Искушение богини

– У меня ты будешь раздеваться сам, – ответила она ядовито. – Мои рабыни не привыкли умащать мужские тела.

Не слыша ответа, она повернулась к нему сама. При виде его лица она снова бросила быстрый взгляд в зеркало.

– И нечего на меня глазеть, точно женщины никогда не видел! – прикрикнула она на него. – Уж я-то знаю, что о тебе говорят в гареме!

– Ты прекрасна, – медленно, охрипшим от волнения голосом произнес Тутмос. – В наряде царицы ты кажешься ненастоящей, а вот так, с распущенными волосами и обнаженными руками, тебе нет равной во всем Египте.

В три широких шага он оказался рядом с ней. Не успела Хатшепсут заговорить, как его губы уже нашли ее рот, руки утонули в ее волосах, тело тесно прижалось к ее телу. И она почувствовала, что отвечает на его поцелуй, а его губы оказались куда тверже, чем она ожидала. Против ее воли притязания его тела пробудили в ней ту часть ее существа, которая неизменно подчинялась исполненному беспощадной решимости разуму, всегда твердо уверенному в своих целях. Он рассмеялся прямо ей в рот, почувствовав, как неожиданно обмякли напряженно встретившие его натиск руки.

– Разве мы не можем любить друг друга хотя бы немного? – тихо спросил он. Его ладонь нащупала ее грудь. – Ведь мы же брат и сестра. Почему бы нам не взять и не родить наследника, без всяких осложнений?

Его дыхание пахло вином, она чувствовала запах его пота, смешанный с ароматом масла, растекшегося по его груди и плечам. Без слов Хатшепсут тряхнула головой и легкими вскриками побуждала его продолжать. Прежде чем они упали на кровать, две мысли мелькнули в ее голове. Одна из них была о Сенмуте. В пароксизме страсти она вспомнила его крепкие плечи, упругую юную плоть под своими пальцами. Другая была о самом Тутмосе, о том, какой он нерешительный и как бездумно растрачивает свои и без того небольшие способности правителя. И ей открылась трагедия мужчины, вынужденного расточать свои силы и способности в удовольствиях плоти, вместо того чтобы укреплять и преумножать их в залах власти.

Она хотела поговорить с ним, когда все кончится, узнать его получше, но он тут же заснул, слегка похрапывая, разбросав свои слабые, нетренированные руки и ноги по ее изысканным покрывалам. Ей вдруг стало противно. Она встала, накинула халат и уселась в кресло. Хатшепсут обрадовалась, заметив, что ночная тьма начинает потихоньку уступать место рассвету. Опустошенная духом и телом, она сидела до тех пор, пока не стали ясно видны картины на стенах. Тогда она подошла к ложу, наклонилась к Тутмосу и слегка встряхнула его за плечо, окликая по имени.

– Просыпайся! Верховный жрец скоро будет здесь! – прошептала она.

Он только застонал и перевернулся на другой бок, уткнувшись головой в украшенную кольцами руку, с которой еще не стерлась вчерашняя хна. Когда зазвучал хвалебный гимн, Тутмос открыл глаза. Сидя бок о бок на кровати, они слушали, как жрецы поют хвалу Ра, и глядели, как скользят по полу его жемчужные пальцы.

Хатшепсут заметила, как вспыхнули глаза Тутмоса, когда он услышал слова гимна. «Они не для тебя, – подумала она. – Всегда, во веки веков, они только для меня».

Как только гимн отзвучал, Тутмос поцеловал ее и поднялся.

– Сегодня я еду на охоту, – сказал он. – Не хочешь присоединиться?

– Нет, не сегодня. У меня другие дела. Он пожал плечами.

– Разумеется. – Улыбнулся нерешительно. – Ты примешь меня сегодня ночью?

Хатшепсут взглянула на его круглые щеки, большие глаза, жидкие прядки темных волос, оставшиеся по бокам обритой головы, и против своей воли прониклась к нему какой-то жалостью. Он был красив на свой неопределенный манер и трогателен, как ребенок. Она склонила голову:

– Сегодня приходи, если хочешь, но не завтра. Завтра я буду целый день заниматься делами, и к вечеру у меня не будет сил.

– Хорошо.

Широко зевнув, он зашлепал к двери.

– Полагаю, знать соберется посмотреть, как я купаюсь. Пусть твой аппетит за завтраком будет не меньше, чем мой прошлой ночью, Хатшепсет.

Она встала и поклонилась ему, фараону всего Египта. Когда он ушел, женщина кликнула слуг, чтобы перестелили постель, а сама вошла в ванну и, расслабившись, отдалась воде, закрыв глаза. Пока ее массировали, Хатшепсут уснула, но легкий завтрак освежил ее.

Поздним утром царица поела фруктов, запивая их водой и делая вид, будто не замечает глупых проницательных взглядов и жеманных улыбок рабыни, которая убирала ей волосы. Потом вышла с Нофрет погулять в саду, радуясь чистой, прохладной траве, сухому шепоту деревьев, простору, напоенной светом тишине. Она не вдавалась в размышления о том, какие чувства вызывает у нее Тутмос. Хотя Хатшепсут давно выросла, у нее никогда не было любовника. В глубине души ей хотелось быть с Сенмутом, ей нужны были сочувствие и поддержка, которые она неизменно встречала в глубине его темных глаз, его насмешливая полуулыбка, выдававшая быстрый ум, но женщина не посылала за ним. Почти весь день она провела снаружи, бесцельно бродя по саду, пойманная в ловушку времени, в которой часы складываются в дни, дни в месяцы и годы, а те проходят, увлекая за собой и ее – в никуда.

Вечером она неохотно вернулась к себе, чтобы принять ванну и переодеться, так как знала, что Тутмос пообедает впопыхах и будет у ее дверей, едва стемнеет. Нофрет, ошибочно приняв вздохи и долгое молчание госпожи за признаки возникающей любви, достала ее лучший наряд и наполнила комнату ароматами ладана и мирры.

В середине месяца Пхаменот, когда правлению Тутмоса минуло уже два месяца, в Фивы пришло известие о волнениях в Нубии. Из рук усталого и голодного солдата, которому удалось скрыться в пустыне, где его подобрал караван кочевников, Хатшепсут получила депешу. Даже не прочитав известие до конца, царица приказала министрам собраться в зале для аудиенций. Она послала за пен-Нехебом, Инени и Тутмосом, надеясь, что последний еще не уехал на охоту, и, дожидаясь, пока те придут, мерила шагами зал, стиснув свиток обеими руками. Солдата она отправила в казармы, отдохнуть и подкрепиться. Был разгар лета, жара стояла невыносимая, и хотя все до одной циновки, покрывавшие стену между залом и садом, были подняты, внутрь не проникало ни дуновения.

Мечась по залу, Хатшепсут то и дело отрывисто командовала писцу:

– Достань карты Юга, первого порога и размещения гарнизонов на нубийской границе. Собери генералов. Найди все списки армейских наборов; я хочу знать расположение своих войск. Принеси план гарнизона, о котором говорится здесь, – она ткнула пальцем в свиток, – и узнай имя его командира. Поторапливайся!

Один за другим мужчины входили в зал, кланялись и рассаживались вокруг большого пустого стола, на котором царица раскладывала по утрам свою корреспонденцию. Пен-Нехеб пришел последним и медленно прохромал на свое место. Хатшепсут впервые позвала его на совет, и у него упало сердце: дело пахло войной. «Намаршировался я за свою жизнь», – подумал он, запахивая вокруг колен широкую набедренную повязку. Пен-Нехеб прислушивался к шепоткам вокруг, а сам размышлял, когда же ему теперь доведется вернуться к своим дыням и огурцам.

Наконец Хатшепсут приказала закрыть дверь и села во главе стола. Ее складчатая юбка тончайшего льна просвистела в воздухе и грациозными складками легла на пол вокруг ног женщины. Ее волосы украшали цветы, но в выражении лица не было ничего женственного. Пока Анен устраивался на табурете возле ее ног и брал палочку для письма, Хатшепсут сидела сжав губы и нахмурив лоб.

– Я только что говорила с офицером из Меджая – наших сил по охране порядка в пустыне, – сказала она. – Похоже, одна из наших крепостей взята, шайка нубийских разбойников перешла границу и хозяйничает на наших землях.

В комнате стало тихо. Яму-Нефру лениво сплюнул на пол.

– Этого следовало ожидать, ваше величество. Каждый раз, когда один фараон уходит к богу и на его место торжественно встает другой, кушитская чернь разжигает бунт. Это событие почти так же предсказуемо, как восход Ра.

– А что с командиром? – спросил ее Юсер-Амон. Его лукавое улыбчивое лицо было серьезно.

Она покачала головой:

– Никто не знает, жив он или погиб. По правде говоря, я даже не знаю, кто командовал там. Я послала за писцом хранилища, он скажет. Анен, подай карты.

Сенмут принял из рук писца свитки и развернул их на столе. Все столпились вокруг и смотрели, как смуглый палец Хатшепсут щелкает по линиям на картах.

– Вот Асуан, а здесь пороги. Дорога в пустыню сворачивает от берега вот здесь, – она ткнула в лист, – и уходит на запад. Здесь две крепости, одна на нашей территории, а другая вот тут, на пятьдесят миль дальше, в землях Куша. Мне сообщили, что внутренняя крепость захвачена, а люди перебиты. Пока мы тут стоим и разговариваем, кушиты движутся ко второй.

Царица отпустила свиток, который, щелкнув, свернулся вновь, и снова села, выжидательно глядя на лица собравшихся.

– Хапусенеб, – сказала она наконец, – как визирь Севера, ты назначаешься военным министром. Я хочу знать твое мнение.

Он подался вперед, руки в браслетах легли на стол.

– Мое мнение, ваше величество, разделяют, наверное, все присутствующие. Необходимо немедленно собрать войско и покинуть Фивы, двинувшись на юг. Вне всякого сомнения, мы наголову разобьем этих неблагодарных псов, и быстро, но сделать это нужно еще до того, как они доберутся до второй крепости.

Раздался ропот одобрения, и голос Аахмеса пен-Нехеба возвысился над остальными. Было видно, что старик расстроен, он тяжело дышал.

– Ваше величество, позволено ли мне будет говорить? Она склонила голову, тепло улыбаясь ему.

– Я надеялась, что ты захочешь сказать слово, старый друг. Мой отец ни разу не покидал Фив ради такой экспедиции, как эта, не заручившись твоей бесценной помощью. Говори.

– Тогда я скажу без обиняков: мне непонятно, как пала крепость. Те места – становой хребет нашей пограничной защиты, стены там высокие, неприступные, да и служат в них самые испытанные бойцы. Нередко враги, точно одержимые безумием, проносились вдоль наших границ, грабя, убивая и уводя скот честных египтян, но ни разу еще им не удавалось проникнуть внутрь крепости. Не нравится мне все это.

Остальные с тревогой смотрели на него, и только Хапусенеб отважился спросить:

– Чего ты опасаешься, почтенный? Измены?

– Может быть. Долгая служба в пустыне, вдали от дома и семей, не раз уже сводила людей с ума, туманила их рассудок, делая падкими на золото или посулы.

Хатшепсут перебила его:

– Мы ничего не знаем. Подробности неизвестны. Офицер, который говорил со мной, сражался с кушитами только в пустыне, при падении крепости он не присутствовал. А, вот и писец хранилища!

Вошедший приблизился, держа полную охапку папирусов, и поклонился.

– Сядь здесь, – сказала ему Хатшепсут.

Писец положил свою ношу на стол и занял табурет рядом с Аненом. Он был мал ростом, скрюченный долгими годами работы, с увечной ногой.

– Теперь, Хапусенеб, задавай свои вопросы. Хапусенеб спросил, кто командовал гарнизоном внутренней крепости, и писец, откашливаясь, зашелестел свитками.

Менх наклонился к Сенмуту и зашептал ему на ухо:

– Старый дурень продержит нас тут все утро. Он свой нос и то с трудом находит.

Но тот уже отвечал, голос у него был гнусавый, зато взгляд, который он метнул на Менха, остер как бритва.

– Капитаном в крепости благородный Ваджмос. Отец ее величества поставил там пятьдесят человек пехоты, не считая небольшого ударного отряда.

Хатшепсут вскрикнула и вскочила на ноги. Тутмос, которому становилось все больше не по себе от этих разговоров, тоже не удержался от восклицания:

– Ваджмос! Брат! Что скажешь теперь, пен-Нехеб? Может ли благородный человек, кровный родственник фараона, предать своих?

У пен-Нехеба затряслись щеки.

– И все же, ваше величество, не исключено, что измена была, хотя командир и не знал об этом. Я бы не стал отвергать такую возможность.

– А я и не собираюсь, – отрезала Хатшепсут. – Продолжай. Однако по тому, как царица сидела, устремив взгляд себе на колени и сжав руки, видно было, что она встревожена. И тут Тутмоса прорвало.

– Клянусь Амоном! Мы ведь не рядовую вылазку здесь планируем! Наш брат должен быть отомщен! Я обрушу на Куш всю мощь моих армий. Я все там уничтожу. Я не оставлю в живых даже младенцев мужского пола!

Его трясло от ярости, что было на него совсем не похоже, верхняя губа задралась, обнажив выпирающие зубы.

Глядя на него, Хатшепсут вспомнила прошлую ночь, когда эти самые зубы касались ее плоти в жаркой и липкой темноте, и пережитая страсть вдруг снова дала о себе знать, Она поерзала в кресле.

– С тем, что эти люди нуждаются в хорошем уроке, я согласна, – ответила она спокойно, и Тутмос тут же замкнулся в себе, хотя его глаза по-прежнему пылали гневом. – Разве не ради такого момента, как этот, ты рвался к трону, Тутмос? Я рада, что ты готов поступить так, как поступали наши предки, и повести войска в бой.

Он ничего на это не ответил, только посмотрел на нее долгим взглядом, а его гнев испарился так же неожиданно, как и вспыхнул. Она печально улыбнулась ему через стол. Она знала, что он никогда не будет сражаться, и кивнула Хапусенебу.

– Сколько у нас солдат? – спросил тот писца. – Те, которые стоят более чем в неделе пути от Фив, меня не интересуют.

– Пять тысяч в городе, – без промедления ответил чиновник. – Регулярной армии сто тысяч, и еще четыре раза по столько же можно призвать по рекрутскому набору.

– Дивизия. – Он на мгновение задумался. – Ваше величество, насколько велики силы, которые идут на нас?

– Точное число неизвестно, но может оказаться больше трех тысяч. Среди них есть лучники, неплохие стрелки.

– Колесницы?

Ее верхняя губа презрительно наморщилась.

– Ни одной, разве только они их в нашей крепости украли. Сколько там было колесниц? – выпалила она, адресуясь к писцу.

Тот отвечал неколебимо спокойно, как и прежде:

– Один эскадрон, ваше величество.

– Ну что же, если Ваджмос действительно такой хороший солдат, каким считал его мой отец, то он должен был приказать перерезать всем лошадям глотки еще в самом начале сражения, чтобы нубийцы не смогли воспользоваться колесницами. А теперь, Хапусенеб, прикинь, что у нас получается.

Визирь откинулся на спинку кресла и начал подводить итоги:

– По всей видимости, орда кушитов, скорее всего нерегулярная и под плохим командованием, собралась в пустыне, милях в семидесяти от реки, и теперь движется на нашу вторую крепость. Числом их может оказаться более трех тысяч. У них есть лучники и, возможно, колесницы. Я думаю, раздавить их не составит труда. Половины дивизии и одного эскадрона колесничих должно хватить.

Хатшепсут согласилась.

– Главное, не мешкать, – добавила она. – Пен-Нехеб, какая из дивизий расквартирована сейчас в Фивах?

– Дивизия Гора, ваше величество. Кроме того, здесь проводят маневры несколько отрядов дивизии Сета.

– Спасибо. Думаю, мне нет нужды больше тебя задерживать. С войсками пойдет, разумеется, Хапусенеб, и ты, Яму-Нефру. Джехути, мне понадобятся войска из твоего нома. Ты тоже пойдешь. Сен-Нефер, возвращайся в свой ном и приведи войска. Тогда мы сможем вывести из Фив только половину дивизии, а вторую оставить здесь на всякий случай. И еще возьмем по пятьсот солдат из номов Яму-Нефру, Джехути и Сен-Нефера. Вы довольны?

Все зашептались, кивая головами, но тут же умолкли, едва заслышав звонкий голос Хапусенеба.

– Ваше величество, зная ваши планы относительно этой операции, я, как военный министр, беру всю ответственность на себя. Но кто будет распоряжаться на поле битвы? Это, конечно, не война, а всего лишь карательная экспедиция, и все же нам нужен человек опытный, знающий местность и сражавшийся там раньше.

Все взгляды устремились на Аахмеса пен-Нехеба, но тот только вскинул руки и энергично замотал головой:

– Ваше величество, я уже стар. Помочь в разработке тактики я могу, но драться не буду.

– Это удар для меня, – нахмурилась Хатшепсут. – Я полагалась на тебя, но если ты сам не в силах сражаться, благородный Аахмес, то, может быть, укажешь нам кого-нибудь вместо себя?

Он заколебался.

– Такой человек есть, божественная, но я не уверен, что он вам подойдет.

– Назови его имя, тогда посмотрим.

– Так слушай же. Его зовут Нехези.

Не успел он назвать имя, как все негодующе загудели, а Джехути крикнул:

– Не отдавайте нас в его руки, ваше величество! Он ведь сам нубиец!

Но тут Тутмос сделал примирительный жест рукой, и все умолкли, изумленные. О нем уже забыли.

– Тише, вы все! Сядь, Джехути! Разве мы не доверяем Аахмесу пен-Нехебу, любимому советнику нашего отца? Разве его суждение не здраво?

Джехути опустился на место, по-прежнему что-то бормоча и бросая мрачные взгляды на пен-Нехеба. Старик и ухом не повел.

– Нехези чернокожий, это верно, – сказал он, – но не нубиец. Он родился на египетской земле. Его мать служит матери нашего фараона, прекрасной Мутнеферт, а отец был рабом, которого Инени привел с собой из одного похода в качестве добычи. Нехези в армии с младых ногтей. Я считаю его гением. Он молчалив и может даже показаться бесчувственным, но в искусстве владения луком, топором и копьем ему нет равных, к тому же у него холодный и дальновидный ум.

Хатшепсут позвала Дуваенене.

– Найди этого человека и приведи ко мне, немедленно, – приказала она.

Глашатай ушел, все молча ждали его возвращения, не отваживаясь сказать что-либо. Сен-Нефер достал коробочку с леденцами и запихнул пару конфет в нежный, точно девичий рот, Яму-Нефру полировал ногти. Но остальные сидели в неловком молчании и ждали, хотя горны уже протрубили полдень и головы у всех кружились от усиливающейся жары.

Наконец главный глашатай вернулся и привел Нехези. На того посмотрели, не скрывая любопытства. Он был высок, выше всех в зале, и черен как ночь, когда дует хамсин. Набедренная повязка казалась жалким и неуместным клочком белой материи на теле колосса, при каждом движении бугрившемся мышцами. Кожаный шлем, тоже белый, подчеркивал величественность широкого плоского лица, гладкого и лоснящегося. Прямизна носа, однако, говорила о присутствии египетской крови. Толстые губы были твердо и решительно сжаты. Собравшихся Нехези словно не видел, глядя в стену за их головами. Если он и заметил ухмылку Джехути, то вида не подал.

– Подойди ближе, – велел ему Тутмос. Мягко, точно скользя по полу, Нехези сделал два шага вперед; его босые ноги покрывала пыль плаца. Колчан с тремя стрелами все еще был перекинут через его плечо.

– Сколько ты уже служишь в армии? – спросил его Тутмос, голос фараона был сама доброта.

Нехези, не задумываясь, прогудел в ответ:

– Пятнадцать лет, ваше величество.

– И какое у тебя звание?

– Командир ударного отряда. Еще я тренирую колесничих и обучаю царских храбрецов.

Ровный, безразличный тон, которым он это сказал, произвел впечатление на мужчин. Сенмут с уважением поглядел на негра. Царскими храбрецами называли армейскую элиту, самых отборных солдат, возглавлявших любую атаку и державших ответ лишь перед фараоном. Даже с лица Джехути сошла презрительная гримаса.

– А в настоящем бою ты был? – спросил Юсер-Амон. Нехези нетерпеливо дернул могучим плечом.

– Войны не было с тех пор, как я поступил в пехоту, – сказал он, – но набегов и пограничных стычек я повидал без счета. Мой ударный отряд никогда не терпел поражения.

В его голосе не было хвастовства; он просто перечислял факты.

– А о стратегии ты что-нибудь знаешь? – спросила Хатшепсут.

Нехези отрицательно покачал головой.

– Я рожден для того, чтобы воевать, – сказал он, – и я нутром чувствую, когда войска расставлены правильно, а когда нет, но только во время боя. Переносить свои мысли на карту я не умею.

Заговорил Аахмес пен-Нехеб. До сих пор он тихо забавлялся, наблюдая за реакцией, вызванной его протеже. «Молодым аристократам пойдет на пользу, если они узнают вкус настоящей крови и смерти под командой такого, как он», – думал старый солдат.

– Ваше величество, я уже сказал, что пойду с армией в качестве советника. А Нехези будет командовать на поле боя. Я уверен, если мы с ним вдвоем возьмемся за это дело, битва, можно считать, уже выиграна.

Все рассмеялись шутке, и атмосфера в зале разрядилась. Тутмос зевнул.

– Значит, решено. Или еще нет?

Он с тревогой глянул на Хатшепсут. Она кивнула.

– Думаю, да. Хапусенеб, твоя задача – собрать войска и обеспечить их едой и оружием. Прикажи разбить лагерь к югу от города, выступать будете оттуда. Как следует подготовь офицеров, Аахмес и Нехези тебе помогут. Писцы воинских сборов, пехоты и распределения в твоем распоряжении. Нехези, тебя я назначаю генералом. Но помни, это назначение – аванс в счет будущей службы и верности твоему царю и мне лично. У тебя есть какие-нибудь сомнения? Тебе предстоит сражаться со своими соотечественниками, кушитами.

– Я сражался с ними и раньше, – ответил он ровным голосом. – Враги Египта – мои враги. Я служу только Египту, каждый день моей жизни.

Казалось, новое назначение ему абсолютно безразлично, и Хатшепсут с трудом подавила дрожь. Никогда еще она не видела такого хладнокровного человека.

Всем, кроме Сенмута, Хапусенеба и Юсер-Амона, было позволено разойтись по своим делам, и люди устремились прочь из зала, радуясь возможности размять ноги. Выходя, они на мгновение задерживались у дверей, обсуждая предстоящий поход, потом расходились каждый в свою сторону. Никто не сомневался, что царица сама будет следить за подготовкой к операции. Ни одно действие не останется без внимания.

Пока молодые люди ждали, Хатшепсут подошла к Тутмосу, который как раз направлялся в сад. Она отвела его подальше от своих министров.

– Тутмос, ты поведешь войска? Вид у него сразу стал жалкий.

– Почему это я? – с вызовом спросил он. – В Египте полно способных генералов, а уж капитаны просто кишмя кишат. Ты не хуже меня знаешь, что воин я никудышный. Пусть войска возглавит Хапусенеб.

– Хапусенеб будет командовать своим эскадроном, к тому же ему предстоит готовить всю кампанию. Так ты не поедешь, Тутмос?

Тут он взбунтовался.

– Нет, не поеду! Где это видано, рисковать драгоценным телом фараона без всякой нужды!

– Но нужда есть! – настаивала Хатшепсут. – Солдаты должны видеть тебя, грозного, в боевом облачении, ты должен вести их за собой, вселять храбрость в их сердца!

– Ты прямо как моя мать, – огрызнулся Тутмос в ответ. – Но я все равно не поеду! Не дальше Асуана, да и то в носилках. Там дождусь возвращения армии, приму полагающиеся мне почести и оглашу судьбу пленников. Но в битву я не пойду!

Она отвернулась от него, исполненная отвращения.

– Тогда поеду я! Народ Египта увидит и узнает, что его царица достойна его!

Он был шокирован.

– Ты с ума сошла! Ты же никогда не видела человеческой крови, не знаешь, что такое опасность. Думаешь, ты сможешь маршировать наравне со всеми, умирать от жажды вместе со всеми, спать на земле, как все?

– А ты? – набросилась она на него. – Во имя бога, Тутмос, у тебя что, совсем гордости нет? Я умею бросать копье и стрелять из лука. Я могу перегнать любого колесничего в армии! Я доверяю своим людям. Они меня не предадут. Они меня любят.

– Тебя все любят, хотя ты и сумасшедшая. Даже я, – проворчал Тутмос.

В раскаянии Хатшепсут положила руку ему на плечо.

– Пойми, я должна поехать, если ты не хочешь, – мягко сказала она. – Мне ничто не грозит. Меня будут окружать самые выносливые воины и меткие стрелки Египта. Поедем вместе, Тутмос! Покажем Египту и людям Куша сияние славы фараонов древности!

Фараон стряхнул ее руку и зашагал прочь.

– Ты сумасшедшая, точно сумасшедшая, – бросил он через плечо.

С пылающими щеками, тяжело дыша, Хатшепсут резко развернулась и зашагала к ожидавшим ее мужчинам.

– Я иду в Нубию вместе с войском, – заявила она.

Не веря своим ушам, они уставились на нее.

Сенмут в тревоге воскликнул:

– Нет, ваше величество, вы не должны! Поле сражения не место для царицы!

Она ответила ему странной улыбкой.

– Я не царица, – сказала она таким ледяным тоном, что у него по спине мурашки побежали. – Я бог, начало всех начал, и не произноси при мне слово «должна», Сенмут. Я хочу ехать. Я сама возглавлю войско фараона. Мой знаменосец будет идти впереди меня; царские храбрецы и Нехези – сзади.

– Тогда позвольте мне говорить по-иному.

Страх за нее сделал его отчаянным. Он видел, как в ее глазах вспыхнул огонек своеволия.

– Если вы погибнете, что станет тогда с Египтом? И кто будет править, пока вы будете сражаться?

– Я не погибну. Я знаю это. Амон защитит меня. А ты, Сенмут, будешь править в мое отсутствие. Юсер-Амон, будешь ему помогать. Я знаю, что ты не создан для войны.