Искушение богини

– Тебе, могучий Амон, залог моей любви и преданности, – сказала она. – Никто и никогда не поклонялся тебе так, как я!

В одной четверти пути к вершине на стене утеса висела терраса; казалось, она держится по волшебству, ничем не поддерживаемая. Прелестный фасад, украшенный рядами колонн, мягко светился, розовый в полуденном свете. Естественные склоны долины обнимали террасу с двух сторон, с третьей она смыкалась со стеной, которую спланировал Бения. Терраса прямоугольной формы нарушила бы гармонию долины; но этот продолговатый овал, казалось, был там всегда, человеческие руки лишь придали ему законченность. Но Хатшепсут знала, что эти стройные колонны скрывают вход в святилища Хатор и Анубиса, высеченные в самом сердце скалы.

Огромная рваная дыра зияла как раз посередине фасада, а вокруг нее, точно слетевшиеся на мед мухи, копошились тысячи людей.

– В этом месте следующая терраса соединится с уже законченной при помощи наклонного спуска, как мы и планировали, – объяснил Сенмут. – Вторая терраса будет располагаться на уровне земли, а третья, под ней, завершит храм. Святилище вашего величества находится внутри, между святилищами богов, но ни одно из них еще не закончено. Не хотите взглянуть поближе?

– Нет, – ответила Хатшепсут. – Я посмотрю отсюда, как обычно. А потом, когда все будет готово, моя нога ступит на эти камни. Ты сотворил чудо, жрец! Многие говорили, что это невозможно, но ты сумел придать моим мечтам зримую форму.

Чувства переполняли ее, как всегда, когда она приходила посмотреть на его работу: бог был повсюду, вокруг и внутри нее самой. Но сегодня ей было нехорошо, тошнило, кружилась голова. Он заметил, как бледность пробивается сквозь ее пустынный загар, и забеспокоился. Вдруг она отвернулась от него, отошла к носилкам и легла, закрыв глаза.

Тревога снедала Сенмута. Неужели она заболела? Неужто пала жертвой какой-нибудь заразы, подхваченной в негостеприимных песках? Он знал, что бесполезно советовать ей лечь в постель и позвать лекаря, но Хапусенебу и Нехези об этом рассказал. На следующий день, когда царица появилась в аудиенц-зале, чуточку бледная, но бодрая и энергичная, как всегда, он почувствовал себя дураком. И все же, помня о ее сестре Неферу, которая умерла от яда, не спускал с Хатшепсут глаз.

Через два месяца после того, как Хатшепсут вернулась из Куша, Нофрет оставила тщетные попытки стянуть края набедренной повязки вокруг царственной талии. Поддавшись мгновенной вспышке раздражения, она даже вскинула руки:

– Ваше величество, простите меня, но все повязки стали вам малы. Наверное, пора заказать другие, побольше.

– Хочешь сказать, пора мне отказаться от привычки запускать руку в коробочку со сластями, – ответила Хатшепсут с улыбкой, однако ей в голову тут же пришла возможность другого объяснения, и она в задумчивости начала ощупывать живот.

– Нофрет, пошли за моим лекарем. Пусть немедленно идет сюда. И не бойся, – добавила она, видя обеспокоенное лицо женщины, – со мной все в порядке, я уверена.

В ожидании Хатшепсут опустилась на край своего ложа, и все дневные заботы тут же вылетели у нее из головы, уступив место ликованию, смешанному с благоговейным трепетом. «Разумеется, это должно было случиться раньше или позже, – говорила она себе. – И почему я сразу об этом не подумала? Я была так занята войной, что и думать забыла о ребенке».

Когда пришел лекарь, она потребовала, чтобы он осмотрел ее, и напряженно лежала, пока он то надавливал в одном месте, то тыкал в другое. Наконец лекарь выпрямился, и она тут же села.

– Ну? Как, по-твоему?

– Утверждать еще рановато, ваше величество…

– Знаю, знаю. Осторожность в вашей профессии первое дело. Но какое-то мнение у тебя есть?

– Полагаю, ваше величество ждет ребенка.

– Ага! Какой же я была слепой и глупой! У Египта будет наследник! – Сияя, она вскочила на ноги. – Нофрет, пойди поищи фараона. Он мог уже вернуться из храма. Скажи ему, что он нужен мне немедленно.

Покидая комнату, Нофрет бросила на нее странный, испуганный взгляд, но Хатшепсут была так занята собой, что ничего не заметила.

– Вашему величеству придется отказаться от сладкого и пить совсем немного вина. Нужно раньше ложиться, как можно больше отдыхать и не увлекаться жареной пищей. Следует также обратить внимание на… – Лекарь ходил за ней по пятам, пока она взволнованно мерила комнату шагами, и что-то бубнил сухим, книжным языком, но она его не слушала. Все помыслы Хатшепсут были обращены внутрь, в глубину ее собственного тела, к его таинственности и красоте, и будущее вдруг представилось ей более драгоценным, чем когда-либо.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Тутмос. Нофрет разыскала его в храме, где он наблюдал за сооружением новых пилонов. Фараон с неохотой оторвался от своего занятия, но выражение лица женщины вызвало в нем такой страх, что он едва ли не бегом пустился за ней. Пока он добрался до дворца Хатшепсут, с непривычной для себя скоростью шагая по прохладным, насквозь продуваемым галереям, которые соединяли ее покои с главным дворцом, то успел раскраснеться и запыхаться.

– Что случилось? – спросил он, заметив присутствие лекаря и с трудом переводя дух.

Хатшепсут подбежала к нему, ее лицо светилось восторгом. Тутмос тяжело опустился в ее креслице и промокнул лоб.

– Судя по всему, ничего серьезного. Ты еще никогда не выглядела здоровее.

Она протянула к нему обе руки, ожидая, что он обнимет ее.

– Тутмос, у Египта будет наследник, и я произведу его на свет!

Он тоже вскочил, заразившись ее жизнерадостностью, и на мгновение прижал ее к груди, но тут же отпустил и сел вновь. На его лице Хатшепсут прочла настороженное выражение, которое не знала, как истолковать.

– Разве ты не рад? – спросила она. – Разве ты никогда не задумывался над тем, будет ли у нас наследник, и разве ты не возрадуешься теперь, когда знаешь, что чужеземному царевичу не сидеть на троне Гора, потому что я готовлюсь преподнести Египту ценнейший из всех даров?

– Все зависит от пола наследника, – проворчал он. – Если будет девочка, то нам все равно придется подыскивать царевича на стороне.

– Да ты, кажется, и не рад совсем! У нас с тобой, конечно, много разногласий, но ты мог хотя бы за страну порадоваться.

– Да радуюсь я, радуюсь! – ответил он торопливо. – Конечно, я радуюсь. Но ты же знаешь, что я прав, Хатшепсут. Если ты не родишь мальчика, то нам придется все начинать сначала.

– А это так трудно, – поддразнила она его. – Нет, Тутмос, ты и вправду меня разочаровываешь.

– Мне очень жаль, – сказал он, ерзая в маленьком кресле, куда едва помещалась его туша. – Все дело в том, что…

– Ну? В чем там у тебя дело? – От ее восторженного настроения не осталось и следа, она стояла перед ним подбоченившись. – И почему с Тутмосидами всегда так трудно?

– Ты и сама одна из них, – ядовито заметил он. – Нет в мире человека, с которым было бы труднее, чем с тобой.

Так знай же, что я уже получил одну такую новость вчера. Асет тоже ждет ребенка.

– А мне-то какое до этого дело? – с неподдельным изумлением спросила она. – Дворец кишит царскими ублюдками! Одним больше, одним меньше – какая разница. Мой ребенок будет полноправным наследником.

Тутмос смущенно поерзал в кресле, уставившись на свои колени.

– Ребенок Асет тоже будет иметь все права. Я решил сделать ее второй женой.

У нее просто челюсть отвисла, а Нофрет с лекарем, вдруг притихнув, уставились на окаменевшую спину своей госпожи. Хатшепсут смотрела на Тутмоса до тех пор, пока тот не заерзал, а потом опустилась на свое ложе, все еще не веря.

– Подожди, я попытаюсь понять, – выдавила она. – Ты хочешь взять в жены эту… эту простую танцовщицу?

– Да, – с вызовом ответил он, по-прежнему не отрывая глаз от своих покрытых белым льном объемистых коленей. – Мне она очень нравится. Она умная, ласковая и знает, как управляться с другими женщинами. С ней я счастлив.

– Интересно, как ты судишь о женском уме? – набросилась она на него. – Что, та, у которой ноги длиннее, и есть самая умная? Да уж наверное так, другого ты не знаешь.

Она мгновенно догадалась, в чем секрет власти Асет. С ней фараон чувствовал себя мужчиной в большей мере, чем с какой-либо другой женщиной, а поскольку она оказалась умнее остальных рабынь, жеманных и пустоголовых, то он был польщен. Тутмос выпрямился, его нижняя губа упрямо выпятилась, лоб прорезали морщины, и Хатшепсут поняла, что сейчас он упрется и тогда его ни за что не сдвинешь с места.

Она даже руки вскинула от беспомощной злости.

– Очень хорошо. Твое право жениться на ком захочешь. Мне просто жаль, что ты не счел нужным выбрать женщину благородную, одну из дочерей Инени, к примеру, или кого-нибудь из красавиц сестер Юсер-Амона. Эта Асет недостойна быть супругой фараона, Тутмос. Она интриганка и мелкая авантюристка, и может статься, ты еще пожалеешь, что привел в свой дворец такую женщину.

– Слушать тебя не хочу! – вдруг взорвался он, демонстрируя отцовский несдержанный нрав. – С каких это пор твоя интуиция стала непогрешимой? Ты тоже делаешь ошибки, как и я, и на этот раз ты не права!

– Я редко ошибаюсь, Тутмос, – сказала она.

И тут Хатшепсут вспомнила загадочные слова своего ка. Они обрушились на нее, точно шлепок влажной, холодной простыни по лицу. «Но как отец он победит тебя». У нее перед глазами встали полные, насмешливые губы золотого мальчика, произнесшего эти слова. Комната вокруг словно растворилась, и Хатшепсут снова оказалась холодной ночью в храме, где из последних сил противостояла богу и странному посетителю. Она поднесла ладонь к глазам, потерла их, чувствуя приближение головной боли.

– Как правитель этой страны, я не могу позволить себе роскошь судить о людях поверхностно или легкомысленно, и я говорю тебе: Асет мелочная интриганка.

– Слова! – оскалился Тутмос, трясясь от ярости, которую жена так часто вызывала в нем, и в то же время осознавая собственное бессилие перед лицом ее хладнокровного спокойствия. – Ты просто ревнуешь. Боишься, что через Асет и ее ребенка я столкну тебя с дороги!

Он выпалил это не подумав, и Хатшепсут от всей души рассмеялась, не хуже его зная, что это невозможно.

– Тогда, – пробормотал Тутмос, – зачем тебе так яростно сопротивляться? Я, можно сказать, люблю ее, и, по крайней мере, она всегда там, где мне надо, когда я ее хочу.

– Знаю, знаю, – ответила Хатшепсут мягче, чувствуя всю бесполезность попыток растолковать ему, что врожденная проницательность, обостренная годами, проведенными у власти, подсказывает ей, что Асет опасна. – Тогда женись на ней, и пусть ребенок, которого она носит в своей утробе, станет царским ребенком. Как ты думаешь, это мальчик? Или девочка?

– Вот бы ты повеселилась, если бы вы обе разродились девочками, – кисло ответил фараон. – Тогда у нас было бы две царевны и ни одного царевича – претендента на трон Гора.

– В таком случае, – ответила она с улыбкой, – моя дочь взошла бы по ступеням трона Гора как единственная законная наследница по женской линии.

– Не говори глупостей! Ни одна женщина не может носить двойной венец.

– Я же носила.

– Это совсем другое дело. Ты была регентом, а не фараоном.

– Давай не будем снова затевать старый спор, – сказала она мягко. – У нас еще будет время поторговаться по поводу престолонаследия.

Тутмос поднялся, прямой, точно кол проглотил.

– Никакой торговли не будет, – ответил он. – Я, как фараон, лично назначу своего преемника.

– При условии, что он женится на чистокровной царевне.

– Разумеется. А теперь мне надо идти. Я рад за нас и за Египет, Хатшепсет.

Спасая то, что еще осталось от его достоинства, фараон пошел к выходу, а Нофрет и лекарь простерлись перед ним ниц. У двери он обернулся, желая сказать что-то еще, но передумал, захлопнул рот, точно капкан, и величаво переступил через порог.

Хатшепсут была так занята своими мыслями, что даже не рассмеялась.

– Простая танцовщица. Подумать только! – пробормотала она. Потом отослала лекаря и легла, а Нофрет положила ей на лоб холодную повязку.

Недели не прошло, а весь город уже знал: во-первых, что у Египта скоро будет наследник, и, во-вторых, что Тутмос готовится взять вторую жену; еще через месяц новость распространилась по всему течению Нила от Дельты до Порогов. Египет вздохнул с облегчением. Тутмос был великим фараоном, а его супруга – могущественной правительницей, страна процветала под их властью; но память о чужеземном владычестве была еще слишком свежа в египтянах, делая отвратительной саму мысль о приходе чужеземного царевича, рождение собственного наследника снимало эту проблему.

Однажды вечером Инени пригласил Сенмута, Сенмена, Хапусенеба, Нехези и других чиновников на праздник – вечеринку на его ладье, где все много пили и веселились. Инени больше чем кто-либо другой радовался новости. Он много лет прожил бок о бок с властью и боялся, как бы Хатшепсут, устав ходить с непокрытой головой, не вспылила и не потребовала назад двойной венец. Но теперь, нося ребенка, она терпеливо будет ждать времени, когда власть перейдет к нему. Похоже, она не сомневалась, что ее дитя будет точной копией Тутмоса I, ни больше ни меньше, и была этим вполне довольна.

Хатшепсут заказала статую Таурт, богини рожениц, и поставила ее в углу своего покоя, возле святилища Амона. Погруженная в свои мысли, она подолгу простаивала перед добродушной, улыбающейся бегемотихой, чьи пухлые ручки были сложены поверх нелепо раздутого живота. Теперь царица чаще ездила в свою долину – ее несли на носилках, а глухой раб-нубиец бежал рядом с ярко-алым опахалом в руках, – где подолгу просиживала, как раньше, глядя на свой храм, словно не могла насытиться гармонией стройных колонн и изящных наклонных переходов. Строительство второй террасы близилось к концу, и уже было понятно, каким образом пока отсутствующий переход будет взлетать к квадратному входу в невидимые святилища, увлекая за собой взгляд. Но подходить ближе Хатшепсут по-прежнему отказывалась. Мягкие полупрозрачные платья, которые она скрепя сердце согласилась носить во время беременности, не скрывали новой полноты ее некогда гибкого стана, и срок родин подходил все ближе.

Полиция донесла, что на севере зашевелились ханебу, готовя новое восстание, и царица тут же начала планировать новую кампанию. На этот раз офицеры категорически воспротивились ее намерению выступить с ними, и она вынуждена была согласиться, что с ее стороны это было бы глупо. Зато царица заявила, что останется в Фивах лишь в том случае, если фараон сам пойдет с войском вместо нее, и Тутмос, бросая косые взгляды на сидевших вокруг стола военачальников, согласился. Хатшепсут была в восторге, представляя себе, как он будет тащиться вперед, жарясь на солнце и трясясь от страха, но еще больше она радовалась за солдат, которые будут счастливы идти в бой под командованием самого фараона. Кампания была незначительная – скорее демонстрация силы, чем реальная необходимость драться, – так что Хатшепсут с легким сердцем проводила его на войну, а сама вернулась к своему креслу под раскидистым сикомором играть в шашки с Нофрет или бросать кости с Сенмутом.

Хапусенеб в качестве военного министра снова пошел с армией, но Нехези она оставила при себе, сама не зная зачем. Его молчаливое присутствие, простая физическая сила, устрашавшая многих, давали ей ощущение безопасности и покоя, и когда он как главный телохранитель стоял за спинкой ее кресла или склонялся, чтобы приложить царскую печать к какому-нибудь документу, она чувствовала себя неуязвимой.

Между ней и Сенмутом словно упал какой-то занавес. Никогда еще она не принадлежала Египту и Тутмосу до такой степени, как сейчас, когда носила ребенка; и он тактично уходил в сторону, хотя это и причиняло ему боль. Они виделись каждый день, во время полуденного отдыха он читал ей или рассказывал истории, которые она просила. Сенмут знал, что его присутствие действует на нее успокаивающе, но отношения между ними установились такие, точно они были братом и сестрой, и ни один не беспокоил другого своими чувствами, высказанными или невысказанными.

Время от времени она посылала своего управляющего к Асет справиться о ее здоровье, а иногда и сама видела, как та прогуливалась на женской половине сада, отделенной от дворцовых аллей высокой стеной с прорезанными в ней окошками. Несмотря на огромный живот, двигалась Асет по-прежнему грациозно, как леопард на охоте. Хатшепсут вслушивалась в ее громкий визгливый смех и, пряча под маской равнодушия тревогу и неприязнь, наблюдала, как Асет командует своими рабами.

Она велела Сенмуту организовать постоянное наблюдение за Асет, и он выполнил ее приказ, зная, что новой царской жене об этом известно и что она нимало не беспокоится. Такое беспечное пренебрежение слежкой тревожило его, но когда он попытался поделиться своим беспокойством с Хатшепсут, та только рассмеялась.

– Пусть красуется, как глупый павлин, – сказала она. – Когда-нибудь на хвост себе наступит.

Но он не был в этом так уверен, да и она тоже, хотя и откинулась, прикрыв глаза, на спинку кресла и приказала ему продолжать читать. Асет была ветрена, но изворотлива и вовсе не глупа. В минуты уныния Сенмут говорил себе, что для бедняги Тутмоса она даже слишком умна.