– Пусть так, – произнес я наконец, – По-видимому, судьба Кафки представляется вам вполне приемлемым вариантом. Что ж, прославиться после смерти – тоже в меру честолюбивый вариант, и это я принимаю. Правда вопрос еще, найдется ли для вас свой Макс Брод…

– Да нет же, – отозвался он, – Мои честолюбивые планы не выходят за пределы собственной жизни, и идея посмертного признания не греет меня совершенно. Я просто пытаюсь принести пользу своим литературным трудом, – а степень полезности пусть определяют без меня.

Кафка, кстати, тоже неудачный пример: у меня нет никаких требований к душеприказчикам по уничтожению моего литературного архива. Нет, не хочу себя редактировать… Если будут публиковать, пусть публикуют всё: не прочтя дури и бессмыслицы, не увидишь и разумного зерна…

Он начинал меня злить.

– Вы опять смеётесь, – сказал я, – Ладно, не хотите серьёзно, как хотите. Честное слово, странно видеть творческого человека, настолько бестрепетно относящегося к результатам своего труда. По-моему, это начинает походить на юродство. Вы или лицемерите и пытаетесь произвести на меня благоприятное впечатление… хотя зачем вам это, благоприятное впечатление на случайного поездного попутчика много моложе вас? …или совсем уж непритязательно относитесь к жизни.