Самозванец

XXIV

В Москве

Долинский, молодой Селезнев и Елизавета Петровна Дубянская по приезде в Москву остановились в гостинице «Славянский Базар», заняв два смежных номера, и с того же дня принялись за официальные и неофициальные розыски.

Первые были безуспешны, по справке адресного стола, дворянина Владимира Игнатьевича Неелова в Москве на жительстве не значилось. Что же касается до Любовь Аркадьевны, то она и не могла быть записанной, так как убежала из дома без всяких документов.

Ее метрическое свидетельство лежало, и теперь в дорожной сумочке Елизаветы Петровны, переданное ей Аркадием Семеновичем Селезневым, как необходимое при браке, в совершение которого он не верил.

– А если и обвенчались они где-нибудь в селе без бумаг, так, пожалуй, священник и не записал в книги, а брак-то такой едва ли действителен… Тогда пусть запишет и на свидетельстве сделает надпись… Уж вы похлопочите, успокойте меня, – сказал Аркадий Семенович Дубянской во время беседы их в кабинете накануне отъезда.

– Найти бы только, а я уже все сделаю и настою, чтобы оформить как можно крепче, – отвечала Елизавета Петровна.

– Непременно, как можно крепче.

На другой же день по прибытии в Москву, Долинский и Селезнев поехали за шестьдесят верст по смоленской железной дороге, где верстах в пяти от станции лежало именье, купленное Нееловым у графа Вельского.

Тут они напали на некоторый, но весьма туманный след.

Неелова и Любовь Аркадьевну они там не нашли, но им сказали, что барин с молодой барыней пробыли несколько дней в имении, а затем уехали.

– Куда же они уехали? – спросили в один голос Долинский и Селезнев.

– А уж этого не могу знать… Мне барина не допрашивать, – отвечал староста, он же управитель имения.

– Кто-нибудь же возил их на станцию?

– Вестимо, возили… Михайло-кучер возил.

– А где этот Михаило?

– Да, чай, на конюшне спит… Я пойду, пошукаю его.

– Пошукай, пошукай.

Вскоре перед лицом обоих приятелей явился Михаило.

– Ты к какому поезду возил Владимира Игнатьевича с барыней?

– Надо быть, к часовому…

– Это, значит, в Москву?

– А уж не могу знать, не то в Москву, не то в Смоленск.

– Как так?

– Да так, в ту пору у нас на станции перекресток… С обеих сторон поезда приходят…

– Тэк-с…

Таким образом, вопрос, возвратился ли Неелов с Селезневой в Москву или поехал дальше на Смоленск, Брест, Варшаву и даже за границу, остался открытым.

Во время этого отсутствия Долинского и Селезнева в Москве, Елизавета Петровна сама, сидя у себя в номера, получила неожиданные сведения о беглянке при тяжелых, впрочем, для Дубянской обстоятельствах.

Не прошло и часу после отъезда молодых людей, как в номер, занимаемый Елизаветой Петровной, постучались.

– Войдите.

Вошел лакей гостиницы и сообщил, что госпожу Дубянскую желает видеть какой-то господин по тому делу, по которому она приехала в Москву.

– Просите! – сказала очень заинтересованная Дубянская. Через пять минут незнакомец вошел в номер.

При виде его у Елизаветы Петровны вырвался крик ужаса, гнева и горя.

Перед нею стоял Егор Степанович Алферов.

– Елизавета Петровна, – заговорил он дрожащим от волнения голосом. – Не отвергайте человека, которого привело к вам раскаяние. Вы видели, что я сумел обмануть и судей, и присяжных, и сделался снова полноправным и свободным человеком. Следовательно, не страх, а глубокое, мучительное раскаяние в том, что я осиротил и обездолил вас, приводит меня к вам.

– Вы лжете! Такие, как вы, раскаиваться не могут. Вы пришли сюда все под влиянием той же постыдной страсти, которой вы преследуете меня с первого дня нашего знакомства.

– Вы несправедливы ко мне, – перебил он с мольбой в голосе. – Не скрою от вас: я люблю вас более собственной жизни и переживаю муки ада от сознания, что эта любовь остается навеки безответной. Но я пришел просить не любви вашей, а только одного слова прощения.

– Ну и что же было бы, если бы я простила вас?

– У меня осталось бы счастье посвятить вам всю свою жизнь, все мои мысли, – ответил он просто.

– Дружба преступника.

– Нет, дружба человека, который был преступником.

– Не станете ли вы уверять, что исправились?

– Да, Елизавета Петровна, беру Бога в свидетели, что с той минуты, в которую я заглянул в вашу чистую душу, все нечестное стало для меня ненавистно! О, сжальтесь надо мной…

Он неожиданно для Дубянской бросился перед ней на колени.

– Не бросайте меня в тьму безысходного отчаяния… Я так измучился! Пощадите!.. Будьте для меня тем же светлым ангелом надежды, как и для всех, кто вас знает.

– Встаньте, – сказала Елизавета Петровна. – Может быть, я прощу вас, когда буду убеждена в вашем исправлении.

– Благодарю, благодарю вас, – прошептал Алферов, по лицу которого струились слезы.

Он схватил край ее платья и горячо прижал его к губам.

– А теперь уйдите, – проговорила молодая девушка. – Я не могу больше выносить вашего присутствия.

– Позвольте мне остаться еще несколько минут, и я скажу вам вещи, которые докажут вам, что я и до этого старался быть полезен, если не вам самим, то вашим друзьям. Вы ищете Любовь Аркадьевну Селезневу?

– Да, а вы знаете где она? – с поспешностью спросила Дубянская.

– Она здесь, в Москве, вместе в Нееловым.

– Так дайте мне ее адрес… Я пойду к ней…

– Я сам не знаю, где они живут… Он тщательно скрывает это…

– Они обвенчаны?

– Нет. Он, кажется, даже собирается жениться на одной богатой купеческой дочке…

– Несчастная! Одна, в чужом городе и в руках негодяя! – воскликнула Дубянская.

– Теперь она не так одинока… У нее есть добрая и умная подруга.

– Кто это?

– Мадлен де Межен.

– Шансонетная певица?

– Она бросила сцену… Она теперь невеста Савина.

– Этого мошенника?

– Он оправдан.

– Вы тоже оправданы! – не удержалась Елизавета Петровна.

Алферов подавил вздох.

– Я прошу вас только повременить говорить кому бы то ни было о сообщенном мною вам. Я достану адрес или, в крайнем случае, устрою возможность вам видеться с Любовь Аркадьевной.

– Хорошо, но устройте это как можно скорее.

Егор Степанович поклонился и вышел.

Оставшись одна, Елизавета Петровна Дубянская почувствовала себя крайне несчастной.

Ей начало казаться то, что она оскорбила память отца, снизойдя до разговора с его убийцей, то, что раскаяние этого человека было глубоко и искренно, что было бы грехом отвергнуть его окончательно.

Девушка то плакала, то молилась, то глубоко задумывалась и измучила бы себя окончательно, если бы эту борьбу дочернего чувства с долгом христианским не прервало возвращение ее спутников.

Они рассказали ей все, что узнали в имении Неелова.

– Невозможно было добиться лишь одного, куда они уехали из имения, – заметил Селезнев.

– Да, это вопрос, – вставил Долинский.

– Они в Москве, – заявила Дубянская.

– Почему вы так в этом уверены? – в один голос спросили молодые люди.

– Я имею на это основание, которое пока сказать не могу… На этих днях я получу точные сведения.

– Вы где-нибудь были?

– Я не выходила из номера.

– Что же, вам птица на хвосте принесла все эти сведения? – произнес, смеясь, Селезнев.

– Если это птица, то коршун, выклевавший мое сердце.

Молодые люди посмотрели на нее широко раскрытыми глазами.

Они только сейчас заметили ее бледность и расстроенный вид.

– Что с вами? – спросил Долинский. – У вас кто-нибудь был и огорчил вас?

– Не спрашивайте меня… Я все равно раньше времени не могу вам ничего сказать… Я дала слово.

Они оба остались в полном недоумении.

Прошло несколько дней.

Алферов не являлся со своими сообщениями. Елизавета Петровна ходила в тревожном состоянии духа. Долинский и Селезнев не беспокоили ее вопросами и не возвращались к загадочному разговору о полученных ею сведениях.

В их уме даже появилась роковая мысль, что молодая девушка тронулась в уме.

Они оба продолжали свои розыски в Москве, бывая всюду, где собиралась публика.

Сентябрь в этом году стоял великолепный.

Погода была чисто летняя, теплая.

Сад «Эрмитаж» и Петровский парк по вечерам кишели публикой.

К последнему по Тверской улице тянулись длинною лентою всевозможные экипажи.

Однажды, вернувшись вечером домой, Долинский и Селезнев зашли по обыкновению в номер Елизаветы Петровны.

– Отгадайте, кого мы видели, Елизавета Петровна? – воскликнул Сергей Павлович.

– Не мастерица, – отвечала молодая девушка, грустно улыбаясь.

– Ну, так слушайте. Мы сейчас из Петровского парка. Экипажей там и дам целые миллионы. Богатство – умопомраченье. Красавиц – не перечесть… Вдруг вижу несется коляска, которой позавидовала бы любая владетельная особа: кучер и лакей – загляденье, кони – львы. А в коляске сидят две дамы – одна, точно сказочная царица, другая поскромнее… Поровнялись они с нами, и… о, боги!.. Вторая оказалась Любовь Аркадьевной!

– Вы с ней говорили? – вскочила с кресла, на котором сидела, Дубянская.

– То-то же, что нет… Сергей так загляделся на первую, что не заметил сестры… Я тоже совершенно растерялся, а в это время коляска была уже далеко… Мы исколесили весь парк, но более их не встречали… Утешительно одно, значит Неелов и Любовь Аркадьевна в Москве.

– Я же вам говорила.

– Но кто эта красавица, которая с ней? – задумчиво произнес Сергей Аркадьевич.

– И это я знаю, – просто сказала Елизавета Петровна.

– Вы… знаете?.. – в один голос спросили молодые люди и невольно переглянулись друг с другом.

– Знаю… Это – шансонетная певица Мадлен де Межен – невеста Савина.

– Откуда же у вас, однако, эти сведения? – серьезно спросил Сергей Павлович.

– Птица на хвосте принесла.

– Вы шутите!

– Я не шучу… Какое вам дело, откуда эти сведения, если они верны!

– Значит, и Савин здесь?

– Здесь.

– В таком случае, дело упрощается… Завтра же я разыщу Николая Герасимовича и через него найду и Неелова, и Любовь Аркадьевну, – сказал Долинский.

– Но как же ты разыщешь его? – спросил Селезнев;

– Очень просто… Он, несомненно, живет прописанный, ему нечего теперь скрываться…

– А кто же эта Мадлен де Межен? Его невеста?

– Ну, если хочешь, невеста… Он живет давно с ней… Эта связь началась еще за границей… Она его безумно любит, и эта любовь побудила ее приехать в Россию в качестве шансонетной звезды… Она дожидалась его освобождения, и теперь они снова вместе…

– Однако, это все-таки не особенно подходящее общество для моей сестры, – сквозь зубы проговорил Селезнев.

– Это несомненно… Видимо, Неелов думает иначе.

– Я его заставлю думать так, как думают все порядочные мужья…

– Он не муж ее… – печально сказала Елизавета Петровна.

– Вы и это знаете?

– Я знаю даже, что он раздумал, видимо, на ней жениться и ухаживает за очень богатой московской невестой.

– Негодяй! Я его заставлю жениться под пулей! – воскликнул Сергей Аркадьевич. – О, только бы найти его.

– Не беспокойся, теперь найдем. И он от нас не увернется, – с нескрываемой злобой добавил Сергей Павлович Долинский.

– Боже мой, Боже мой, несчастная девушка, она теперь, может быть, сама не знает как вырваться из этого омута, в который бросилась очертя голову.

– Не беспокойтесь, она будет его законной женой, а затем может бросить его, если пожелает, – сказал Долинский.

– Утешительного мало. Разве в этом счастье?

– Но в этом сохранение чести… Однако уже поздно, пора в постели… Утро вечера мудренее. До завтра. Пойдем, Сергей Аркадьевич.

Молодые люди простились с Дубянской и отправились к себе в номер.

XXV

Медальон

Растрата в несколько десятков тысяч рублей, конечно, не могла произвести никакого затруднения в операциях банкирской конторы «Алфимов и сын» при ее громадных денежных оборотах.

Известие о растрате с быстротою молнии распространилось по городу, особенно после того, как на другой день газеты оповестили о ней в витиеватой форме. Несколько особенно осторожных вкладчиков явились вынуть свои капиталы, но когда контора тотчас же выдала их, то на другой же день они принесли их обратно, приведя за собой и других.

Все, таким образом, для репутации конторы окончилось благополучно.

Корнилий Потапович, занятый всецело возможностью овладеть Ольгой Ивановной, не обратил особого внимания на случившееся и после ареста Сиротинина снова пришел, к удовольствию Ивана Корнильевича, в хорошее расположение духа.

Праздник, данный им на даче, не привел его к желаемым результатам, а потому он решился начать сезон необычайным по роскоши и затеям бал-маскарадом.

Этот праздник был назначен на 8-е октября.

За несколько дней перед ним графиня Надежда Корнильевна задумчиво сидела в своем будуаре уже на зимней квартире.

На глазах ее сияли слезы умиления.

«Итак, меня связала теперь с мужем новая неразрывная и святая связь!» – думала она.

«А тот, милый, желанный, несчастный! Теперь я обязана отнять у него даже тот невинный залог – медальон… Как он настрадается… О… Петя, если бы ты только знал, какую жертву мы приносим».

Дверь тихо отворилась.

– Надя, ты плачешь! Ты все еще несчастна! – проговорил граф Вельский.

– Нет, Петя, эти слезы не горькие… Эти слезы светлые, перед новой жизнью, которая должна настать для нас… Теперь не ради одной меня ты должен отказаться от своих…

Он понял.

На глазах у него выступили слезы никогда неизведанного счастья.

Он стал обнимать жену и с невыразимой нежностью целовал ее.

– Письмо от госпожи Руга! – доложила, входя Наташа.

– Могла бы и подождать! – заметил граф Петр Васильевич, с видимым отвращением распечатывая конверт.

Графиня смотрела на него вопросительным взглядом.

– Она зовет меня на генеральную репетицию, – проговорил он, пробежав записку глазами. – Скажи, Наташа, что я не приеду…

– Благодарю! – произнесла графиня с чувством. До позднего вечера провел граф в будуаре графини.

«Со вчерашнего дня я совсем другой человек, – думал граф Петр Васильевич, проснувшись утром, – Да, эти чистые слезы, эти светлые радости не сравнятся ни с какими другими наслаждениями! И зачем только понадобилось Корнилию Потаповичу именно в эти дни сводить со мною счеты», – продолжал он, схватывая со стола лист, испещренный цифрами.

«Да, дела расстроены!.. Необходимо отыграться. И это разве будет отступлением от моей клятвы? Ничуть… Я сделаю это ради жены!..»

Размышления эти были прерваны приездом графа Стоцкого.

– Здравствуй… – проговорил он, входя. – Рад видеть, что ты здрав и невредим, а то вчера на репетиции все думали, что ты болен.

– Нет, я был дома. Да и надоел мне, по правде сказать, весь этот разврат, – несмело сказал Петр Васильевич.

– Неужели и игра? А вчера как раз вышла замечательно интересная, метал князь Асланбеков, и Гемпель выиграл горы…

– А я так не завидую даже и Гемпелю… Я провел дивно вечер.

– С кем? С Ольгой Ивановной? Теперь понимаю, почему ты отвоевываешь ее у тестюшки и нажил себе в нем врага. Только потом, когда ты будешь с деньгами…

– Перестань… Я восстаю против его исключительств потому, что так хочет моя жена, и я вчера сидел дома с женою и был счастлив.

– И воображаю как! Женщины всегда очень милы, когда у них не чиста совесть…

– Я требую, чтобы ты сказал мне сейчас, говоришь ли ты вообще или о моей жене? – вскричал граф Петр Васильевич, бледнея.

– Не требуй, милый юноша, можешь ненароком обжечься… – холодно возразил Стоцкий.

– Повторяю, я требую! – яростно крикнул граф Вельский.

– Да и к чему говорить тебе, я уже предупреждал тебя, а ты не веришь.

– Ты говорил тогда бездоказательно.

– А теперь могу привести и неоспоримое доказательство.

– Говори.

– Но к чему это? Оставим лучше.

– Говори.

– Тебе будет горько…

– Нет, я требую, я прошу, я умоляю.

– Ну, хорошо, но помни, что ты сам просил.

– Помню, помню.

– Но так как я люблю, чтобы слова мои имели свой настоящий вес, дай мне прежде всего слово, что ты не станешь бесноваться и попусту скандалить, а выслушаешь меня спокойно, как подобает мужчине, и доведешь дело до конца, чтобы оно выяснилось само собою.

– Постараюсь… Даю…

– Помнишь тот медальон, который ты подарил жене в день рождения?

– Ну да, да.

– Попроси ее надеть его на бал.

– Что ты хочешь сказать?

– Его у нее нет…

– Где же он?

– Он у того человека.

– Я сейчас задушу ее! – проскрежетал граф Петр Васильевич.

– И этим испортишь все дело! Пока ты должен быть так же ласков и спокоен, как был вчера, до самого бала… А когда все откроется, то и тогда бесноваться тебе не расчет. Расстаньтесь спокойно, потому что все состояние теперь – ее.

– Графиня готова и просит ваше сиятельство, – доложил лакей.

– Не пойду! – рявкнул граф.

– Ты уж начинаешь… – заметил ему граф Сигизмунд Владиславович. – Пойми же…

– Это правда… – сознался граф Вельский. – Сейчас буду, – ответил он лакею.

Граф Стоцкий простился и вышел.

8 октября дом Алфимова и снаружи, и внутри был залит огнями.

Казалось, что в эту ночь в его роскошных залах, частью обращенных в сады, собрались представители всех народов, званий и положений, не исключая и творений человеческой фантазии, начиная с мифологического Зевеса и кончая шаловливым эльфом.

Граф и графиня Вельские по праву молодых хозяев дома своего тестя были незакостюмированы.

Граф мрачно стоял у входа.