- -
- 100%
- +
– Так неужели ни одной невесты? – усмехнулся князь.
– Показывали тут одну, денег всего тридцать тысяч, а урод миллионный.
Перелешин расхохотался.
– А вы хотите красавицу, да и денег, чай, полмиллиона? – улыбнулся Облонский.
– Ну, хоть не красавицу, а чтобы с души не воротило, и не полмиллиона, а хоть тысяч сто.
Половой стал устанавливать на стол заказанные водку и закуску.
Князь замолчал, видимо, что-то обдумывая. Вдруг он лукаво улыбнулся.
– А если бы я для вас принял роль свахи? – вдруг спросил он Перелешина.
«Неужели дочь? Говорят, вторая совсем красавица и к тому же миллионерша, – пронеслось в голове Владимира Геннадиевича. – Чем черт не шутит!»
– Почел бы за величайшую честь! – ответил он вслух.
– Приданого пятьдесят тысяч чистоганом вам на руки…
– Не дочь! – вздохнув, прошептал Перелешин к спросил, но уже громко:
– Хорошенькая?
– А вам что за дело?
– То есть это как же?
– Так, у меня невеста особенная, вы ее никогда в глаза не увидите.
– Я вас не понимаю. Сергей Сергеевич рассмеялся.
– Я шучу, конечно, предлагая это вам, но у меня есть в настоящее время случай дать нажить кому-нибудь пятьдесят тысяч чистоганом и без всяких хлопот. Нет ли у вас на примете такого охотника?
– Надо знать условия, – заметил Владимир Геннадиевич, сделавшись необычайно серьезным.
– Условия чрезвычайно простые: передать другому лицу свои бумаги, с которыми то лицо и вступит в брак с известной особой, а бумаги с подписью о совершении бракосочетания возвратить. Молодой муж подаст прошение о выдаче жене отдельного вида на жительство как в России, так и за границей, передаст его опять же заинтересованному лицу, положит себе в карман пятьдесят тысяч рублей и может идти на все четыре стороны.
– Но зачем же все это?
– Один из способов обладать хорошенькой девушкой.
– Разве нет других?..
– Этот оригинальнее…
Князь замолчал и принялся за завтрак. Перелешин задумался.
– А это лицо, если согласится, будет иметь дело лично с вами? – проговорил он после некоторой паузы.
– Исключительно! – отвечал князь, аппетитно обгладывая ножку рябчика.
Владимир Геннадиевич принялся за салат из омаров.
Несмотря, впрочем, на то, что он был голоден, ему было теперь не до еды. Предложение князя его соблазнило. Настоящее его положение было отчаянное. После того, как Анжель дала ему окончательную отставку и чуть прямо не выгнала от себя, он несколько дней пробыл в Петербурге, тщетно надеясь раздобыться деньгами, но успел лишь призанять у трех своих приятелей полтораста рублей и с этими деньгами укатил в Москву – жениться. Найти невесту с солидным приданым, а следовательно, и кредит перед свадьбой, ему не удалось, – дуры, оказалось, перевелись и в Белокаменной, а деньги, при его привычке к широкой жизни, вышли, пришлось заложить часы, кольца и даже кое-что из платья, но и эта сравнительно небольшая сумма, вырученная за эти вещи, ушла быстро из кармана, и он остался, что называется, на бобах. Минут за пять до встречи с Облонским, уныло бродя по залам ресторана, он лелеял скромную, но сладкую мечту перехватить у кого-нибудь хоть сотняжку рублей, и вдруг теперь ему предлагают целый капитал – пятьдесят тысяч.
Он чуть не подавился омаром, мысленно произнося эту цифру.
Положим, эти деньги дают ему за его имя, которое он должен предоставить Бог весть кому. «Несомненно будущей любовнице князя, – продолжал соображать проницательный Перелешин, – которую он, когда она ему прискучит, как ранее этого многих других, наградив по-княжески, бросит в вихрь петербургского полусвета, предоставив желающим».
Его фамилия будет, таким образом, опозорена.
Эта мысль испугала его.
«Но пятьдесят тысяч – ведь это куш», – промелькнуло снова в его уме.
Что такое фамилия? Разве не может быть однофамильцев? Он собственными глазами видел в Москве вывеску портного Перелешина. Кто будет знать, что именно он муж этой кокотки? Они с будущей женой не увидят друг друга в глаза, – мысленно стал приводить он себе доводы в пользу подобной аферы. Наконец, кто знает, если ей повезет как Анжель, он может всегда потребовать от нее крупную сумму в виде отступного, под угрозой предъявления на нее прав мужа, и она не откажет, да и не посмеет отказать ему.
Сам князь Сергей Сергеевич как его сообщник будет отчасти в его руках. От него тоже будет чем поживиться! Куш теперь в перспективе – соблазн был слишком велик.
Князь по временам искоса поглядывал на Владимира Геннадиевича, как бы угадывая течение его мыслей.
– Для вас, ваше сиятельство, я готов, пожалуй, предложить свои услуги, – проговорил наконец Перелешин.
– Для меня? – вопросительно поглядел на него Облонский. – То есть не лично для меня, но так как я хлопочу, то, пожалуй, и для меня.
Владимир Геннадиевич едва заметно улыбнулся.
– Я забыл, между прочим, одно существенное условие, – заметил князь.
– Какое?
– Безусловное уважение к тайне, без всякой малейшей попытки стараться разузнать более того, во что вас сочтут нужным посвятить…
– Понимаю.
– Значит, согласны?
– Согласен! – с некоторым усилием произнес Перелешин.
– Очень рад! – подал ему руку Облонский. – Мне все-таки приятно иметь дело со своим человеком.
Сергей Сергеевич подчеркнул притяжательное местомимение.
Польщенный этим, Владимир Геннадиевич крепко пожал его руку.
Лакей явился с входившей в меню заказанного завтрака бутылкой шампанского. Князь и Перелешин запили сделку искрометным вином.
Оба, однако, надо сказать правду, почувствовали на душе какую-то неловкость.
Князь стал расплачиваться.
– Сегодня в первом часу ночи я вас жду здесь же! – сказал он Владимиру Геннадиевичу. – Время не терпит, надо спешить, принесите все ваши бумаги.
– А вы деньги?
– Нет, деньги вы получите тогда, когда передадите мне отдельный вид на жительство вашей жене сроком на пять лет, и непременно по всей России и за границей, а также заграничный паспорт. В деньгах задержки не будет; вы мне, надеюсь, верите?
– Не в этом дело, но я… в настоящую минуту… в затруднительном положении… – сквозь зубы проговорил Перелешин.
– Вот триста рублей, это не в счет, надеюсь, хватит, все дело мы оборудуем в несколько дней.
Облонский протянул ему, три радужных. Владимир Геннадиевич небрежно сунул их в карман.
– Так до ужина? – Встал из-за стола и протянул он руку уже вставшему князю.
– До ужина!
Они направились к выходу, мимо почтительно раскланивавшихся половых.
XI. Ирена успокоилась
Веселый и довольный мелькнувшим в его голове при разговоре с Перелешиным и наполовину уже осуществленным планом, сел князь Сергей Сергеевич в карету и приказал кучеру ехать домой.
Мысли Облонского приняли более спокойное направление, так что, несмотря на то, что карета через несколько минут уже остановилась у подъезда гостиницы, где находилась Ирена, программа предстоящей беседы с ней уже сложилась в голове князя.
Метрического свидетельства он решил ей не показвать. Пройдя сперва в свой номер, он застал там Степана.
Это было очень кстати.
Во-первых, князь решил тотчас же поручить ему приведение в быстрое исполнение второй части придуманного им плана, а во-вторых, его мучила мысль, не позабыл ли верный слуга настроить подкупленную им женщину уверить Рену, как бы со слов ее няни Ядвиги, что Анжелика Сигизмундовна в настоящее время так занята делами, что едва ли ей удастся приехать в Москву, но что она будто бы рассчитывает встретиться с князем и со своей дочерью за границей.
Об этом-то обстоятельстве и задал Сергей Сергеевич первый вопрос своему камердинеру.
Тот дал утвердительный ответ, доказавший, что была не забыта ни одна йота приказаний своего барина.
– Это хорошо! – заметил князь и перешел к отдаче приказаний по осуществлению задуманного им нового плана.
Степан почтительно и внимательно выслушал Сергея Сергеевича и не сразу выговорил свое стереотипное «слушаю-с» – единственный ответ, до сих пор слышанный Облонским от своего неизменного наперсника, «человека на все руки», на все отдаваемые ему приказания.
Видимо, важность поручения заставила задуматься даже оборотистого камердинера.
Несколько минут длилось молчание. Князь сидел диване и щелкал ногтями, что у него служило признаком нетерпения.
Погруженный в размышление, Степан стоял перед ним.
– Это можно-с, ваше сиятельство, – наконец проговорил он. – Есть у меня здесь один человек, он служит в духовной консистории и все эти порядки знает. Я ему только скажу, конечно, что бумаги невесты и жениха в порядке, но необходимо повенчать без огласки в несколько дней…
– Послезавтра, – нетерпеливо вставил Облонский.
– Слушаю-с!
– Свидетели при браке могут быть он да двое из его товарищей. Ни он, ни они никогда и в глаза не видали ни ваше сиятельство, ни Владимира Геннадиевича.
– Это отлично! – воскликнул Сергей Сергеевич. – Да ты-то откуда его знаешь? Согласится ли он на это?
В голосе князя появились ноты беспокойства.
– Не извольте сомневаться, он маленький чиновник, жалованье получает грошовое, доходишки по его месту тоже не Бог весть какие, и притом он мне свой человек – родственник.
– Родственник? – вопросительно поглядел на Степана Облонский.
– Так точно-с, ваше сиятельство, он женат на моей сестре, – не без оттенка гордости проговорил камердинер.
– Так действуй и денег не жалей! – радостно воскликнул князь, вставая.
– Слушаю-с! – отвечал Степан и удалился.
Облонский остался один и стал задумчиво ходить по комнате.
Составленный им так быстро план, при всестороннем его рассмотрении, казался ему весьма удачным. Добиться от Ирены той «не бессознательной взаимности», без которой он чувствовал, что не будет в состоянии обладать ею, и без которой, наконец, обладание этим чистым, наивным существом, если бы оно было возможным, представлялось ему не только лишенным всякой прелести и наслаждения, но просто омерзительным, можно было только исподволь, в продолжение более или менее долгого времени. В России, не рискуя оглаской, ежедневно возможным скандалом со стороны ее матери, женщины, прошедшей тюрьму и, видимо, способной на все, оставаться долго было нельзя.
Князь вспомнил метрическое свидетельство Ирены, лежавшее у него в кармане.
Увезти молодую девушку за границу без паспорта было также затруднительно, почти невозможно.
Жениться ему самому, ему – князю Облонскому – на незаконной дочери кокотки, родившейся в остроге!
Князь презрительно повел плечами. Он ни на секунду не мог остановиться на этой мысли.
Придуманный же им способ давал возможность получения заграничного паспорта Ирене Владимировне Перелешиной по просьбе ее мужа. Для Сергея Сергеевича, имевшего в Москве сильные связи, это было делом нескольких часов.
Кроме этого, Рена, вступив, по ее мнению, в брак с ним, Облонским, сделается тотчас же покорной женой и не испугается, как вчера, его ласк.
При воспоминании об инциденте, случившемся накануне, вся кровь бросилась в голову князя, он нахмурил брови, и лишь надежда на скорое исполнение его страстного каприза вновь озарила его лицо довольной улыбкой.
«Она будет моей, будет сознательно, а после можно будет даже покаяться ей во всем, – она простит, ведь она же женщина! Когда же надоест, обеспечить ее и ввести в тот же полусвет, где ныне царит ее мать. Она будет ее достойной преемницей в годы полного развития женской красоты».
Этой «чудной» мыслью заключил князь Облонский свои сладкие думы.
Пройдя в отделение Ирены, он застал ее всю в слезах.
– Что с тобою, моя ненаглядная? – спросил князь, целуя ее руку и садясь с нею рядом на диване.
Молодая девушка порывисто, прерывая свою речь всхлипыванием, рассказала ему, что Марфуша, посланная от няни Ядвиги, сообщила ей между прочим, что ее мать, может быть, и не приедет в Москву совсем, а проедет прямо за границу, где и встретится с ними.
– Когда же я увижу ее, когда увижу? – зарыдала Рена.
– Я не понимаю, о чем ты плачешь, – начал князь.
– Я и сама измучилась, ваше сиятельство, уговаривая Ирену Владимировну, они было утешились, занялись завтраком и потом конфетами, а тут, незадолго перед приходом вашего сиятельства, опять плакать принялись, – вставила бывшая в комнате Феня.
Облонский молча, но выразительно посмотрел на нее. Феня быстро догадалась и вышла.
– Повторяю, – начал снова он, – я не понимаю, о чем ты плачешь? Разве прежде ты так часто видела свою мать?
– Нет! – сквозь слезы ответила Ирена.
– То-то и есть. Если когда ты была одна с няней, когда около тебя не было человека, который на днях будет твоим мужем, она вследствие своих дел, для твоей же пользы, не виделась с тобой по нескольку месяцев, то теперь, когда она знает, что около тебя я, ей менее всего нужно о тебе беспокоиться… Ведь ты сама знаешь, какие у нее запутанные дела.
– Да, – прошептала Ирена.
– Эти-то дела, как передала мне г-жа Дюгамель, у которой я был сегодня и которая передала мне, по поручению твоей матери, твои бумаги, мешают Анжелике Сигизмундовне приехать на нашу свадьбу, которая будет послезавтра…
– Свадьбу… послезавтра… без мамы… – уставилась на него она, перестав плакать.
– Да, послезавтра… это также воля твоей матери, чтобы мы обвенчались скорее и без огласки. Выход твой в замужество за меня, человека с громким именем и очень богатого, может вредно отразиться на близком окончании ее дел. Приезд же на твою свадьбу породит непременно толки и совершенно нежелательную и несвоевременную огласку нашего брака. Поверь мне, что Анжелика Сигизмундовна знает, что она делает, а делает она только то, что клонится к твоей пользе, – докторальным тоном закончил князь.
– Мне это самое всегда говорила и няня… – чуть слышно пролепетала она.
– Конечно, я не хочу вести тебя со мной под венец насильно, если ты раздумала и не хочешь, то напиши своей матери – она приедет за тобой сюда или пришлет твою няньку…
– Нет, нет, как не хочу, я хочу, хочу!.. – она стремительно обвила руками его шею и поцеловала в губы.
Он едва удержался, чтобы снова не сжать ее в своих объятиях.
– В таком случае напиши своей матери, что князь и княгиня Облонские будут ожидать ее в Венеции.
– Ах, это там, где вместо улиц все каналы! – уже совсем радостно воскликнула Ирена.
– Да, – улыбнулся он.
– Я могу написать сейчас?
– Успеешь после обеда. Письмо отдашь мне. Я сделаю на нем приписку Анжелике Сигизмундовне и завтра утром отправлю на почту.
– Я напишу длинное-предлинное письмо! – заметила уже совершенно успокоенная Рена, тщательно вытирая еще влажные от слез глаза.
– Напиши, дорогая моя, а я почитаю. Я хочу судить о твоих литературных способностях, – с улыбкой сказал Сергей Сергеевич, нежно гладя ее по голове.
– Я всегда получала в пансионе отличные отметки за сочинения, – похвасталась она.
– Еще бы, ты у меня умница – m-me Дюгамель тобой не нахвалится.
Ирена вся вспыхнула от удовольствия.
– Я в каком платье буду венчаться? – вдруг спросила она.
– В каком хочешь из тех, которые у тебя есть, так как свадьба будет, опять же по желанию твоей матери, совершенно секретная, а на другой или третий день после нее мы поедем за границу, и ты сделаешь себе туалеты в Париже.
Заказ подвенечного платья мог породить нежелательные для князя толки в гостинице.
Ирена на минуту снова затуманилась.
Ее огорчило, что сон, в котором она видела себя в белом подвенечном платье, не совсем сбывается. Даже перспектива парижских туалетов не сразу ее утешила.
Он заметил это и заговорил о предстоящих удовольствиях заграничной жизни, о театрах, концертах и балах.
Тучка снова пронеслась мимо.
Незаметно пролетел остаток дня и вечер.
В двенадцать часов, пожелав Рене покойной ночи, князь поехал в ресторан «Эрмитаж».
Там уже дожидался его Перелешин, привезший с собой свои бумаги.
Они сели ужинать.
XII. Свадьба
На другой день князь Облонский проспал до часу дня, так как накануне, на радостном заключении с Перелешиным окончательной сделки и получении от него бумаг, не ограничился угощением его роскошным ужином в «Эрмитаже», а повез еще в лучший московский загородный ресторан «Стрельну», находящийся в Петровском парке, откуда они возвратились в пятом часу утра, выпив изрядное количество бутылок шампанского. Надо, впрочем, заметить, что на эту поездку напросился сам Владимир Геннадиевич, Сергею Сергеевичу неловко было отказать своему сообщнику на первых порах.
Надев туфли и накинув на себя халат, князь отпер номер и позвонил.
Явился Степан.
– Ну что, как дела? – спросил Облонский.
– Все готово-с, ваше сиятельство! – невозмутимо отвечал камердинер.
– Как все? – радостно воскликнул князь, садясь в кресло.
– Пожалуйте-с бумаги. Венчаться можно хоть сегодня после вечерни.
Степан обстоятельно объяснил, что с помощью мужа своей сестры он нашел священника, который соглашается обвенчать без огласки и без согласия родителей невесты, лишь бы все бумаги были в порядке. Свидетелями при браке будут брат его сестры и два его товарища, которым он, Степан, и выдал по сто рублей на приличную экипировку.
– Только церковь-то, ваше сиятельство, не в Москве, а верстах в девяти – сельская.
Степан назвал подмосковное известное село.
– Тем лучше, тем лучше, – заметил довольным тоном Сергей Сергеевич. – Молодец, благодарю, очень благодарю.
Степан стоял весь сияющий.
– Поезжай же скорее и отвези бумаги священнику, заплати ему все что следует, да лучше всего найми прямо четырехместную карету и кати вместе со свидетелями, а мы будем к пяти часам, чтобы все было готово.
Князь подал ему бумаги Перелешина, метрическое свидетельство Ирены и пачку радужных.
– Слушаю-с, ваше сиятельство! – отвечал камердинер и направился было к выходу.
– Да ты смотри, – остановил его Облонский, – не вздумай мне там при них бухнуть «ваше сиятельство», помни – я на все это время твой знакомый и даже подам тебе руку.
– Помилуйте, ваше сиятельство, разве я дела не понимаю, такого фон-барона разыграю перед этими чернильными душами, что даже ваше сиятельство хохотать будете.
Князь улыбнулся.
– Ну, хорошо, ступай, да пошли мне лакея, он мне поможет одеться.
Степан ушел.
Совершив с помощью явившегося лакея свой туалет, Сергей Сергеевич отправился к Ирене.
– Ты отправил письмо маме? – был первый вопрос с ее стороны после взаимных приветствий.
– Отправил прямо на железную дорогу, оно пойдет в три часа с почтовым, а она его получит завтра утром, когда мы будем уже обвенчаны, я даже приписал ей об этом.
Ирена вопросительно уставилась на него.
– Как обвенчаны? Когда же мы венчаемся?
– Сегодня, в пять часов вечера, но прошу тебя, именем твоей матери, ни теперь, ни после свадьбы, пока мы в Москве, никому не болтать об этом. Помни, что огласка нашей свадьбы может сильно повредить делам Анжелики Сигизмундовны.
– Конечно, конечно, не буду, да и кому мне говорить, разве Фене.
– И ей не надо – она тоже может пойти звонить об этом по Москве после нашего отъезда. Понимаешь?
– Понимаю, понимаю! Так мамочка завтра утром будет знать уже о том, что я сделалась княгиней Облонской? – с довольной, даже гордой улыбкой спросила она.
– Говорю же тебе, что я об этом приписал ей в твоем письме, а его она получит завтра в это время.
– Вот это хорошо, этому я очень рада! – захлопала в ладоши девушка.
– А после свадьбы мы долго еще пробудем здесь? – быстро добавила она.
– Два или три дня.
– Но уже будем жить вместе? – вырвался у нее вопрос.
Она опустила глаза и вся вспыхнула. В эту минуту она была так дивно хороша, что князь невольно на нее залюбовался.
– Конечно, – ответил он, улыбаясь, – как же иначе могут жить муж с женой.
– Да, мне говорила об этом Феня! – задумчиво, как оы про себя, сказала она.
– О чем это?
– О том, как живут мужья с женами.
Сергей Сергеевич расхохотался.
Щеки Рены покрылись еще более ярким румянцем.
– Однако пойдем завтракать, а потом тебе все-таки надобно переодеться, – заметил Облонский.
В четыре часа они сели в карету и отправились в указанное Степаном село. Там все уже готово было. Священник и свидетели со Степаном во главе ждали в церкви.
Князь церемонно пожал руку Степану и был представлен свидетелям и священнику под именем Владимира Геннадиевича Перелешина.
Обряд венчания начался.
Взволнованная Рена не только не узнала Степана, которого видела только раз, когда садилась в дорожную карету у опушки Облонского леса, но даже не заметила, что старичок священник упоминал все время имя Владимир, а не Сергей, как звали князя Облонского – избранника ее матери. Тем менее могла она обратить внимание на то, что Сергей Сергеевич хотя несколько измененным, но четким почерком расписался в церковных книгах: отставной гвардии корнет Владимир Геннадиевич Перелешин.
– Поцелуйтесь! – обратился священник к молодым по окончании венчания.
Зардевшаяся как маков цвет Ирена смущенно дотронулась своими розовенькими губками до выхоленных усов князя.
Из церкви они отправились в скромный домик священника, где были приготовлены фрукты и шампанское, которым Степан, свидетели и семья служителя алтаря, состоящая из его жены и двух взрослых дочерей, поздравили молодых.
Священник тем временем сделал подписи на документах и возвратил их Сергею Сергеевичу. Все разместились по-прежнему в двух каретах. Князь и Ирена в восьмом часу вечера были уже в гостинице.
Ирена, с разрешения мужа, тотчас же уселась писать своей матери.
На следующий же день, утром, князь Облонский поехал к Перелешину и передал ему его документы с надписью о том, что предъявитель их повенчан первым браком с девицею Иреной Владимировной Вацлавской.
– Вацлавской! – прочел Владимир. Геннадиевич.
«Какое странное совпадение!» – добавил он про себя.
Князь заметил произведенное на него этой фамилией впечатление, но не сказал ни слова.
Они вместе поехали в надлежащие учреждения и Перелешин, при помощи князя, без труда добился в тот же день выдачи своей жене отдельного вида и заграничного паспорта.
Заграничный паспорт Сергея Сергеевича давно уже лежал в его кармане. При передаче полученных бумаг Владимир Геннадиевич получил от князя пятьдесят тысяч рублей разными процентными бумагами, взятыми последним в тот же день из купеческого банка.
Расчет происходил за поздним обедом в том же ресторане «Эрмитаж».
Княгиня Ирена Владимировна Облонская, каковою, по крайней мере, считала себя Ирена, предупрежденная своим мужем, что его могут задержать дела, обедала в гостинице одна.
Она старалась всеми силами, хотя бы сама перед собой, казаться веселой и довольной, но сердце ее почему-то было полно безотчетной грусти, то и дело замирая, как бы в предчувствии неминуемой беды.
Не утешало ее даже и то, что Феня, заметившая со вчерашнего дня перемену отношений между ней и князем, лукаво стала звать ее «вашим сиятельством».
Через несколько дней, во время которых князь устроил все свои дела, отдал приказание оставшемуся при московском доме князя Степану, написал письма дочерям, «молодые» уехали за границу по Смоленско-Брестской железной дороге на Брест и Варшаву.
XIII. В отсутствие князя
Прошло около полугода. Был декабрьский морозный вечер. Холод при сильном ветре особенно давал себя чувствовать на окраинах Петербурга, где помещались заводы. Знакомый нам Виктор Аркадьевич Бобров занимал не последнее место в администрации одного из петербургских заводов, расположенных на окраине города.
Он жил в прекрасной казенной квартире, получал при этом весьма солидное, вполне обеспечивавшее его содержание и, кроме того, был на лучшем счету у своего начальства, отдававшего этим ему лишь справедливую дань за честное, добросовестное и энергичное отношение к порученному ему делу.
Такое положение еще совсем молодого человека могло бы считаться блестящим, если бы он добивался руки молодой девушки из промышленного, финансового или вообще среднего круга общества. Но для того, чтобы сделаться мужем княжны Юлии Облонской, это не имело ровно никакого значения.
Между тем, страсть молодых людей только укреплялась, она мало-помалу привела их к мысли, что препятствие, упомянутое графиней Ратицыной, важность которого в первую минуту они сами отлично поняли, не было на самом деле таким серьезным, как казалось.
Княжна Юлия, находившая любимого ею человека таким прекрасным, таким совершенным, разве могла допустить, чтобы он казался иным в глазах других.
Что же касается Виктора Аркадьевича, то, видя себя предметом внимания и всеобщего уважения, будучи с особенной любезностью принимаем в богатых и почтенных семействах, где были взрослые дочери, на руку которых он был, видимо, желательным претендентом, он поневоле стал страдать некоторою дозою самомнения и часто говорил себе, что князь Облонский не мог считать его недостойным дать свое имя его дочери.