- -
- 100%
- +
– Кто плачет? – спросила она.
– Я.
– Кто вы?
– Твоя мать!
– Моя мать! – повторила она с удивлением. – Ах, да, моя мать… это правда.
Громкие рыдания вырвались из груди молодого погибшего существа.
Доктор не произносил ни слова.
Карета остановилась.
Послышался скрип ворот, и экипаж въехал на двор, в глубине которого находился дом-особняк.
В окнах замелькали огни.
Петр Николаевич взял снова на руки Ирену и внес ее через отворенные настежь парадные двери в комнаты, где их встретила старая женщина.
– Ядвига, – воскликнула следовавшая за Звездичем Анжель, – я привезла ее к тебе обратно!
XX. Настороже
Петербургская сторона, являясь одной из окраин Петербурга, носит на себе совершенно отличный от более или менее центральных частей невской столицы характер.
Первое впечатление, производимое ею на новичка, случайно забредшего в ее по большей части узкие и кривые улицы и в переулки, состоящие из неказистых деревянных двухэтажных, а часто и одноэтажных домиков, построенных в большинстве случаев в глубине дворов, обнесенных решетчатыми или сплошными заборами, – это впечатление захолустного провинциального городка.
Плохо вымощенные мостовые и деревянные мостки вместо тротуаров довершают сходство, и только проходящие по некоторым из улиц «конки» своим грохотом и звоном напоминают, что вы находитесь в городе, служащем центром русской цивилизации.
На улицах, особенно в зимние вечера, совершенно пустынно: изредка встретится запоздалый прохожий или подгулявший мастеровой, извозчиков почти совершенно не видно.
Летом еще наступает относительное оживление этого столичного пригорода, ввиду соседства с излюбленными петербуржцами дачными местностями – пресловутыми «островами».
На чуть ли не самой пустынной улице этой захолустной части столицы, носящей название «Зелениной», ведущей к Крестовскому мосту, скрывалась уже в продолжение нескольких месяцев бывшая звезда петербургского полусвета, красавица Анжель, или Анжелика Сигизмундовна Вацлавская.
Отсюда-то и подстерегала она, как выразилась сама, князя Сергея Сергеевича Облонского.
Убедившись, как мы уже знаем, из произведенного ею самою негласного дознания во время пребывания на ферме близ села Покровского, на роковой для нее ферме, что ее дочь похитил не кто другой, как князь, отдав приказание Ядвиге продать как можно скорее ферму, она через некоторое время устроила так, что отъезд ее за границу стал для всех, знающих ее, несомненен.
Между тем этою «границею» была для нее река Нева.
Послушная воле своей бывшей воспитанницы, Ядвига Залесская быстро, хотя скрепя сердце и весьма убыточно, совершила продажу фермы и прибыла в Петербург. Анжелика Сигизмундовна купила на ее имя по Зелениной улице двухэтажный дом, сравнительно лучший и удобнейший в этой местности.
Новая хозяйка, действуя по заранее намеченной программе своей благодетельницы, под предлогом капитального ремонта квартир, выселила всех жильцов. Верх дома был заколочен наглухо, а нижний этаж, состоявший из двух квартир, соединен был в одну, отделан заново и меблирован, хотя и скромно, но с комфортом.
Когда все было готово, Анжелика Сигизмундовна назначила аукцион обстановки своей квартиры на Большой Морской и затем исчезла с горизонта петербургского полусвета.
Немногочисленный штат прислуги был набран из совершенно новых лиц.
Она терпеливо стала ждать возвращения в Петербург ненавистного ей князя Облонского, соблазнителя ее дочери, и, как мы видели, дождалась.
Удалившись от центра столицы, преследуя мысль, чтобы все ее забыли или же считали далеко от Петербурга, она, естественно, не могла не только поддерживать знакомство в том кругу, в котором она вращалась, но даже должна была избегать показываться на людных улицах, а потому первою ее заботою было завести агентов, которые бы дали ей тотчас же знать с прибытии на берега Невы князя, так как без них весть о его прибытии в Северную Пальмиру могла бы целые годы не дойти до Зелениной улицы.
Мы знаем, что еще до ее исчезновения она посылала за Владимиром Геннадиевичем Перелешиным, не его не оказалось в Петербурге.
Совершенно случайно, в разговоре с одним из знакомых, она получила сведения, что Перелешина видели в Москве в обществе князя.
Это одно уже тотчас же заставило ее бросить мысль пользоваться в данном деле его услугами.
Владимир Геннадиевич был, таким образом, прав, говоря доктору Звездичу и Виктору Аркадьевичу Боброву, что он знает об исчезновении Анжель не более чем другие.
Он, вместе с этими другими, считал ее уехавшей за границу.
Вопрос об агентуре, в силу этого, даже и попере езде Анжелики Сигизмундовны в дом Залесской оставался открытым.
Мать-мстительница усиленно ломала над ним голову.
Ее выручил случай.
Никому не известная Ядвига Залесская беспрепятственно разъезжала по всему Петербургу по разным хозяйственным надобностям и, возвратясь однажды после одной из таких поездок, сообщила Анжелике Сигизмундовне, что познакомилась с одной из своих соотечественниц, служащей в горничных у Доротеи Карловны Вахер, на Фурштадтской улице.
– У Доры? Да это прямо перст Божий! – воскликнула Анжель.
Ядвига глядела на нее недоумевающим взором.
– Ради Бога, постарайся с ней сблизиться и пригласи ее к себе, – продолжала Анжель.
– А она мне, признаться, не особенно по нраву пришлась. Вертлява очень! – возразила старуха.
– Она нам нужна, необходима! Понимаешь, необходима! – задыхающимся голосом вскрикнула Анжель.
– Если необходима, то я ее залучу на той же неделе.
Вертлявая Стася, камеристка «белокурой» Доры, тпила через несколько дней кофе с Ядвигой Залесской, когда в комнату вошла Анжелика Сигизмундовна.
– M-lle Анжель, вы ли это? Да ведь вы уехали! – воскликнула девушка, вскочив из-за стола.
– Я для всех, кроме тебя, и нахожусь за границей, – улыбнулась Вацлавская. – Понимаешь?
– Понимаю!
Она повела ее в свой будуар и изложила ей все, что от нее требуется.
– Ты меня знаешь, я плачу хорошо, а вот задаток. – Анжель подала ей сторублевую бумажку.
Стася вся засияла от восторга.
– Как только ты услышишь о приезде князя Сергея Сергеевича Облонского, от своей барыни или от камеристок ее знакомых, тотчас же явись ко мне и сообщи.
– Будьте покойны – устрою! Тотчас же знать будете! – рассыпалась Стася.
– О том, что я в Петербурге, – ни слова ни одной живой душе!
– Помилуйте, я очень это понимаю!
– Понимать тебе нечего, надо лишь исполнить, – резко заметила Анжель. – Девятьсот рублей за известие…
Через нее-то и узнала Анжелика Сигизмундовна о прибытии князя и о вечере, назначенном у Доры, на котором должно было состояться первое представление «новой звезды».
Эта последняя, не трудно было догадаться, была, конечно, ее несчастная дочь.
Анжелика Сигизмундовна решила встретиться с ней и с ним лицом к лицу публично.
Она приказала нанять для себя карету и в двенадцатом часу поехала на Фурштадтскую улицу и велела остановиться невдалеке от подъезда квартиры Доры, но не выходила и, завернувшись в свою дорогую ротонду из голубых песцов, следила за подъезжавшими экипажами.
Скорее инстинктом матери, нежели зрением, угадала она приезд его и ее и последовала за ними.
Остальное мы знаем.
Уезжая из дому, Анжелика Сигизмундовна сказала Ядвиге, чтобы она приготовила комнату Рены, приказала бы освежить и оправить постель.
Старая нянька удивленно вытаращила на нее глаза.
– Я привезу ее! – заметила Анжелика Сигизмундовна и вышла садиться в карету.
Старуха проводила ее недоумевающим взглядом, но, начала делать соответствующие распоряжения.
С самого начала распланировки квартиры одна из комнат была предназначена для ожидаемой.
Анжель была глубоко убеждена, что Ирена возвратится.
Это была небольшая, уютная комната в два окна, все стены которой были обтянуты розовой шелковой материей. Изящная будуарная мебель обита шелком такого же цвета; белые драпри на окнах и белый полог над пышной кроватью довершали обстановку, не говоря уже о дорогих туалетных принадлежностях и других безделушках, украшавших туалетный стол, на котором возвышалось огромное, зеркало.
Весь пол комнаты был покрыт пушистым ковром.
Это была самая уютная и комфортабельнее других убранная комната квартиры, в которую внес доктор Звездич, в сопровождении Анжелики Сигизмундовны и Ядвиги, еще совершенно не оправившуюся от обморока Ирену.
Часть третья
Око за око
I. За границей
Rue de la Poste – одна из центральных и оживленнейших улиц Парижа. Она находится вблизи бульваров – этих нервов парижской жизни – театров: «Grand opéra» и «Comédie Franèaise», первенствующих храмов искусства не только Европы, но и всего мира.
Среди каменных громад этой улицы, широкой и прямой, как все улицы нового Парижа, особенным изяществом архитектуры и художественными скульптурными орнаментами выделяется четырехэтажный дом с широким подъездом, над которым красуется вывеска «Hôtel Normandy».
Этот отель хотя и принадлежит к числу первоклассных, но далеко не лучший из них и отличается поэтому как скромностью своих обитателей, так и сравнительной скромностью цен.
Сама вывеска отеля – «Hôtel Normandy» – с бросающейся в глаза грамматической ошибкой, явилась вследствие желания его первого владельца отличить свое учреждение от других отелей Парижа, носящих фирму «Hôtel de la Normandie», которых несколько, и один из них принадлежит даже к лучшим, первоклассным.
Так, по крайней мере, объясняет любопытствующим эту оригинальную вывеску настоящая содержательница отеля – полная, красивая француженка бальзаковского возраста.
Бравый швейцар этой гостиницы говорит на всех языках цивилизованного мира, за исключением русского, что, впрочем, не мешает ему питать глубокое чувство уважения к представителям «ces barbares russes»[13]… вообще и к их национальной тароватости в особенности, и быть таким образом горячим сторонником франко-русских симпатий.
В то время, к которому относится наш рассказ, в числе знатных иностранцев, проживавших в отеле и пользовавшихся особенным уважением бравого швейцара, были prince Oblonsky и princesse Pereleschin, как звали в Париже знакомых нам князя Сергея Сергеевича Облонского и Ирену Вацлавскую, помимо ее воли коловратностью судьбы, как, конечно, помнит читатель, превратившуюся в Ирену Владимировну Перелешину. Княжеский титул пожалован ей был швейцаром как знак глубокого; уважения последнего к ее покровителю – князю Облонскому.
Ирена, увы, к этому времени уже знала непринадлежность ей этого титула, знала, что считается женой князя Сергея Сергеевича только перед Богом, да перед ним, но не перед людьми.
Горькую для нее истину, хотя, как оказывается, и не совсем истинную, открыл ей сам князь, умолчав о том, что он женился на ней с бумагами другого, подкупленного им лица, что она считается законною женою этого лица, а относительно его, князя, только содержанкой.
Он понимал, что истина во всей ее наготе, не прикрашенная туманными фразами, могла убить это нежное, безотчетно поверившее и бесповоротно отдавшееся ему существо. Контраст между поступком его с нею и ее отношением к нему с самого начала ее первого романа был слишком резок, чтобы не разбить вдребезги созданного ею из него, князя, кумира, и этого он еще не хотел, и это, наконец, могло стоить ей жизни. В последнем он и не ошибался.
Он убедился в этом уже по тому потрясающему впечатлению, которое произвело на нее даже прикрашенное ложью открытие, по почти ставшим роковыми его последствиям.
Это частичное, если можно так выразиться, открытие глаз несчастной женщины на ее положение было совершено князем Облонским месяца через два после приезда их за границу и уже тогда, когда он оказался, что называется, припертым к стене, когда продолжение комедии с Иреной, начатой им в тени вековых деревьев Облонского леса, стало положительно невозможным.
Задумчивая и грустная, она начала при разговоре с ним о матери, возобновлявшемся ею не только ежедневно, но за последнее время даже ежечасно, бросать на него унылые взгляды, полные красноречивого подозрения.
Отвлечь ее от мысли о предстоящем обещанном им свидании с матерью за границей не было никаких средств.
Они все были им испытаны.
Ни быстрая смена впечатлений при путешествии, – они в каких-нибудь два месяца объездили Австрию, Германию, Швейцарию и Италию, – ни дивные красоты природы, ни памятники искусств, ничто, казалось, не могло заставить забыть Ирену ежедневный, тяжелым камнем ложившийся на душу князя вопрос:
– Когда же я увижу маму?
– А в этом городе, куда мы едем, увижу ли я, наконец, мою маму?
Князь решил везти ее скорее в Париж.
Он надеялся, что этот «мировой» и, по преимуществу «дамский» город волнами блонд и кружев, грудами изящных тканей, драгоценностей, всем тем «дамским счастьем», которое так реально и так увлекательно описано Эмилем Золя в романе под этим названием, охватит все чувства молодой женщины, заставит забыть ее, хотя бы временно, обещанное им свидание с дорогой матерью, образ которой все неотступнее и неотступнее начинал преследовать Ирену.
«Вихрь парижских удовольствий, – думал он, – довершит остальное, увлеченная им, она слабее почувствует готовящийся ей удар».
Увы, он ошибся и в этих своих расчетах.
Они приехали в Париж, и князь избрал «Hôtel Normandy», конечно, не в силу описанных нами его качеств, скромности обитателей и цен, а лишь в силу того, что он знал, что отель этот редко посещается русскими, встреча же с милыми соотечественниками была для князя очень и очень нежелательна.
Первые слова Ирены были:
– Здесь, в Париже, конечно, я увижу мою маму?
– Вероятно, вероятно… моя прелесть! – уклончиво отвечал Сергей Сергеевич.
– Вероятно… – упавшим голосом повторила она, глядя на него взглядом, полным сомнения и грусти.
Князя, как ножом, резал этот взгляд. Он старался переменить разговор, но никакие темы не в состоянии были отвлечь ее от гнетущей мысли о матери, и она через несколько времени опять задавала те же мучающие его вопросы.
Князь приступил к выполнению задуманного им плана: неутомимо стал возить он Ирену по модным и ювелирным магазинам этого «города мод», тратил безумные деньги на покупку всевозможных дорогих тряпок, редких вещей и драгоценностей, буквально завалил ее всем этим, так что роскошное отделение, занимаемое ими в гостинице, вскоре превратилось в какой-то магазин.
Театры, балы, собрания, концерты сменялись перед ней как в калейдоскопе – казалось, у нее не должно было остаться ни одной минуты, свободной от новых впечатлений, свободной для размышления о себе.
– Она забудет… – вставая утром, говорил он себе со сладкой надеждой.
В течение дня, увы, он снова по нескольку раз слышал вопрос, ставший ему уже ненавистным.
– Когда же, наконец, приедет моя мама?
Так прошло около двух недель. Вопросы о матери со стороны Ирены не только не прекращались, но становились все чаще, настойчивее, и ее взгляды все подозрительнее и тревожнее.
Князь решился, наконец, покончить разом с этим гнетущим положением.
Он начал обдумывать предстоящую ему щекотливую беседу с Иреной.
«Необходимо возможно более и гуще позолотить пилюлю, возможно более смягчить силу удара, надо придумать развязку наиболее романическую, где бы мы оба являлись жертвами нашей взаимной любви, надо придать себе в этой истории все качества героя и таким образом подстрекнуть ее на своего рода геройство, на жертвы, на примирение с совершившимся фактом».
Так размышлял Сергей Сергеевич и делал в своем уме, согласно этому плану, наброски разговора с молодой женщиной.
Разговор в мельчайших деталях был почти готов, князь даже мысленно предугадывал вопросы со стороны Ирены и мысленно же давал на них ответы, естественные, правдоподобные, доказывающие его безграничную к ней любовь и вместе с тем невозможность в его положении поступить иначе.
Он оставался доволен собой, но приступить к осуществлению этого всесторонне обдуманного плана медлил.
Он боялся.
Впервые испытывал он это чувство, оно страшно бесило его, оскорбляло его безграничное самолюбие или, вернее, себялюбие.
И кого боялся он? Слабое, беззащитное существо, с бесповоротно преданным, несмотря на посетившие его за последнее время сомнения, сердцем.
Князь Облонский, со своим хваленым бесстрашием, со своим светским апломбом, пасовал перед этой слабостью.
Ее-то именно и боялся он.
В муках такой нерешительности провел он несколько дней, а эти муки усугублялись все чаще и чаще слетавшими с побледневших губ Ирены вопросами:
– Скоро ли, наконец, приедет моя мама?
– Когда же, наконец, увижу я мою маму?
Князь решился.
II. Столбняк
– Мне надо поговорить с тобой, моя дорогая! – начал князь, когда они отпили утренний кофе и лакей гостиницы унес посуду.
– О маме? – с тревогой в голосе вскинула она на него пытливый взгляд.
– Отчасти и о ней… – сжал на мгновение он свои красивые брови.
Такое начало не предвещало, казалось ему, ничего хорошего.
Она молчала, сидя на диване у того стола, за которым они только что пили кофе, одетая в утреннее платье из голубой китайской шелковой материи.
На дворе стоял октябрь в начале – лучшее время года в Париже, в открытые окна роскошно убранной комнаты занимаемого князем и Иреной отделения врывался, вместе со свежим воздухом, гул «мирового» города. Был первый час дня, на rue de la Poste господствовало полное оживление, находящееся против отеля café было переполнено посетителями, часть которых сидела за столиками на тротуаре.
Ни Сергея Сергеевича, ни Ирену не беспокоил уличный шум, они, видимо, даже не замечали его, занятые оба своими мыслями.
Она вопросительно глядела на него, ожидая обещанного им сообщения.
Он встал с кресла, прошелся несколько раз по комнате, неслышно ступая по бархатному ковру.
Она продолжала молча следить за ним глазами.
Он подошел к дивану, движением ноги отодвинув в сторону кресло, сел с ней рядом и обнял ее за талию.
– Ты по-прежнему любишь меня, Рена?
Он с нежной грустью смотрел ей прямо в глаза. В ее взоре, неотводно устремленном на него, появилось выражение тревожного упрека.
– Зачем ты меня об этом спрашиваешь? Разве ты сам не знаешь это лучше меня? – спросила его Рена вместо ответа.
Он на секунду смутился, но тотчас же оправился и продолжал тем же мягким, вкрадчивым голосом:
– Я знаю, конечно, знаю, моя ненаглядная, но мне надо сообщить тебе нечто такое, перед чем мне хотелось бы снова слышать от тебя, что ты любишь меня так же, как и я, то есть более всех на свете… что самое raison d'être[14] нашего существования на земле с момента незабвенной для нас нашей встречи для меня – ты, для тебя – я. Не так ли?
– Случилось что-нибудь с мамой? – вдруг заволновалась она и впилась в него еще более тревожным взглядом.
– С чего ты это взяла? Ничего не случилось… Я по крайней мере не знаю… – бессвязно и отрывисто заговорил он.
– Что же такое ты хочешь сообщить мне? Говори скорее…
Она как-то инстинктивно отодвинулась от него, но он снова привлек ее к себе.
– Не торопись… К чему?.. Ответь сперва на мой вопрос… настолько ли ты любишь меня, что сумеешь простить, если бы даже узнала, что я все это время был очень и очень виноват перед тобою…
– Ты? – снова отшатнулась она от него.
– Я, я! – с болью в голосе продолжал он. – Я надеюсь только на твою всепрощающую любовь… Ты поймешь, что действовать иначе я не мог, единственно потому, что безумно любил и люблю тебя. Он низко опустил голову.
– Ты меня обманывал… относительно… мамы… – чутьем догадалась она. Голос ее дрожал и прерывался.
Его рука, обвивавшая ее стан, почувствовала, как по всему ее телу пробежала дрожь. Он молчал. – Значит, я угадала! – чуть слышно прошептала она.
– Успокойся, дорогая моя, и выслушай меня серьезно, главное, внимательно.
– Я слушаю! – чуть слышно, преодолевая охватившую ее снова нервную дрожь, сказала она.
Он замолчал на минуту, как бы собираясь с мыслями.
– Ты знаешь, конечно, дорогой друг мой, что я по рождению и воспитанию принадлежу к тому замкнутому, кругу общества, который в России именуется «высшим» или аристократическим кругом, эта русская «аристократия» ничуть и ничем не похожая на аристократию европейскую, до сих пор ревниво охраняет свою замкнутость и на всякое вторжение в ее среду постороннего лица смотрит враждебно, давая подобным попыткам довольно сильный и неотразимый отпор. Этот беспощадный высший круг, не колеблясь, извергнет из себя каждого своего сочлена, осмелившегося попытаться ввести в него новое лицо. Особенною строгостью отличается это высшее русское общество, – князь с усилием скорчил ироническую улыбку, – относительно женщин. Всякий неравный брак, или, как он называется в высших этих сферах, mésalliance, осуждается безапелляционно. Позор подобного поступка падет не только на совершившего его, по и на всех членов его семьи. Приводить в оправдание подобного поступка пред судом общественного мнения какие бы ни было чистые чувства и побуждения бесполезно. Приговор заранее известен и неизменяем.
Князь печально опустил голову.
– К чему все это ты говоришь мне, я не понимаю? – прошептала Ирена, глядя на его широко раскрытыми глазами.
Князь поднял голову и продолжал с горькой улыбкой:
– Сейчас поймешь, немного терпения!
Она печально улыбнулась.
– Ты же, моя милая, несомненно, прелестнейшая из женщин, когда-либо встреченных мною на жизненном пути, но, увы, принадлежащая к другому классу общества, и ввести тебя в «наш круг» на правах княгини Облонской я не могу.
Ее лицо омрачилось, нижняя губа конвульсивно задрожала – она смутно начала понимать.
Князь не заметил этого, так как говорил, опустив глаза вниз.
– Ты понимаешь также, что мы, члены этой аристократической семьи, все-таки люди, что подчинять наши чувства и наши страсти суровым правилам света не всегда для нас возможно, мы можем встретиться с девушкой другого круга, искренно и сильно полюбить ее, как это случилось со мной. Что делать тогда? Для этого-то в нашем кругу изобретен так называемый «морганатический брак», в котором муж и жена считаются таковыми перед Богом, так как клялись перед Его алтарем, но не считаются ими перед людьми. Я, со своей стороны, далеко не одобряю такого иезуитского выхода и никогда бы не решился на него, если бы не был связан с обществом моими дочерьми. Я не имел права, действуя иначе, обречь их на изгнание из среды, в которой они родились и выросли. Надеюсь, что ты согласна с этим?
Он остановился и бросил на нее вопросительный взгляд.
Она молчала, продолжая в упор глядеть на него.
– Ты можешь заметить мне, что все это я был обязан сказать тебе ранее, что я все-таки обманул тебя, – ты будешь бесконечно права, и в свое оправдание я не посмею сказать ничего, кроме того, что я безгранично, безумно любил и люблю тебя, что я боялся, что ты не решишься на такой шаг, что любовь твоя ко мне вначале не была еще настолько сильна. Когда она будет моей, думал я, я сумею доказать ей, насколько серьезно мое чувство – она оценит его, простит мне и хотя бы задним числом сочтет меня достойным принесенной ею, хотя и бессознательно, мне жертвы, одобрит задним числом сделанный ею шаг, в котором я никогда не заставлю ее раскаяться.
Он снова замолк на секунду и искоса поглядел на нее.
Она сидела, не меняя позы, и молчала.
– К тому же, думал я, – продолжал он, – я сам приношу ей в жертву то общество, ту среду, в которой я провел столько лет. Я не извергнут из него, но сам не пойду в него. Я сумею составить ей и себе круг знакомых в России, где ее будут уважать, как мою вечную подругу жизни, как мою жену, хотя и не перед людьми, но перед Богом – она поймет, что к ее ногам я кладу самого себя и все свои прошлые знакомства и связи. Мои дети – члены этого общества, я откажусь и от них. Она, она одна заменит мне все и для себя найдет все в беззаветной любви моей.
Она продолжала, молчаливая, недвижимая, сидеть перед ним, как бы воплощенным упреком его совести.
Он с самого начала разговора с ней почувствовал, что не в состоянии сказать ей то, что так, казалось ему хорошо было им придумано, что он выучил почти наизусть и вдруг позабыл, как забывает порой оробевший дебютант-актер назубок приготовленную роль.
Он сознавал, что говорит бессвязные нелепости, но продолжал нанизывать слова, спеша и путаясь, с единственною мыслью как-нибудь и чем-нибудь закончить.
Ее молчание раздражало его и производило еще большую путаницу в его мыслях.
– Что же ты молчишь? Скажи мне хоть слово! – весь дрожа от волнения, произнес он.