Ермак Тимофеевич

III

Он не пришел

Приезжий торговый человек из Москвы, оказалось, спешил и уехал от Строганова чуть свет на другое утро. Он с вечера, или, лучше сказать, с поздней ночи, до которой затянулась беседа, простился с гостеприимными хозяевами.

На другой день Семен Иоаникиевич Строганов проснулся довольно поздно, наскоро умылся, оделся и, помолившись Богу, вышел в свою рабочую горницу. Там уже находилась Антиповна, которую он ранее приказал позвать к себе.

Старуха поклонилась в пояс.

– Звать изволили, батюшка Семен Аникич?

– Да, да… Ну что Аксюша? – спросил старик Строганов.

– Слава те Создателю, кажись, совсем поправилась, подобрела и в лице румянец есть… Не сглазить, сухо дерево, завтра пятница…

Антиповна сплюнула.

– Здорова, значит?

– Только на сердце изредка жалуется.

– На сердце… – протяжно произнес Семен Иоаникиевич. – А Ермак ходит?..

– Ходит, кажинный день ходит, свет наш Ермак Тимофеевич, дай Бог ему здоровья, вызволил нашу касаточку, голубку сизую…

– Ну, полно, поехала… – остановил ее старик Строганов. – Довольно, слушай, что я тебе буду наказывать… Ты, как придет к нам ноне этот свет твой Ермак Тимофеевич, прежде нежели пустить его в светлицу, пошли ко мне… Семен-де Аникич просит тебя к нему понаведаться… Поняла?

– Поняла, как не понять… Пришлю, беспременно пришлю…

– Вот и весь мой сказ тебе…

– Слушаю…

И старушка, отвесив поясной поклон, вышла из горницы. Семен Аникич сел было за счеты, но ему, видимо, в этот день не считалось. Он встал и начал ходить взад и вперед по горнице.

«На сердце жалится… – думал он. – Ну эта болезнь не к смерти, сердце девичье отходчиво… С глаз долой и из сердца вон… Да только как быть-то? Отправил бы ее с Максимом в Москву, может, там ей суженый отыщется, кабы не такие страсти там делались, какие порассказал гость-то наш вчерашний».

Гость действительно не пожалел красок при описании того, что совершалось в то время на Москве и в Александровской слободе – у него и тут были лавки с панским товаром. Волосы становились дыбом у слушавших его Семена Иоаникиевича и его племянников. Мыслимо ли было ехать в Москву в такое время?

«Надо удалить Ермака! – неслось далее в голове Строганова. – Но лишиться человека, которому с его людьми он обязан спокойствием и безопасностью? Не согласиться ли отпустить его с людьми за Каменный пояс? Ведь есть у него царева грамота о том, что вправе воевать государевым именем сибирские земли. Ну да погуторим с ним ладком, авось что и надумаем. Он парень хороший, сам поймет, что не пара Аксюше».

В это самое время, легкий на помине, в горницу вошел Ермак Тимофеевич, истово перекрестившись на образа, и поклонился Семену Иоаникиевичу.

– Звал меня?

– Да, да, Ермак Тимофеевич, садись, дело есть до тебя…

– Дело? – повторил вопросительно Ермак Тимофеевич, садясь на лавку.

– Дело, добрый молодец, дело! Уж ты меня прости, старика, коли речь моя тебе не по нраву придется, – сказал Строганов, усевшись на лавку против него.

Ермак побледнел. Он понял, о чем будет эта речь.

– Если ты, Семен Аникич, насчет Ксении Яковлевны, – начал дрожащим от волнения голосом, – так я и сам хотел повиниться перед тобой, да боязно было…

– Тебе боязно?..

– Да, Семен Аникич, всю жизнь свою боязни не испытывал, а тут испытал, потому дело такое, от сердце идет, жизни готов лишиться, коли отнимут у меня ее…

Ермак остановился перевести дух от волнения.

– Да ты подумай, добрый молодец, что говоришь-то! Какой ты жених ей? Ведь и здесь-то живешь с опаскою… Попадись пермскому воеводе, скрутит тебя да на Москву и отправит, а там, чай, знаешь, расправа короткая…

– Чай, я здесь заслужил царю-батюшке, его людишек оберегаючи…

– Ну это, добрый молодец, еще на воде писано, поставится ли в заслугу… И нам может ох как влететь, коль прознает царь, что мы тебя и на земле поселили…

– Точно уж мои грехи такие неумолимые?..

– У Бога, добрый молодец, нет неумолимых грехов, а на земле-то ведь люди…

– Все бы попытаться надо.

– Попытать, отчего не попытать… – вдруг ухватился за это предложение Ермака Семен Иоаникиевич. – Только надо вслед за челобитьем, что пошлем царю, какую ни на есть ему еще послугу оказать…

– Какую же послугу?

– Да по последней царской грамоте можем мы воевать земли сибирские… Не пойдешь ли ты со своими людьми за Каменный пояс, а мы так в челобитьи и пропишем?.. Коли удача будет, наверное царь смилуется.

– Это ты, Семен Аникич, надумал правильно, а коли неудача будет, сложу там свою буйную голову… Туда мне и дорога…

Ермак Тимофеевич хорошо понимал, что Семен Иоаникиевич Строганов решился согласиться на поход за Каменный пояс, против которого был прежде, лишь как на крайнее средство удалить его, Ермака, от племянницы, которая-де его забудет, но, несмотря на это, Ермак Тимофеевич ухватился за эту мысль, которая все-таки оставляла ему надежду.

– Зачем думать о гибели? Может, все и уладится, – поглядев на Ермака, сказал Строганов. Он и сам не верил в благополучный исход челобитья, да и даже при благополучном исходе ему не улыбалась свадьба племянницы с атаманом разбойников.

Купец Строганов хитрил, не догадываясь, что Ермак Тимофеевич хорошо распознал эту хитрость.

– Только если царь меня помилует, а уж я заслужу это, чур назад, Семен Аникич, не пятиться, а веселым пирком да за свадебку.

– А у вас это с Аксиньей уже сговорено? – вместо ответа спросил Строганов.

– Есть тот грех, – тихо ответил Ермак Тимофеевич, – урывками да поладили… Коли хотел начать речь со мной о ней, сам, значит, смекнул, что полонила меня девушка, а я уж как люблю ее, жизни не хватит рассказать любовь эту.

– Вот оно что!

– Так, значит, так, Семен Аникич, все как укажешь я сделаю, из твоей воли не выйду и ты назад не пяться… Сам обещал намедни наградить меня, чем я захочу, только за то, что я вылечил твою племянницу. Вот и требую награды. Отдай ее мне, коли царь помилует меня.

– Да ведь не ведал я тогда, о чем твоя речь была.

– Это все едино.

– Не то разумел я, думал о казне речь идет, – заметил Семен Иоаникиевич.

– Мало ты знал меня, да я и сказал тебе тогда же, что до казны не жаден, – ответил Ермак Тимофеевич.

– Так-то так, да невдомек мне тогда было… Я до вчерашнего дня ничего не подозревал; вчера только Максим надоумил…

– Что же он говорил?

– Он-то, молод он, зелен, говорил, известно, несуразное, – уклончиво отвечал старик Строганов.

Ермак Тимофеевич не настаивал на подробностях – он понял, что брат любимой им девушки на его стороне, и считал это не только добрым предзнаменованием, но и половиной дела. Он озабоченно вздохнул.

– Так как же, Семен Иоаникиевич? – спросил он после небольшой паузы.

– Ин будь по-твоему… Коли помилует царь – твоя Аксюша…

– Благодетель! – вскочил Ермак Тимофеевич и, схватив руку старика, крепко поцеловал ее.

– Что ты! Ошалел? Поп я, что ли, что ты мою руку лижешь!.. Садись, уговор еще есть.

– Уговор? – упавшим голосом повторил Ермак и покорно сел на свое место.

– Да, уговор.

– Какой же?

– До царского решения уж ты ни в светлицу, ни в хоромы ни ногой. А в поход собирайся, когда захочешь. Понадоблюсь я тебе, то знать дашь, к тебе зайду, в твоей избе потолкуем… Согласен?

– Да как же мне не согласиться-то? Твоя здесь воля, а не моя.

– А коли моя, так я ее и высказал. А в поход когда же?

– Да надо молодцов назад моих подождать, что пошли на Вагулия. С половиной-то за Каменный пояс нечего соваться…

– Так-так, ишь ты напасть какая! А когда они вернуться могут?

– Как это сказать, должны бы вскорости, а Бог их ведает…

– Оказия!.. – задумчиво произнес Семен Иоаникиевич.

– Так мне и вовсе в светлицу не ходить? – спросил Ермак Тимофеевич. Голос его дрогнул.

– Нет, уж не ходи. Антиповна сегодня мне сказала, здорова Аксюша, только на сердце жалуется. Ну да это пустое…

– Слушаю, – глухим голосом произнес Ермак Тимофеевич.

– А я, как только ты пойдешь в поход с молодцами, пошлю царю челобитную, – успокоил его Семен Иоаникиевич.

Ермак встал.

– Прощенья просим, – поклонился он.

Встал и Строганов.

– До свидания… Уж ты прости меня, добрый молодец, что боль тебе причинил сердечными речами моими. Сам, чай, понимаешь, одна у меня она, племянница-то…

– В чем же ты виноват передо мною, Семен Аникич? Дело понятное… Я похуже ожидал за мои речи несуразные, – отвечал Ермак Тимофеевич.

– Умные речи приятно и слушать, – заметил Строганов.

Ермак вторично поклонился ему и вышел.

Отойдя подальше от двора, он оглянулся на хоромы строгановские прощальным взглядом. На глазах его блестели слезы. На окна светлицы Ксении Яковлевны он взглянуть не решился.

А между тем молодая Строганова вместе с Домашей неотводно смотрели в окно. Они видели, как Ермак Тимофеевич вышел из избы и направился в усадьбу.

Ксения Яковлевна стала с нетерпением ждать его появления в светлице. Но время шло, а Ермак Тимофеевич не появлялся.

– Куда же это он запропастился? – тревожно спросила девушка Домашу.

– А може, Семен Аникич его задержал, с ним беседует…

– Да, кажись, он эти дни прямо сюда ходил.

– Ходить-то ходил, да день на день не приходится. Может, сегодня позвали его к Семену Аникичу.

– Что-то сердце у меня не на месте…

– С чего бы?

– Чует беду…

– Перестань, какая беда такая!..

– А если он говорить стал с дядюшкой?

– А разве хотел он?..

– Да, баял что-то такое, только, кажись, не собирался так скоро…

– Да и зачем спешить? Не горит под вами…

А Ермак все не шел. Девушки в волнении ходили по комнате, заглянули в рукодельную. Там шла обычная работа и на своем обычном месте сидела Антиповна.

Ксения Яковлевна и Домаша вернулись в горницу и снова подошли к окну.

– Он уходит! Что это значит? – воскликнула Ксения Яковлевна и побледнела.

Ермак действительно приближался к своей избе с низко опущенной головою.

– И не глядит сюда, – голосом, полным отчаяния, тихо сказала девушка.

– И впрямь не стряслось ли чего? – задумчиво произнесла Домаша.

Не успела она это сказать, как Ксения Яковлевна вскрикнула и без чувств упала на пол. В светлице поднялся переполох.

IV

Сила любви

Обморок с Ксенией Яковлевной был очень продолжителен. Сенные девушки раздели ее, уложили в постель, а она все не приходила в себя, несмотря на то что Антиповна опрыскала свою питомицу водой, смочила голову винным уксусом, давала нюхать спирт. Ничего не помогало.

Ксения Яковлевна лежала неподвижно на своей постели без кровинки в лице, и лишь теплота тела да слабое биение сердца указывали, что она жива.

Старуха окончательно растерялась и побежала к Семену Иоаникиевичу.

– Что случилось? – встревоженно спросил тот.

– Обмерла, батюшка, обмерла Ксенюшка.

– С чего же это?

– А Господь ее ведает… Сама не знаю, с чего… Вдруг обмерла и упала, да теперь вот с час поди пластом лежит.

– При тебе это случилось?

– Никак нет, батюшка Семен Аникич, я в рукодельной сидела.

– А Аксюша одна была?

– Нет, с Домашей.

– Опросила ее?

– Опросила…

– Что же она сказывает?

– Да стояли, гыть, у окна. Вдруг как-то вскрикнет, да на пол и упади. Домаша-то не успела и поддержать…

– Вот напасть-то…

– Истинно напасть, батюшка Семен Аникич. Раздели мы ее, в постель уложили, в себя не приходит. Уж чем только я ее не пользовала… Надо бы позвать Ермака Тимофеевича…

– Иди ты с твоим Ермаком Тимофеевичем, – крикнул было в сердцах Семен Иоаникиевич, но вдруг остановился и более мягким тоном произнес: – Сам-ка я пойду посмотрю ее…

Семен Аникич вместе с Антиповной отправился в опочивальню племянницы. В уме его происходила тяжелая борьба. «Ужели придется звать снова Ермака после того, как часа два тому назад он решил запретить ему встречаться с Ксенией. И с чего могла приключиться вдруг такая хворь с нею? Уж не проведала ли о его сговоре с Ермаком? Да и откуда узнать ей? С ним она не виделась… Он не посмел бы пойти в светлицу против его воли…»

Но для полного успокоения он все же спросил у Антиповны:

– Ермак был?

– Не бывал ноне… Пришел было, я его к тебе, батюшка, послала, а потом он не возвращался… Кабы был, може, того и не приключилось…

– Это почему же?

– Увидал бы он, что худо становится девушке, чем ни на есть бы пользовал.

– А-а, – протянул в ответ Семен Иоаникиевич.

Он вошел в светлицу, где застал сенных девушек, сбившихся в кучу и о чем-то оживленно беседовавших шепотом. Увидев Семена Иоаникиевича и Антиповну, они бросились по своим местам и притихли. Хозяин прошел в следующую горницу.

– У какого окна она упала-то? – спросил Строганов.

– Вот у этого, батюшка, Семен Аникич, у этого…

Она указала окно, у которого обыкновенно в последнее время стояла Ксения Яковлевна. Семен Иоаникиевич посмотрел в это окно. Изба Ермака Тимофеевича с петухом на коньке бросилась ему в глаза. Он понял все.

«Она видела, как Ермак шел сюда и как возвращался отсюда. Она догадалась», – промелькнуло в его уме. Он молча пошел в опочивальню.

Ксения Яковлевна продолжала лежать без движения на постели. У ее ног на табурете сидела Домаша, печальная и в слезах. Она встала и низко поклонилась Семену Аникичу. Старик Строганов грузно опустился на табурет и несколько секунд пристально смотрел на лежавшую недвижимо племянницу.

– Пошли, Антиповна, кого ни на есть за Ермаком Тимофеевичем, – сказал он наконец с видимым усилием.

Антиповна вышла с быстротой, не свойственной ее летам. Семен Аникич остался с Домашей у постели больной.

– Чего это с ней? – шепотом спросил он девушку.

– Не ведаю, сама не ведаю…

– Ой ли…

Домаша густо покраснела.

– Выкладывай всю правду лучше, – так же шепотом, с оттенком строгости продолжал Строганов. – Ждала она ноне Ермака?

– Ждала…

– В окно смотрела?

– Смотрела…

– И видела, как он назад пошел?

– Видела.

– В ту минуту с ней и приключилось…

– В ту же минуту…

– Что же сказала?

– Да проговорила только: «Что это значит?» Я сдуру-то молви: «Кажись, и впрямь что стряслось», а она и рухни…

– А ты все знала?

– Да что знать-то?

– Про Ермаковы шашни.

– Никаких шашень я не видала.

– Толкуй там… Я все знаю. Он мне сознался.

– В чем ему сознаваться-то, не ведаю… Что любят они друг друга, так какие же это шашни?

– А тебе что еще надобно?..

Этот разговор был прерван вернувшейся Антиповной.

– Послала?

– Послала, батюшка Семен Аникич, послала… Чай, скоро теперь и прибудет. Дай-то Господи, как бы опять вызволил.

Старушка истово перекрестилась.

В опочивальне наступила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием бесчувственной Ксении Яковлевны.

Время, казалось, тянулось томительно долго. Наконец в соседней горнице послышались торопливые шаги. Антиповна бросилась к двери и отворила ее. В опочивальню вошел Ермак Тимофеевич, бледный, встревоженный. Он как бы не замечал никого, остановился у постели Ксении Яковлевны и с немым ужасом уставился на бесчувственную девушку.

Семен Иоаникиевич встал и приблизился к нему.

– Уж, видно, такая судьба твоя, Ермак Тимофеевич… Вишь, какая беда стряслась, как только удалил тебя… – тихо произнес он.

Ермак обвел его помутившимся взглядом.

– Так и убить недолго! – прошептал он.

– Уж ты, как ни на есть, вызволи…

– Вызволи, батюшка свет наш Ермак Тимофеевич, – с воплем бросилась ему в ноги Антиповна.

Ермак быстро наклонился и поднял старуху.

– Что ты, что ты, Богу кланяйся, а не грязным людям, – сказал он. – Не сумлевайся, постараюся… Только вот что… Уйдите отсюда все, кроме Домны Семеновны, она может остаться… Чистая девушка… Отчитать ее надо, наговором…

Семен Иоаникиевич бросил на Ермака Тимофеевича недоумевающий взгляд, отошел от него и сел на табурет.

Антиповна также не двинулась с места.

Ермак Тимофеевич несколько минут молчал, затем подошел к старику Строганову, наклонился к его уху и сказал властным шепотом:

– Слушай, купец, коли ты позвал меня сюда, так делай, что я приказываю… А не то я уйду, и она умрет, не приходя в себя… Ты будешь ее убийцей, да и моим, потому что я не переживу ее смерти. Нож в сердце и шабаш, других без промаха прирезывал наповал, так себя-то сумею.

Лицо Ермака было страшно. На нем застыло выражение бесповоротной решимости. Семен Иоаникиевич взглянул на Ермака и быстро встал.

– Пойдем, Антиповна… – обратился он к няньке Ксении Яковлевны.

Та послушно последовала за ним. Домаша плотно затворила за ними дверь и отошла в дальний угол опочивальни. Ермак Тимофеевич положил обе руки на плечи лежавшей без чувств девушки, низко наклонился над ней и впился в ее губы горячим поцелуем.

Это произвело почти волшебное действие. На щеках девушки вдруг появился яркий румянец. Она открыла глаза и уже сама протянула ему губы.

– Милый, желанный!

Он поцеловал ее второй раз.

– Легче тебе, касаточка?

– Теперь хорошо! – потянулась она в сладкой истоме.

На висках Ермака Тимофеевича налились кровью жилы, губы дрожали, но он осилил свое волнение.

– Отчего ты ноне не пришел?

– Прознал все Семен Аникич.

– Ты сказал?

– Нет.

– Кто же?

– Максим Яковлевич. Да ты не тревожься, он за нас, – успокоил ее Ермак Тимофеевич.

– А дядя?

– Тот пополам с горем.

– Как так?

– Да так…

И Ермак Тимофеевич в коротких словах передал Ксении Яковлевне свой разговор с Семеном Иоаникиевичем, но не стал пока говорить о намеченном им походе за Каменный пояс. Он понимал, что это известие огорчит и снова резко возбудит едва оправившуюся девушку.

– Значит, и дядя согласен… Слышишь, Домаша?

– Слышу, – откликнулась девушка из глубины опочивальни. – Говорила я, что все уладится…

– Согласен-то он согласен, – заметил Ермак Тимофеевич, – но до получения царского прощения просил не бывать ни ногой не только в твоей светлице, но и в хоромах, да и намедни не пустил меня. Здорова-де она, так нечего зря и ходить. Иди с Богом домой… Я и пошел.

– И не посмотрел даже в нашу сторону, – тоном упрека сказала Ксения Яковлевна.

– Тяжко мне было, моя касаточка!

– Милый, желанный!

Она протянула ему свои руки. Он снова склонился к ней.

Она обняла его руками за шею. Губы их слились в горячем поцелуе.

– Э, да ну вас! Довольно вам миловаться, пора и честь знать, – не выдержала Домаша.

– И впрямь довольно, – дрожащим голосом произнес Ермак Тимофеевич, тихо освобождаясь от объятий Ксении Яковлевны.

– А теперь-то ходить будешь? – спросила тоже дрогнувшим голосом молодая Строганова.

– Теперь, кажись, настою, чтобы ходить, потому что позвал… Не я напрашивался, ну, да и пугнул я его достаточно.

– Пугнул, говоришь?..

И Ермак передал Ксении Яковлевне то, что сказал Семену Иоаникиевичу перед его уходом из опочивальни.

– Кажись, на него это подействовало, – заключил он.

– Он добрый, – задумчиво проговорила Строганова.

– Впустить, что ли? Пора уж, – спросила неожиданно Домаша.

И Ермак и Ксения Яковлевна вздрогнули. Они только сейчас вспомнили, что их свидание с глазу на глаз не бесконечно.

– Впусти, девушка, – сказал Ермак.

Домаша отворила дверь. В опочивальню вошли Семен Иоаникиевич и Антиповна. На их лицах было написано тяжелое сомнение, но, когда они увидели пришедшую в себя Ксению Яковлевну, улыбающуюся, с румянцем на щеках, их лица тотчас озарились счастливой улыбкой.

– Ну и знахарь же ты, свет наш Ермак Тимофеевич! – с умилением воскликнула Антиповна.

– Вот она, сила любви! Как с ней бороться! – прошептал Семен Иоаникиевич Строганов. – Пусть видятся… Только бы здорова была… Надо послать челобитную.

V

Московские страхи

Яков между тем ехал да ехал по дороге в Москву. Путешествие его шло благополучно.

Первое время он думал было последовать совету Ермака Тимофеевича и вернуться, отъехав на несколько сотен верст, с заявлением, что его ограбили лихие люди, но молодое любопытство взяло верх над горечью разлуки с Домашей, и он в конце концов решил пробраться в Москву, поглядеть на этот город хором боярских и царских палат, благо он мог сказать Семену Иоаникиевичу, что лихие люди напали на него под самой Москвой. В его голове созрел для этого особый план.

Он решил в Москве явиться к боярам Обносковым, заявить, что он гонец строгановский, но что лихие люди, напавшие на него под Москвою, отняли у него казну и грамотку, адресованную Степану Ивановичу Обноскову, а что заключалось в этой грамотке ему, гонцу, неведомо. На вопросы бояр Обносковых он рассчитывал найти уклончивые ответы, о многом отзываться незнанием, и достичь того, что бояре дадут ему грамотку к Семену Иоаникиевичу Строганову и казны на обратный путь. Он купит обнов и гостинцев Домаше и, не задерживаясь долго в Москве, поедет в обратный путь.

Таков был его радужный план. Но главная заманчивость этого плана была в том, что он увидит Москву. И по дороге, от многих проезжих и прохожих людей, он слышал о ней самые необычайные рассказы. Все, впрочем, рассказчики сходились на том, что ноне на Москве жить жутко, да и приезжему надо держать ухо востро, иначе попадешь под замок, а оттуда уж и не выйдешь. Особенные ужасы рассказывали об Александровской слободе, хотя удостоверяли, что жизнь там для опричников и полюбившихся им людей не жизнь, а Масленица.