Не ходите на Черную горку!

Председатель докладывал о каждой своей поездке на немецкий хутор Нефедову. Нефедов, узнав о кончине старика Андреаса, которую он так долго ждал и представлял, почему-то сейчас не был рад. Вроде как победил, а вроде, как и нет. Получается Андреас костьми лег, но свое не отдал. Нефедов долго размышлял об этом… и в итоге засобирался на хутор сам. Он ожидал, что крестьяне упадут перед ним на колени, умоляя дать возможность работать на него, а то есть государство. Но не тут-то было. Увидев своими глазами то, что осталось от хутора, он труханул. И, кажется, до его сознания начало доходить, что он натворил своими руками. Осенью по плану нужно будет сдать урожай государству. А на этой земле не то, что урожай собирать, даже сеять некому. Скинув с себя шинель, чтобы не пугать народ, он бросил ее в телегу к извозчику и приказал председателю собрать хуторян, чтобы посмотреть, кто из рабочей силы остался.

– Не ахти, – выдохнул Нефедов, ожидая увидеть батраков, а вместо них вышли старухи да старики. Нефедов, увидев, как не особо то и слушаются люди своего нерадивого председателя, понял, что на землю надо ставить другого человека. Такого же хозяйственника, как и старик Андреас, только сговорчивого.

– Где остальные? – через плечо спросил он председателя.

– Так кто помер, а бабы… вы же сами, – начал председатель, но Нефедов жестко осадил его.

– Как в поле работать знаешь? – спросил Нефедов, бывшего сидельца, сделавшего из него председателя колхоза и своего наушника.

Но председатель только и знал, как быть на побегушках у огпушника, сам решений он никаких не принимал. И Нефедов теперь точно понимал, что будущему колхозу нужен новый председатель…

Не теряя времени вернувшись с хутора Нефедов первым делом начал шерстить свои кадры. Глубоко он никогда не копал, брал людей самых доступных, лежащих на поверхности. Такими были бывшие заключенные и бывшие военные, последним он являлся сам. Уже утром у его кабинета толпились мужчины, которые по срочному приказанию были вызваны якобы для профилактической беседы, не работавшие или еще не вставшие на учет после службы и после освобождения из мест заключения. От кандидатов он прежде всего ждал цепкой железной хватки, и желания сотрудничать с ОГПУ, но ни в одном из девяти кандидатов он этого не углядел, пока в кабинет не вошел только что приехавший молодой серьезного вида мужчина.

– По-немецки говоришь? – было первым вопросом Нефедова, не отрывавшегося от своих бумаг.

Мужчина заговорил на чистом немецком диалекте. Нефедов от неожиданности оторвался от бумаг, зыркнул на мужчину, потом начал судорожно искать его личное дело и увидев немецкую фамилию приятно удивился.

– А по-русски где так научился? – продолжал Нефедов не скрывая интереса.

– На службе. Товарищ один обучил, – на чистом русском отвечал мужчина.

То, что нужно, – Нефедов усмехнулся, перевернув листы перед собой, и продолжил, внимательно глядя на собеседника:

– Полгода без работы значит? Что так?

– Дом ставил, жениться пора. С сестрами уже тесно жить, – отвечал он.

– И как, поставил дом? – продолжал допрашиваться Нефедов, будто уже зная ответ на этот вопрос.

– Не успел, – отвечал мужчина, также понимая кто перед ним сейчас сидит. Перед ним сидела новая власть, которая перевернула жизнь не только его округа, он даже не догадывался о тех масштабах, которые поглотили страну.

– Будешь сотрудничать, не один дом поставишь. И каждой сестре по избе. Как?

– Поставлю, не сомневайтесь.

Нефедов обалдел от наглости и смелости мужчины, это ему даже немного нравилось.

– А колхоз возглавить? – выступил Нефедов с предложением.

Мужчина внимательно слушал.

– Недалеко от вас, – в очередной раз подглядев в документы мужчины его место проживания, – стоит хутор. Поля там добротные, нужно поднимать хозяйство. А местные не хотят. Но мы то с тобой понимаем, что стране нужен хлеб. А они супротив, – ткнув пальцем вверх, на висевший за ним портрет вождя, говорил Нефедов сверкая глазами.

Мужчина насторожился, услышав про хутор. Нефедов, видя это продолжал продавливать. Ему нужен был свой человек, который найдет общий язык с мужиками и заставит их работать.

– А.., начал мужчина, но Нефедов прервал его.

– Только в начале надо этот колхоз создать, а уже потом будет что возглавлять.

Мужчина крепко задумался.

– Хутор Старошвиндовка. Приступать можешь хоть завтра.

Нефедов был уверен в себе как никогда. Собрать людей в коллективное хозяйство больше не составит труда, упрямца старика Андреаса больше нет, за ним никто не пойдет, слушать мужикам некого. Нефедов, снарядив мужчину хлебом, отправил его на агитацию к хуторянам. Для агитации он выделил трактор, новое решение в сельском хозяйстве. Сам не поехал, отчего то мужчина этот доверие в нем вызывал. Он предвкушал, что его решение в скором времени принесет свои плоды.

Мужчина подъехал к хутору и сразу узнал его, как будто был здесь вчера. У него здесь был свой интерес. Хуторяне выстроились за хлебом. Увидев вместо председателя незнакомого мужика, они, не стесняясь становились в очередь и по третьему разу, так как уверены были, что вряд ли он их запомнил. И Лиза, робко дожидаясь своей очереди вдруг насмелилась встать по второму разу. И не из-за того, что ее не запомнили, а нужда заставила. Старухам в очереди такая наглость девочки не понравилась, и они начали ее выталкивать из строя. Мужчина на тракторе не мог этого не заметить. Он дал спокойно уйти девочке домой, не вмешавшись в конфликт, а сам начал:

– Неужто не устали вы от голода? Неужто охота вам терпеть унижения эти? – на немецком заговорил мужчина.

Хуторяне слушали его, широко раскрыв глаза.

– Это же какое Богоугодное дело, превращать мертвую землю в плодородную! Только взгляните на эту машину. На ней в поле работать можно! – продолжал мужчина.

Мужики обвалились с жалобами на уверенно говорящего незнакомца. Как у них все отобрали, до последней крошки, до последнего зернышка. Мужчина слушал и понимал их, уговаривая начать все с начала и жить по законам нового времени…

Тут же, на месте образовался новый колхоз, получивший название Роза Люксембург. Хуторяне настолько поверили в надежду вновь зажить хорошо, что единогласно приняли решение, чтобы новообразовавшийся колхоз возглавил вселивший эту самую надежду в них незнакомец. Воодушевленные хуторяне разошлись по своим домам, а мужчина, собрав весь хлеб, что у него оставался с раздачи направился к дому, к которому убежала девочка. Ворота были закрыты так, что никакая хитрость и ловкость не помогла мужчине их открыть. Обойдя вокруг дома, он негромко крикнул в открытую форточку: «Элизабэт…Элизабэт…» По дернувшейся желтой занавеске он понял, что его услышали. Несколько мгновений тишины, затем легкий шорох, и вот она появилась у ворот. Девочка подошла к воротам, и сквозь щель в заборе пытаясь разглядеть, кто ее позвал, тонким голоском и чуть дрожа спросила: «Вам кого?». И услышав голос Андрея, того самого Андрея, которого она держала в своем маленьком детском сердечке, она поспешила открыть сложный замок ворот. Она так обрадовалась, увидев его, но потом вдруг резко погрустнела. Это было так неожиданно, словно светлый момент вскользь коснулся чего-то глубокого и неведомого в ее душе.

Он увидел перед собой изможденного голодом ребенка и глазам своим не мог поверить, что из красивой, пышущей здоровьем девочки мог получиться исхудалый, со страдальческим отпечатком на лице человек. Он попытался пройти в дом, но она загородила собой проход. Андрей удивился ее поведению. Он поставил полный ящик хлеба перед ее ногами, у порога.

– Отец или мама дома? – смущаясь спросил он. – Это все вам, берите.

Лиза с опаской заглянула в ящик, а потом несколько раз бросила взгляд в сторону ворот.

– Фати нет, мути19 тоже… – тихо сказала она. – Мы живем теперь с Евой вдвоем.

Андрей не стал напрашиваться в гости, чтобы не напугать этим девочку.

– А родители? – все-таки спросил он.

Лиза так же тихо заплакала. Андрей молча присел рядом, не зная, как ее утешить, но понимая, что сейчас важнее всего просто быть рядом.

– Это не просто, – сказал Андрей, вглядываясь в ее лицо, где отражались боль и усталость. – Знаешь, терять родителя в младенчестве самое легкое, и в старости терять родителя не страшно, не так страшно, как посредине жизни…

Ева вернулась домой, Лиза смогла ее спасти, откармливая мучной болтанкой. Она размачивала хлеб в воде и маленькими порциями кормила Еву. Ева не рассказывала о подробностях, предпочитая забыть тот кошмар, который ей пришлось пережить. Единственное что она говорила, что с ней в овраге была ее старшая сестра, жившая в другом поселении, которая умерла на ее глазах. Она каждый день ждала своего Сандера. Лиза не знала, что с ним, но утешая Еву говорила, что он скоро придет…

Глава 7

Годы шли. Андрей руководил колхозом, колхозники убирали урожай зерновых, засыпали в закрома, вместе они давали отличные результаты. Были довольны все от Нефедова и государства в его лице до хуторян. И хутор разрастался, приезжали люди, появлялись новые семьи, рождались дети. Так и у Андрея с Лизой росли две дочери. Андрей, взяв под опеку девочку Лизу, дождался, когда она вырастет и они смогут обвенчаться. Пастор Эрик, вернувшийся на хутор возобновив служение благословил их. Семья Андрея была категорически против этого брака, ни мать, ни сестры не смогли смириться с тем, что его жена лютеранка. Но Андрея это мало волновало. Он в первую очередь Советский человек, да и Лиза в свои юные годы понимала, что важнее всего любовь, а Бог их за это обязательно простит.

Нефедов совсем отстранил от себя бывшего председателя, дав ему менее «хлебную» должность, а позже и совсем устранил от дел. Андрей понимал, с кем имеет дело. За годы жизни и работы на хуторе, он узнал историю про старика Андреаса, что именно Нефедов довел хутор до голодной смерти. Когда он пытался затронуть при Нефедове эту тему, тот отшучивался своей излюбленной фразой «Преодоление последствий старого порядка».

После выполнения плана сдачи зерна государству, Андрей засобирался к себе на хутор погостить, познакомить свою жену и дочерей с матерью. Пора было положить конец вражде, он был уверен, что увидя его маленьких Лидочку и Ирму, мать простит его и все будет как прежде. Перед отъездом он наказал своему заместителю и членам правления, сверх плана ничего не сдавать т. к. зерна осталось только для выдачи нормы колхозникам и на посевной материал, а иначе «голодать будем». С тем и уехал. Однако, через короткое время приехал из района уполномоченный и настоятельно потребовал, все имеющееся на складах зерно сдать в хлебозаготовку. Ну что было делать бедному заместителю и колхозникам, ведь уполномоченный не зря носил наган у пояса, и к тому же он представлял собой Советскую власть и, хотя они знали, что без полученной нормы будут голодать, а без семян весной не посеешь начали возить зерно на ссыпной пункт, который находился на железнодорожной станции Арчада. Об этом прознал и бывший председатель. В один из дней он, подкараулив встретил по дороге обоз с зерном. Один из колхозников, узнал бывшего председателя, поэтому смело остановился. Бывший председатель втерся в доверие к мужикам, убедив их, что нельзя отдавать последнее, не хотят же они повторить тот страшный голод. Мужики, послушав его, повернули подводы обратно, но так как до Старошвиндовки было засветло уже не добраться, да и лошади устали, председатель подсказал им переночевать на его хуторе. О том, что обоз не прибыл на станцию было доложено районному руководству и поздно вечером на хутор прибыл уполномоченный. И всю ночь он и бывший председатель сидели друг против друга спорили, ругались, матерились, стуча рукояткой нагана. Бывший председатель делал вид, что всей душой радеет за колхоз, а утром вдруг поменял свою позицию настояв на сдаче зерна. После того, как все имеющееся зерно было сдано государству, бывший председатель посоветовал заместителю уволиться и уехать, иначе весной посадят. Заместитель удивился: «за что нас сажать, ведь нас уполномоченный из района заставил все зерно сдать». «Посмотришь-посадят». Дождавшись, когда Андрей вернется в Старошвиндовку, он тут же уволился, бросил дом и уехал с хутора. Андрей отпустил своего заместителя, думая, что тот просто чует свою вину, в том, что ослушался его наказа и отдал зерно, продолжая спокойно жить.

История повторялась.

– Ты кто такой будешь, это дом моего отца, – крикнул недовольный мужчина, в спину курящего возле ворот Андрея.

Андрей молча оглянулся, затянувшись сигаретой.

– Ты Сандер? – спросил Андрей, разглядев в нем черты лица жены.

– А вы? – напрягшись спросил Сандер.

– Муж Элизабэт, Андрей, – протянув руку для знакомства сказал Андрей. Достал из кармана кисет и предложил папиросу.

Сандер радостно выдохнул, поняв, что его сестра замужем, что у нее теперь своя семья. Он так боялся, что за десять лет пока его не было с ней могло случиться все что угодно.

– Проходите, – сказал Андрей, приглашая его в дом.

Сандер очень хотел увидеть сестру, но побоялся нарушить ее покой и новую жизнь. Простит ли она его за долгое отсутствие, как примет? Да и видел, какая у нее надежная защита. Этим он и остался доволен.

– Послушайте, как найти председателя вашего? – спросил Сандер.

– А что такое?

– Надо предупредить его.

Андрей внимательно слушал. Сандер услышал, как открылась дверь и на улицу выбежала Лиза зовя его. Он испугался, что сейчас она увидит его спустя столько времени и прежде, чем скрыться за домом только успел сказать: «Сегодня за ним придут, пусть бежит».

Андрей на протяжении дня не находил себе места. Но, почему он должен бежать, если за ним нет никакой вины? Не решившись рассказать жене о случившемся утром, он без конца прокручивал в голове слова брата…

На первой странице сверху наискось написано «Предъявить обвинение Миллер А., ознакомить его с окончанием обвинения, после чего дело поставить на тройку. Подпись.

Андрей, сидя перед Нефедовым рассматривал врученный ему документ. Засланный следователь все обвинение строил на том, что Миллер высказывал опасение, что будем голодать. Хотеть жить: это ведь естественно и понятно, а чтобы жить надо кушать и не только самому, но и детей кормить. Ведь забота о потомстве – святая обязанность родителей, но они даже не могли потребовать положенного им за работу в колхозе. А органы в высказывании «голодные будем» уже видели антисоветскую агитацию. По их мнению, людям надо было молча умирать с голоду, как оно и случилось. А ежели высказываешь опасение, то ты уже вроде как недоволен советской властью и можешь запросто попасть в разряд антисоветчиков, а с такими, как известно разговор короткий. Статья 58 пункты 7,10,14. Своеобразное обвинение: «При убытии в отпуск взял с собой воз зерна», следователь только не объяснил, каким образом он вез этот воз зерна, он, что его к чемодану прицепил? Нафантазировать, что он увез с собой воз зерна ума хватило, а вот объяснить, как Андрей это сделал, куцый ум следователя был слабоват. Умные то в этих органах не работали.

Нефедов смотрел на Андрея с сожалением и сочувствием. На мгновение что-то человеческое промелькнуло в его глазах. Но, он ничего не мог поделать. Свои же на Нефедова косо смотрели, развел мол под носом деятельность, на самотек пустил…

Итак, в деле появились новые выражения, «кулак», «контрреволюционер», «саботажник», «антисоветчик» и этого уже было достаточно, чтобы передать дело на Тройку ПП ОГПУ для внесудебного рассмотрения, а тех мало интересовало, виноват обвиняемый или нет, для них важно было выполнение лимита. Ведь известно, что Кремлевские правители доводили лимит на расстрелы и большие сроки заключения в тюрьмы до республик, те в свою очередь до областей, далее по районам и последние по сельским Советам, а так как в Нижнем Поволжье в любом районе были поселки с немецким населением, то план выполнялся и перевыполнялся в основном за их счет. Не свои ведь.

На ОГПУ в то время было возложено строительство Беломоро-Балтийского канала, и чтобы его быстро и дешево построить понадобилась бесплатная рабочая сила, вот поэтому по стране прокатилась волна арестов особенно в сельской местности, так называемых кулаков и подкулачников. Вот они-то и были основным контингентом на строительстве канала.

Внесудебное заседание Тройки происходило без обвиняемых, заочно, так называемые судьи не сочли нужным допросить обвиняемых по существу дела, не хотели себя обременять долгим разбирательством, да и в глаза жертвам не хотелось смотреть, а то вдруг слабинку дашь. Без них спокойнее, и легче их по всей строгости и на всю катушку осудить. Судьба обвиняемых их мало интересовала, важно план выполнить.

Заседание тройки постановило: расстрелять председателя и трех членов колхоза с конфискацией имущества. Остальным по десять лет лагерей. Далее: признать их жен врагами народа. Вопрос виновен или не виновен абсолютно никакой роли не играл. Те, кто приговорили этих людей к смертной казни и в концлагерь прекрасно знали, что на них нет никакой вины. Но указания сверху не обсуждаются, а выполняются, и чем больше «врагов народа» ты уничтожишь, тем быстрее продвинешься по служебной лестнице, да и награды не заставят себя ждать.

Нефедов сам не будучи святым, но от решения Тройки пришел в ужас. Он счел не справедливым такое решение по отношению к Андрею. Человек честно работал, выполнял план, и его же расстрелять? Другое дело, когда против власти, но здесь не так как со стариком Андреасом. Он понял, что власть перегибает. Больше нет той идеи, за которую он так неистово боролся.

Поздней ночью по коридору раздался топот множества ног, разбудивших Андрея. Затем послышался шум выводимых из соседней камеры узников. Во дворе их посадили на подводы и увезли в неизвестном направлении. В эту ночь он уже не мог уснуть, а к утру через окно камеры он видел возвратившиеся подводы с конвоем, но уже без арестованных. Позже Нефедов, участвовавший в экзекуции, рассказал ему, как все происходило:

– Когда арестованных вывели во двор им было сказано, что завтра утром будут расстреливать преступников и вам необходимо выкопать яму. Доехав до намеченного места, очертили размер ямы и приказали копать, после завершения работы конвоиры их связали, поставили спиной к яме и зачитали им постановление Тройки. После оглашения приговора их тут же расстреляли.

– А я? А меня? – сухими и потрескавшимися губами в страхе прошептал Андрей.

– Тебя теперь нет. Все что смог, – протягивая Андрею его документ.

Андрей недоуменно смотрел на следователя.

– А.., – только открыв рот, пытаясь узнать о жене, как следователь тут же его перебил.

– Извиняй, жена и дети твои отныне враги народа… Зато ты жив. Поедешь в лагерь.

Андрей не понимал, кого-то расстреляли вместо него, жену и детей он теперь вряд ли когда-нибудь сможет увидеть, жить вот так на земле и мучаться не от работ каторжных, а от неизвестности за семью?

После ареста мужа в дом Елизаветы пришли: председатель Сельсовета с представителями группы бедноты и при поддержке служащих ОГПУ. Ее вместе с детьми выгнали из дома, предварительно конфисковав все имущество вплоть до продуктов питания, оставив только в кадушке немного квашенной капусты. Она и этому была рада, но недолго радовалась, вскоре пришел самый ретивый из активистов с двумя пустыми ведрами и выгреб остатки капусты. Елизавету как жену «врага народа» отправили в трудармию на лесозаготовки в Краснодарский край. Девочкам пришлось поселиться в заброшенном сарае за хутором, работу им не давали и соответственно не было ни денег, ни продуктов. Про отца не было никаких вестей. Как забрали его посреди ночи, так и не видел его больше никто.

Так заканчивался тот день, та жизнь… и начиналась новая, неизвестная.

Часть 2

Глава 1

Все произошло быстро и ни для кого неожиданно, как ураган, несущий в себе лишь разрушение. Днем они еще жили своей обычной жизнью: работали на полях, общались с соседями, готовили обед и вдыхали знакомый, родной воздух Поволжья. А ночью, когда лишь тусклый свет луны освещал их тихие улицы, все изменилось. Их привычный мир рухнул. У немцев были всего сутки, чтобы подготовится к переселению…

28 августа 1941 года20 стал точкой отсчета для тысяч людей, чьи дома и судьбы оказались беспощадно вычеркнуты из карты этой земли. Их привычная жизнь исчезла, как тень, растворяющаяся на фоне светящегося горизонта, и вместо нее встал новый, жестокий порядок, где для целого народа не было ни места, ни истории. Немцы, поколениями жившие в этих местах, внезапно оказались изгнанниками на собственной земле. Люди еще от голода не отошли как следует, а их уже поджидало новое испытание.

На подводах, скрипящих под тяжестью отчаяния, их привезли к берегу Каспийского моря, где мрак воды и небо сливались в одно бескрайнее пространство. Людей выгрузили на баржу, и вскоре мощный буксир, не торопясь, начал тянуть ее в сторону далекого Казахстанского берега. Вода слегка колыхалась, отражая тусклый свет. Каждое движение баржи, каждый порыв ветра казались прощанием с этим миром, с родными землями. Время тянулось бесконечно, пока, наконец, буксир не отцепил баржу и не исчез за горизонтом, оставив ее одинокой, дрейфующей в пустоте.

Прошло несколько дней, а может, и недель – время потеряло счет, и дни с ночами слились в одно нескончаемое ожидание. Людей охватил немой страх. Они не понимали, что происходит, и что их ожидает. Все вокруг казалось чуждым и неясным, а будущее расплывалось в тумане, оставляя лишь беспомощное ожидание. Люди оставались в этом безвременье, истощенные и подавленные, как тени, поглощенные собственным страхом и усталостью. Наконец появился буксир и потащил судно дальше. Когда они, наконец, ступили на землю, это не стало ни избавлением, ни надеждой на лучшее. Почва под ногами была такой же холодной и чуждой, как все, что их окружало. Людей без всякого сострадания перегрузили в товарные вагоны, словно они были не людьми, а вещами. Поезд двигался медленно, с каждым километром забирая у людей остатки силы, постепенно вытягивая из них последние капли жизни. Каждый момент был пыткой, каждый час – мучением. Кто-то тихо молился. Кто-то стонал. Переполненные вагоны, отсутствие гигиены, скотские, нечеловеческие условия, к которым добавился недостаток питья и еды. Люди, ослабленные от мытарств, начинали болеть, в первую очередь дети и старики и как следствие – смерть, не добравшись до места ссылки.

Ирма била Лидочку по щекам, дергала за волосы, пытаясь не дать ей уснуть… Лидочка неустанно плакала, зовя мать. В этом вагоне из детей были только они. Люди, измученные тяжелой обстановкой зло и с осуждением смотрели на рыдающую девочку. Сколько шустрые девчонки не прятались, им не удалось скрыться от бездушных нквдшников. С хутора забрали каждого, до последнего немца.

Примечания