Генералиссимус Суворов
- -
- 100%
- +
Каково же было ее удивление, когда на другой день утром она нашла беседку перенесенной на указанное ею место. По приказанию князя беседка за ночь была перенесена десятком рабочих. Тогда-то первый раз она взглянула на князя Баратова с чувством, несколько большим, нежели чувство благодарности.
Княжна Варвара Ивановна, особенно с тех пор, полюбила эту беседку. Это, быть может, случилось потому, что она напоминала ей, что у ней есть власть – власть женщины, и это льстило ее самолюбию. Не увидать это лето китайской беседки было для нее – это она чувствовала – большим лишением.
Князь с ловкостью опытного ловеласа сумел воспользоваться этим поворотом в его пользу сердца княжны и, продолжая предупреждать ее желания, как летом, так и зимой, достиг того, что княжна Варвара Ивановна если и не полюбила его, то привязалась к нему и скучала без него.
Прав был и Кржижановский. Ореол блестящей партии, окружавшей князя в московском свете, не остался без влияния на княжну Варвару, и мысль, что князь сделает ей предложение, стала улыбаться ей не менее, чем ее отцу, князю Ивану Андреевичу.
Уверенность Владимира Яковлевича оправдалась. Прозоровские со всеми чадами и домочадцами перебрались на лето снова к Баратовым. Московские светские кумушки решили окончательно, что князь Владимир и княжна Варвара – жених и невеста.
Совместная жизнь, несмотря на бдительный надзор Эрнестины Ивановны, давала возможность князю Баратову и княжне Варваре хотя и редко, но уединяться. Не знали они, впрочем, что кроме старой гувернантки за ними наблюдали еще два зорких, горящих ревностью глаза. Эти глаза были глаза Капочки.
Безгранично и, главное, безнадежно влюбленная в князя, молодая девушка первое время как-то свыклась с немым созерцанием своего героя и довольствовалась тем, что глядела на него исподтишка, полными восторженного обожания глазами. Он ей казался каким-то высшим существом, близость к которому невозможна ни для одной женщины.
Не бывая на балах, она не могла наблюдать за отношением своего кумира к княжне Варваре, во время же первого проведенного в Баратове лета князь был очень сдержан.
Только весной 1772 года, когда князь перед отъездом в имение несколько раз был у Прозоровской, Капочка сделала роковое для себя открытие, что он ухаживает за княжной Варварой. Томительно сжалось ее сердце, и горькие слезы выступили на ее всегда задумчивые глазки. Она стала утешать себя, стараясь доказать себе, что она ошиблась, но червь сомнения уже вполз в ее душу, и она невольно стала примечать то, что прежде казалось ей простым и естественным, делая из всего этого свои выводы, и, к несчастью, все более и более убеждалась в горькой, ужасной для себя истине.
Любовь к князю, проснувшаяся ревность еще более усилились – в молодой девушке заговорила страсть. Последняя часто клокочет там, где менее всего ее можно ожидать, – в этих худеньких, хрупких тельцах. По переезде в Баратово Капочка с еще большим рвением стала продолжать свои лихорадочные наблюдения.
Прошло около двух месяцев.
Стоял чудный июльский вечер. В тенистой части парка, прилегающей к пруду, царствовал тот таинственный, перламутровый полумрак, который располагает к неге и мечте. Несколько знакомые с характером Сигизмунда Нарцисовича читатели, быть может, удивятся, что он склонен был к мечтательности. Такие почти несовместимые качества встречаются в человеческой натуре. Быть может, впрочем, что мечтательность эта была простым отдохновением чересчур практического ума и сластолюбивой натуры пана Кржижановского.
Сигизмунд Нарцисович медленно шел по аллее, вдыхая в себя полной грудью напоенную ароматом вечернюю прохладу. Вдруг вдали появилась знакомая ему грациозная фигурка Капочки. При виде ее мысли пана Кржижановского приняли тотчас другое направление.
Уже более двух лет он неотступно ухаживал за «сильфидой-недотрогой», как он называл Капитолину Андреевну, и это самое название уже достаточно указывало на результаты его ухаживаний.
Мы знаем, что молодая девушка была полна благоговения к геройству и добродетелям Сигизмунда Нарцисовича, но это, увы, далеко не удовлетворяло его как ухаживателя.
Он проклинал в душе те самые мнимые доблести, которые, видимо, пробуждали лишь почтительный страх в грациозной Капочке. Ее тоненькая, готовая сломаться от дуновения ветерка талия, крошечные ручки и миниатюрные ножки, ее глазки, всегда подернутые какой-то таинственной дымкой, тонкие черты лица и коралловые губки дразнили испорченное воображение и пробуждали сластолюбивые мечты в Сигизмунде Нарцисовиче.
При виде Капочки все это охватило его, но он знал, по грустному опыту, что при встрече она сделает ему почтительный реверанс, а если он заговорит с ней, то она будет отвечать ему, потупив глазки, с краской на лице и с таким выражением, которое так и говорит, что сделанная им честь, хотя и велика, но избавиться от нее ей все-таки хотелось бы поскорее. При первой возможности Капочка, сделав снова реверанс, убегала – так, по крайней мере, кончались все его с ней заигрывания. Он никак не мог попасть ей в тон – она, видимо, ни за что не решалась свести его с ею же ему созданного пьедестала. Как проклинал пан Кржижановский этот пьедестал.
Предвидя подобную же встречу, он даже не прибавил шагу навстречу шедшей прямо на него молодой девушке. Она между тем шла какой-то быстрой, неровной походкой. Наконец они встретились лицом к лицу.
Капочка, по-видимому, только теперь увидела Сигизмунда Нарцисовича. Последний, со своей стороны, удивленно оглядел ее. Его поразило ее странное состояние. Полные слез глаза были красны, молодая девушка вся дрожала.
– Сигизмунд Нарцисович, это вы, голубчик, это вы?..
Она схватила его за руку и как-то нервно сжала ее. Он остановился, пораженный тоном и смыслом ее слов.
– Капитолина Андреевна, что с вами, что случилось?..
– Ах, вы не знаете… Ведь они… они там!..
Она задыхалась.
– Кто они и где там?
– Князь и княжна… в беседке…
Она показала на видневшуюся на той стороне пруда китайскую беседку.
– Ну так что же?.. – удивленно посмотрел он на нее.
Слезы уже ручьями текли по ее пылающим щекам. Она продолжала нервно сжимать его руку, как-то наваливаясь на него всем корпусом. Видимо, она еле стояла на ногах. Он взял ее за талию, чтобы поддержать.
– Успокойтесь, объясните толком, почему вас так поразило, что брат и сестра в беседке.
– Не сестра, княжна Варвара!.. – как-то вскрикнула Капочка.
– А-а… – протянул Кржижановский. – Но что же тут необыкновенного… они гуляли и зашли отдохнуть.
Он медленно не вел, а, скорее, тащил ее, ища глазами скамейки. Скамеек в этой аллее не было.
В сторону вилась дорожка, оканчивавшаяся входом в круглый павильон с окнами из разноцветных стекол. Он был предназначен для питья кофе и убран в турецком вкусе. Вся меблировка состояла из круглого по стене турецкого дивана и маленьких обитых материей низеньких столиков. Сигизмунд Нарцисович направился туда со своей почти теряющей последние силы спутницей.
– Гуляли… зашли отдохнуть… – злобно прошептала она. – Но они целовались…
– Целовались? А вы почему знаете?
– Я за ними следила… Я давно слежу… – простонала она.
Они достигли павильона. Он почти поднял ее, чтобы ввести на три ступеньки входа, отворил дверь, ввел свою спутницу и, плотно затворив дверь за собою, усадил Капочку на диван и сел рядом. Она утомленно и, видимо, с наслаждением откинулась на спинку дивана.
– Следили… Зачем?..
– Как вы не понимаете… Я люблю его…
– Кого?
– Князя Владимира…
– Жениха княжны Варвары?
– Жениха?!
– Ну, да, жениха, это дело решенное… Оттого-то и Эрнестина Ивановна допускает их быть часто вместе и даже наедине…
– Вот как… – почти вскрикнула Капочка. – Теперь я все поняла…
Глаза ее уже были сухи от слез и горели каким-то зловещим огнем.
– О, как я ненавижу его…
– И я тоже…
– За что?
– За то, что вы любите его.
– Любила.
– Ну, хорошо, за то, что любили его.
– Но вам что до этого?
– Я отвечу вам вашей же фразой: как вы не понимаете, я люблю вас.
– Вы? Меня?
Она остановилась и как-то странно-пристально оглядела его.
– А вы даже этого не заметили, – с горечью сказал он, – вы отдали свое сердце этой ходячей развалине, когда в этой груди бьется сердце, принадлежащее вам одной.
– Сигизмунд… Нарцисович… – сделала она паузу между этими двумя словами.
– И вы избрали меня поверенным вашего романа! Это безжалостно!
Он закрыл лицо руками.
– Но я не знала. Простите, – лепетала она, силясь отнять его руки от лица.
– Или вы будете моею, забудете этого наглумившегося над вашим чувством человека, или же я сегодня размозжу себе голову. Я мог выносить это безответное мучительное чувство, когда я думал, что ваше сердце еще не знает любви, а теперь… Теперь я не могу.
Он глухо зарыдал.
– Но я не люблю его. Я его ненавижу, – шептала Капочка. – Перестаньте. Ведь я не знала, что вы меня любите. Я не смела даже думать об этом. Перестаньте.
Он продолжал рыдать.
– Мне все равно, – вдруг, видимо, с неимоверным усилием выкрикнула она. – Я ваша.
– Моя, ты моя… – отнял он руки от лица и заключил ее в свои объятия.
Она не заметила, что на его глазах не было и следа слез, да и не могла заметить этого. Она была почти в обмороке. Мгновенно задуманная комедия была сыграна.
Для Капочки это было началом драмы.
VIII. Предложение сделано
Капочка пала. Неожиданно, быстро, почти бессознательно отдалась она Сигизмунду Нарцисовичу, о любви которого к ней она до объяснения в турецком павильоне даже не подозревала.
Окруженный ореолом «героя», человека, перед которым преклонялся сам князь Иван Андреевич, Кржижановский представлялся Капитолине Андреевне каким-то высшим существом, предметом поклонения, к которому нельзя было даже питать другого чувства. И вдруг этот человек говорит ей, что любит ее, что не переживет отказа во взаимности, что окончит жизнь самоубийством, если она не забудет князя Владимира.
Капочка, как во сне, припоминала это объяснение в павильоне. Она вспомнила также, какою неизведанной ею доселе злобой наполнилось ее сердце при упоминании имени князя Баратова, с какою ненавистью представила она себе фигуру его, целующегося с княжной Варварой. Ей вдруг пришло на мысль, что если она теперь поцелует Сигизмунда Нарцисовича, то этим отомстит ненавистному ей князю Владимиру, а главное, заглушит ноющую боль оскорбленного самолюбия. Под влиянием этой мысли она и произнесла решившее ее судьбу слово:
– Мне все равно. Я ваша.
«Ваша». Капочка едва сознавала всю страшную суть этого страшного в данном случае слова.
Она поняла его тогда, когда уже было поздно. Пан Кржижановский все еще продолжал покрывать поцелуями ее губы, щеки и шею.
– Оставьте, оставьте, – слабо простонала она.
Он поцеловал ее последний раз долгим поцелуем.
– Милая, дорогая, моя, моя навсегда… ведь моя?
– Твоя, – отвечала она, и что же было еще ответить ей.
– Как люблю тебя и буду любить всю жизнь!
Он проводил ее под руку до самого дома, ввел в широкий коридор, где находилась ее комната, и удалился, только убедившись, что она вошла к себе.
В Баратове Капитолина Андреевна имела отдельную комнатку. Это была уютная, светлая келейка, как прозвала комнату Капочки княжна Варвара, убранная со вкусом и комфортом. Мягкая мебель, пышная кровать, ковер и туалет составляли ее убранство. Шкап для платья был вделан в стену.
В этой-то комнатке и застаем мы Капочку на другой день после рокового для нее вечера, переживающую воспоминания о недавно минувшем. Завеса спала с ее глаз. Она поняла вдруг все, о чем еще вчера едва ли имела даже смутное представление.
Она поняла прежде всего то, что Сигизмунд Нарцисович для нее близкий, родной. Он любит ее… а тот… тот ее не любит, еще ужаснее – он любит другую. Она должна забыть его, она должна любить Сигизмунда. Он, конечно, на ней женится. Он не сказал этого ей вчера. Но это все равно. Он просто забыл сказать, но он женится. Он чрезвычайнейший человек. Герой… Так говорит о нем князь Иван Андреевич.
Все это отрывочными мыслями бродило в голове Капитолины Андреевны.
«Это нехорошо, что я сделала, – продолжала она думать. – Но я не виновата… я ничего не понимала и не начинала. А он? Он тоже не виноват. Он так любил… и давно, а я не замечала. Совсем как князь Владимир не замечал меня».
Князь Баратов против воли вспоминался Капочке. Она гнала самую мысль о нем, а эта мысль тем настойчивее лезла ей в голову.
«Я люблю его, Сигизмунда, моего Сигизмунда, – старалась она себя уверить. – Я люблю его больше князя».
После первого свидания последовали другие. Сначала все это было дико Капитолине Андреевне, потом она свыклась.
Сигизмунд Нарцисович, надо отдать ему справедливость, умел приласкать любимую женщину. Упоение этими ласками заставляло молодую девушку забывать и свое двусмысленное положение, а главное, «его», хотя последнее удавалось ей только временно.
Часто даже во время свидания Капочка невольно начинала разговор о князе. Ей нравилось, что Сигизмунд Нарцисович разделял ее ненависть к этому человеку. Она думала, что это происходит от ревности к прошлому, это не только ее удовлетворяло, но даже льстило ее самолюбию.
– Когда же свадьба? – спросила молодая девушка с деланой улыбкой в одно из таких свиданий.
– Никогда, – мрачно сказал Кржижановский, бывший в этот день в каком-то особенно возбужденном состоянии духа.
– Как? Никогда! – воскликнула Капочка.
В ее сердце шевельнулось минутное чувство надежды. Но разве теперь не все равно ей – будет или не будет свадьба, тотчас подсказал ей внутренний разочаровывающий голос. Ведь теперь она не принадлежит себе. Она – его.
Капитолина Андреевна почти со злобой взглянула на Сигизмунда Нарцисовича. Это было, впрочем, одно мгновение.
– Так, никогда. Он умрет раньше свадьбы.
– Как – умрет?..
– Так, он еле дышит, весь больной, расслабленный.
– Разве?
– Что разве, ужели ты этого не видала и не видишь или, быть может, ты до сих пор влюблена в него?
Он сказал это таким резким тоном, что Капочка испуганно вскинула на него свои глаза.
– Я шучу, шучу. Моя хорошенькая девушка, – привлек он ее к себе.
– Как тебе не стыдно обижать меня подозрениями? Я его ненавижу. Я буду очень рада, если он умрет.
Она почти прошептала последние слова. Она говорила далеко не то, что думала, но ей казалось, что этой фразой она еще более усугубит его раскаяние за нанесенную ей обиду. И она не ошиблась.
– Прости, прости меня, моя прелесть. Я пошутил. Я знаю, что ты меня любишь и больше никого. Но я не могу о нем вспоминать без злобы.
– Почему?
Он ответил не сразу.
– Да потому, что ты любила его.
– Ты ревнуешь к прошлому. Разве это можно?
– Как видишь. Что он сделал мне кроме этого… – сказал Кржижановский.
– О, мой милый, я так счастлива, что ты любишь меня. Что нам за дело, умрет он или не умрет, женится или не женится. Лишь бы ты был около меня, всегда… всегда… Ведь ты тоже не хотел бы со мной расстаться.
– Конечно. Как же иначе… Ведь я люблю тебя.
Она обвила его шею руками и прильнула к его губам горячим поцелуем.
Время шло.
Пролетел июль, август и половина сентября. Погода стала портится, и осень вступила в свои угрюмые права.
Баратовы и Прозоровские переехали в Москву.
Князь Владимир Яковлевич еще не сделал предложения, повергая этим в большое недоумение князя Ивана Андреевича.
«Это что же такое? Неужели же я ошибся? Но по Москве уже ходят упорные толки об этой свадьбе. Дело становится неловким».
Старый князь был один со своими думами о дочери. Он никому не решился бы поверить их, даже Сигизмунду Нарцисовичу, мнения которого он спрашивал по каждому, даже мелочному, хозяйственному вопросу. Ему казалось, что в этих его видах на богача-князя все-таки скрывается корысть, что Кржижановский взглянет на него своими черными глазами, какими, по мнению князя Ивана Андреевича, обладал его друг, и ему, князю, будет совестно.
Сигизмунд Нарцисович, впрочем, вскоре по переезде в город сам начал с ним разговор по этому мучившему его вопросу.
– Что, у князя с княжной Варварой все кончено?
– Что кончено? – испуганно спросил князь.
– Как что… Сделал он предложение?
– Нет, – отвечал старик и даже от волнения заерзал на диване.
Разговор происходил в знакомом нам кабинете князя Прозоровского.
– Странно, – задумчиво произнес Сигизмунд Нарцисович.
– Вы тоже находите, что это странно? – обрадовался старик, найдя в собеседнике сочувствие в мыслях.
– Нахожу, и даже нахожу более чем странным. Ну да это вопрос нескольких дней. Не нынче завтра он его сделает.
– Дай-то Бог, – не удержался князь Прозоровский, чтобы не выразить вслух так долго сдерживаемого им в душе желания.
– Успокойтесь, сделает, – с явной иронией сказал Кржижановский.
Иван Андреевич, занятый своими мыслями, не заметил этой иронии. Сигизмунд Нарцисович оказался пророком, это еще более возвысило его в глазах князя Ивана Андреевича.
В первых числах октября – разговор же князя с Кржижановским происходил в последних числах сентября – Ивану Андреевичу доложили о приезде князя Баратова.
Владимир Яковлевич выбрал время, когда княжна каталась, а Сигизмунд Нарцисович занят был в классной со своими учениками. Князь был один, в своем домашнем халате. Он совершенно растерялся, но как-то почти моментально сказал лакею:
– Проси.
Не успел он удалиться в смежную с кабинетом комнату, чтобы переодеться, как на пороге уже появился князь Баратов. Он был в щегольском визитном костюме.
– Простите, князь, я так запросто, дома, – встретил его старик, старательно запахивая полы старенького халатика.
– Что вы, ваше сиятельство, что за церемония. Я именно и хотел вас застать врасплох и одних.
– В таком случае прошу садиться, – церемонно произнес князь Прозоровский.
Он почти догадался о цели визита князя.
«Ну, поляк что ни скажет, все точка в точку исполнится», – мелькнуло у него в уме.
Он уселся на свой любимый диван, указав князю Владимиру Яковлевичу на кресло.
– Я приехал к вам, князь, – начал последний, – по очень важному для меня делу, от которого зависит мое счастье, скажу больше, моя жизнь.
– Я вас слушаю, я вас готов… – проговорил Иван Андреевич делано официальным тоном.
– От вас, конечно, не ускользнуло то исключительное внимание, почти обожание, которое я в течение последних двух лет осмеливался оказывать вашей дочери.
– Гмм… – промычал старик.
– Я люблю ее, князь. Если я так долго медлил и не заявлял об этом чувстве княжне Варваре, то это происходило лишь потому, что я, как человек не первой молодости, старался убедиться в силе этого чувства, в том, что это не один каприз влюбленного. Я убедился в этом окончательно в это лето, как убедился и в том, что я далеко не противен княжне. Я имею честь просить у вас руки вашей дочери.
Князь Баратов остановился и посмотрел на князя Прозоровского.
Кто видел последнего несколько минут тому назад, не узнал бы его. Он сидел выпрямившись, с серьезным видом и каким-то торжественным выражением лица.
– Благодарю вас за честь, князь, я не неволю свою единственную дочь, а потому спрошу от вашего имени ее согласия. Что же касается меня, то я его вам изъявляю.
– Благодарю вас, князь. Вы делаете меня счастливым.
– Не торопитесь. Подождите, что скажет Варя.
– Я надеюсь и с ее стороны на благоприятный ответ, и поверьте, что я сделаю со своей стороны все, чтобы ваша дочь была счастлива.
– Надеюсь, она стоит этого, – с гордостью произнес Иван Андреевич.
– Когда же вы мне позволите заехать узнать окончательное решение? – спросил князь Баратов.
– Хоть сегодня вечером, если вы уже так нетерпеливы.
– Благодарю вас.
Он встал, простился и уехал.
Князь Иван Андреевич остался один и стал мелкими шагами почти бегать по кабинету. Это у него было всегда признаком необычайного волнения.
Окончив свои занятия с учениками, Сигизмунд Нарцисович, по обыкновению, прошел в кабинет играть с князем в шашки.
– Вы положительно пророк! – встретил его восклицанием Иван Андреевич.
– А что?
– У меня только что был князь Баратов.
– Ну?
– И сделал предложение Варе.
– И вы?..
– Я дал свое согласие, но сказал, что окончательно пусть решит она сама. Он приедет сегодня вечером.
На губах Кржижановского шевельнулась злобная улыбка.
– Я ведь вам на днях, ваше сиятельство, говорил, что этим кончится.
– Вот потому-то я и говорю, что вы пророк. Вы всегда правы.
– Значит, поздравляю!..
– Не знаю, как Варя… – с хитрой улыбкой отвечал Иван Андреевич.
– Полноте… Вам самим смешно, ваше сиятельство. Княжна Варвара Ивановна, конечно, согласится.
– Кажется, и здесь вы окажетесь пророком.
– Непременно.
– Ну, давайте, сразимся, – весело сказал старик князь. Они уселись за шашечный стол.
– Ох, уж и играть с вами. Ох, тяжело, – говорил Кржижановский, расставляя шашки.
– Толкуйте. Опять меня загоняете.
– Вас и загоняешь, ваше сиятельство, своими боками.
– Ха, ха, ха… Бьет, да еще посмеивается.
– Кто кого бьет-то? Вам начинать. Вы вчера последнюю партию взяли.
Князь двинул шашку. Оба углубились в игру и замолчали.
По обыкновению, они играли вплоть до самого обеда.
За обедом князь Иван Андреевич ни словом не обмолвился о посещении князя Баратова, и лишь когда вышли из-за стола, он обратился к дочери, подошедшей поцеловать его руку.
– Варя, зайди ко мне в кабинет.
Та вскинула на него глаза, пораженная тоном, которым была сказана эта фраза, и послушно последовала за отцом. Князь впустил дочь и затворил наглухо двери.
– Садись.
Княжна села, все продолжая с недоумением и даже с каким-то страхом смотреть на отца.
Тот несколько раз прошелся по кабинету и, наконец, остановился перед ней.
– У меня сегодня был князь Владимир Яковлевич Баратов.
Княжна молчала.
– Ты догадываешься о цели его раннего визита? Он приехал именно тогда, когда ты, по обыкновению, катаешься.
– Нет, папа!
– Он приезжал просить твоей руки.
Княжна Варвара Ивановна вся вспыхнула.
– Я со своей стороны дал ему свое согласие, но сказал, что тебя не неволю и окончательное решение зависит от тебя. Конечно, князь – лучшая партия в Москве, но брак без склонности, без любви не может быть счастлив даже среди довольства и роскоши, золота.
Князь замолчал и снова мелким шагом забегал по кабинету. Княжна Варвара Ивановна тоже сидела молча, низко опустив голову.
– Ты любишь князя?.. – остановился перед ней отец.
– Он мне нравится, – подняла на него глаза княжна Варвара.
– Ты предпочитаешь его другим?
– Да, папа!
– Ты согласна быть его женой?
– Как вам угодно.
– Не мне… Я спрашиваю, как тебе угодно. Ведь не я собираюсь за него замуж! – рассердился князь.
– Я согласна, – отвечала княжна.
– Ну, дай я тебя поцелую и будь счастлива.
Князь Иван Андреевич взял дочь за голову и поцеловал в лоб. Княжна поцеловала его руку.
– Князь Владимир приедет сегодня вечером.
– Сегодня? – побледнела княжна.
– Да. Ты, во-первых, принарядись хорошенько и сама лично можешь сказать ему о своем согласии.
Княжна снова покраснела как маков цвет.
– Ступай, деточка, ступай. Князь – хороший человек. Ты будешь счастлива.
Варвара Ивановна вышла.
Вечером приехал князь Владимир Яковлевич.
Княжна приняла его сперва смущенно, затем освоилась с мыслью, что он ее жених, и сама выразила ему свое согласие.
По обычаю того времени князь Иван Андреевич тут же благословил их образом, переходившим из рода в род для этой цели. Князь Владимир Яковлевич был в восторге.
С утра другого же дня на княжну Варвару посыпались подарки жениха в виде букетов и драгоценностей.
Через несколько дней князь Прозоровский дал официальный обед для своих близких знакомых, на котором его дочь и князь Баратов были объявлены женихом и невестой.
IX. Пилюли Патера Флорентия
Прошло около двух месяцев.
В доме князя Ивана Андреевича Прозоровского господствовало необычайное оживление. Привезенные из вотчины девушки шили и готовили приданое невесте. Она сама все время проводила в московских магазинах за выбором материй или же у подруг за обсуждением разных вопросов, касающихся туалета. Часто подруги и знакомые собирались и у них в доме.
На долю Капочки пришлось играть первую роль в качестве наблюдающей за работами. Она была занята с утра до вечера. Лишь когда тушили огни, она урывала время, чтобы пробраться в комнату Сигизмунда Нарцисовича.