- -
- 100%
- +
Аким вышел.
– Извините, Владимир Николаевич, что я сегодня второй раз вас беспокою, – затараторил вбежавший Шмель, – но дело важное, не терпящее отлагательства и для вас весьма нужное.
– Здравствуйте прежде всего, а потом рассказывайте, что случилось. Садитесь.
Шмель уселся рядом с Бежецким на турецком диване.
Есть тут у меня один подрядчик знакомый, он купил на вас исполнительный лист и я боюсь, как бы не описал все это…
Борис Александрович указал рукой на обстановку кабинета и продолжал:
– Я считал своей обязанностью вас известить об этом.
– Ах… какая гадость, – заволновался Владимир Николаевич. – Что мне делать? Надо это уладить как-нибудь, а то это мне может повредить сильно на выборах.
– А я вот, – лукаво засмеялся Шмель, – за вас уж и придумал, как уладить. Вы только теперь думать собираетесь, а я почти что и устроил.
– Как же это? Говорите поскорее.
– У него есть дочь – красивая девчонка, да немножко в цене потеряла: сбежала три года тому назад с офицером. Теперь замуж-то никто и не берет. Отец не знает, куда с ней деваться. У нее страсть к сцене, одолела его с любительскими спектаклями. Денег много сорит, ему и хочется устроить ее к нам в общество, хоть на маленькое жалованье… Примите ее на сцену, а он исполнительный лист разорвет… Могу я ему это обещать?
Борис Александрович торжествующе, но вместе с тем вопросительно посмотрел на Бежецкого.
– Я думаю, не умеет ходить по сцене, – презрительно заметил тот, – ну да все равно, валите. Пускай отец придет и принесет исполнительный лист, я сделаю… Только скажите ему, что, конечно, я с него взятки бы не взял, но если он мне сделает одолжение, то я не захочу понятно остаться у него в долгу. Порядочные люди иначе поступать не могут.
– Хорошо-с, конечно, так и скажу-с, – отвечал Шмель.
– Не прикажите ли еще на счет отчетов, как в прошлом году, исправить, – начал он заискивающим голосом, после некоторого молчания.
– Нет, спасибо, в нынешнем году все деньги в кассе у меня налицо, – с гордостью произнес Владимир Николаевич, – ведь и в прошлом году все это произошло только от моей рассеянности и неаккуратности: я выдавал на расходы и не записывал.
Шмель чуть заметно и лукаво улыбнулся.
– Впрочем, – вдруг как бы что-то сообразив, обратился к нему Бежецкий, – если вы мне их поможете проверить, я буду признателен, кое-что можно будет и исправить.
– Я всегда с готовностью, – поклонился Борис Александрович.
Занятые разговором, они не слыхали раздававшегося в передней звонка, но при последних словах Шмеля в кабинете появился Аким с визитной карточкой на подносе.
– Госпожа Щепетович какая-то! – мрачно доложил он.
– Кто такая? – взял с подноса карточку Владимир Николаевич и стал ее рассматривать. – Скажи, что я не одет, принять не могу.
– Уж скажу. Известно, знаю как, – буркнул Аким, удаляясь.
– Кто это такая? – обратился Бежецкий к Шмелю, все еще продолжая вертеть поданную ему карточку. – Наверно, опять какая-нибудь любительница на сцену к нам просится. Страшно много их развелось. Как домашний скандал случился с барыней, побранилась с мужем – так и актриса готова.
Владимир Николаевич расхохотался.
– А вот, если барышня просится, так, наверно, после несчастной любви. Можно безошибочно сказать, – продолжал он.
В кабинете снова появился Аким.
– Что тебе еще надо?
– Да она говорит, – ухмыльнулся тот, – ничего, что не одет. Все равно я смотреть не стану и так, говорит, ладно. Только извольте их беспременно принять.
– Слышите, Борис Александрович, какая? – обратился Бежецкий к Шмелю. – Надо ее посмотреть.
– Любопытно, – ответил тот.
– Так все равно смотреть не будет? Ладно! Если ей все равно, и мне все равно. Даже еще приятнее! Хорошенькая или старуха? – обратился Владимир Николаевич к Акиму.
– Очень-с франтливая и субтильная барышня… На вид так, с отвагой!.. – продолжал ухмыляясь тот.
– Ну если субтильная, да еще с отвагой, – снова захохотал Бежецкий, – так проси.
Аким вышел.
– Посмотрим, что это за Щепе… Щепе… Щепетович, – произнес он, посмотрев на карточку.
Дожидаться прибывшей пришлось им не долго. В кабинет уже входила развязной, самоуверенной походкой молодая, шикарно одетая барыня, на вид лет двадцати пяти, с вызывающе-пикантным личиком, на вздернутом носике которого крепко сидело золотое пенсне, придавая ему еще более дерзкое, даже нахальное выражение; из-под фетровой белой шляпы с громадным черным пером и широчайшими полями, сидевшей на затылке, выбивалась на лоб масса мелких буклей темно-каштановых волос. В общем, прибывшая, со стройной, умеренно полной фигурой, красиво затянутой в черное бархатное платье, маленькими ручками в черных перчатках и миниатюрными ножками, обутыми в изящные ботинки, обладала всецело той возбуждающей, животной красотой, которая так нравится уже пожившим мужчинам.
– Честь имею представиться, Лариса Алексеевна Щепетович, – прямо подошла она к вставшему при ее входе с дивана Владимиру Николаевичу и подала ему руку.
Тот окинул ее жадно-сладострастным взглядом.
– Извините пожалуйста, что я, не имея чести знать вас, так настаивала, чтобы вы меня приняли, – продолжала гостья, грациозно кланяясь Шмелю.
– Ах, помилуйте, очень рад, – продолжал Владимир Николаевич крепко пожимая ее маленькую ручку, которую она не отнимала, – меня только извините, что принимаю вас в таком костюме.
Он указал глазами на халат.
Борис Александрович, раскланявшись с прибывшей, с лукавою усмешкою поглядывал на видимо растаявшего Бежецкого.
– Садитесь, пожалуйста, – продолжал между тем тот, подвигая кресло к преддиванному столу и усаживаясь на другое, стоявшее vis a-vis.
Лариса Алексеевна грациозно опустилась в кресло, умышленно выставив свою крошечную ножку.
Владимир Николаевич впился в нее глазами.
– Вы курите? – вынул он из кармана портсигар и подал ей, – мне позволите?
– Merci, я курю, пожалуйста, не стесняйтесь… – игриво отвечала она, взяв папироску.
Бежецкий засуетился, зажигая спичку и подавая ей. Лариса Алексеевна поблагодарила, грациозно склонив голову, и закурила.
Владимир Николаевич продолжал смотреть на нее влюбленными глазами.
Она, заметив, что ею любуются, кокетливо опустила глазки.
Молчание длилось несколько минут.
– Так чем же я могу вам, Лариса Алексеевна, служить? Что доставило мне счастие видеть вас у себя? Очень буду рад, если только мне удастся угодить вам, – начал он, растягивая слова и продолжая пожирать ее глазами.
– Ах! Вы все можете сделать, если только захотите. Все от вас зависит, – воскликнула она, вскинув на него глазами.
Он смотрел на нее вопросительно.
– По моим семейным делам, – продолжала она, сделав сконфуженный вид и опуская глазки, – мне необходимо жить здесь, в городе. Так неловко… Я желаю получить у вас в обществе место первой драматической ingenue. Я решила посвятить себя искусству и сцене…
Она замолчала.
Он молчал тоже, продолжая любоваться ею.
– У меня так много было несчастий в жизни, – закатила она глазки и вздохнула. – И если теперь эта последняя попытка поступить на сцену не удастся, то я не знаю, что я должна с собою делать… просто не перенесу этого.
– Ах, помилуйте, – отвечал он, выразительно глядя на нее, – что за мысли! Мне кажется, по первому взгляду на вас, что вам все должно удаваться, чтобы вы не задумали. Я крайне удивился бы, если бы это было иначе…
– Ах, если бы это было так, – вздохнула она снова, – впрочем, я вас ловлю на слове: теперь моя удача зависит от вас…
– То есть от меня очень немногое зависит теперь, так как у нас труппа уже собрана, все emplois заняты… – заметил он уже более серьезно.
– Как это досадно, – сказала она после некоторого раздумья. – Нельзя ли мне поступить хотя бы на небольшое жалованье, сверх комплекта. Я играю всех драматических ingenues и буду вам полезна.
– Да как же это сделать? Мне бы очень было приятно помочь вам, Лариса Алексеевна, но женщин в труппе так много, что из-за ролей ссорятся. Если даже и поступите – играть не удастся, – совершенно серьезно ответил он.
Она опустила голову.
– Сделать это теперь в середине сезона трудно… – добавил он после некоторого размышления.
– Вот что… – подняла она голову. – Если хотите, я и без жалованья поступлю все равно, только примите.
Она улыбаясь глядела просительно на него и вдруг, встав с места, потянулась через стол за пепельницей. Бежецкий тоже вскочил и схватился за ту же пепельницу, чтобы подать ее ей.
При быстром движении их лица сошлись очень близко.
– Ну, голубчик… Устройте… для меня… Я буду вам очень, очень благодарна, Eh, bien… Устройте… – выразительно прошептала она, еще более приближая свое лицо к его и пожимая его руку.
– Ах, какая вы… – не досказал Владимир Николаевич своей мысли, отскочил от нее, как обожженный, и стал ходить в волнении по комнате.
– Ах, никогда, никогда в жизни мне ничего не удается, – воскликнула Щепетович, сделав сконфуженный вид и закрыв глаза рукою.
Борис Александрович, молча наблюдавший всю вышеприведенную сцену, встал с дивана и стал раскланиваться с Щепетович, грациозно ответившей на его поклон, а затем, лукаво подмигнув на нее Бежецкому, подал ему руку.
– Однако до свиданья, Владимир Николаевич. Я не буду вам мешать заниматься делом, – подчеркнул он и вышел.
Бежецкий и Щепетович остались одни.
– Так как же? – подошла она к нему. – Можно надеяться?
Он не ответил ни слова.
– Вот что! – таинственно продолжала она, кладя ему руку на плечо. – Если нужно, за меня вам будут платить… Только я должна быть актрисой. Пятьсот рублей в месяц я буду давать на расходы общества, только примите…
В это время в дверях появилась фигура глупо улыбающегося Акима.
– Что тебе здесь надо? Ступай вон! – заметил ему Бежецкий.
Лариса Алексеевна быстро сняла руку с его плеча.
Аким исчез.
– Вот что, милейшая Лариса Алексеевна, – обратился он к ней, вы прелестная барыня, только я на это согласиться не могу – это может меня скомпрометировать.
Он взял ее за руку.
Она с недоумением смотрела на него.
– А иначе как-нибудь, – многозначительно продолжал он, – устроить можно. Попробуем… Я бы хотел вам помочь…
Он улыбнулся.
Она поняла его и кивнула головой.
В передней раздался звонок.
– Кто-то приехал. Вот не кстати-то… – с досадой проворчал он.
Она лукаво улыбнулась.
– Так значит, можно? Ах, как я счастлива. Просто готова весь мир обнять в эту минуту, – схватила она его за голову и поцеловала в лоб.
Он, в свою очередь, хотел обнять ее, но она ловко вывернулась.
– А теперь прощайте, я отправлюсь. К вам кто-то приехал, да и я тороплюсь. Приезжайте без церемонии ко мне ужинать, потолкуем. Я адрес оставлю вашему человеку, – на ходу, смеясь, проговорила она и скрылась за дверью.
Бежецкий в волнении схватился за голову и опустился в кресло.
IX. Врасплох
Приехавшая так некстати гостья – была Надежда Александровна Крюковская, с которой Лариса Алексеевна и столкнулась в приемной.
– Крюковская. Вот неожиданная встреча, сколько лет, сколько зим не видались, – радостно раскрыла последняя свои объятия.
– Здравствуйте, – видимо, умышленно холодно отвечала на горячее приветствие Надежда Александровна, отшатнувшись от Щепетович.
– Гордячка! – прошипела та, опуская руки.
Обе женщины смерили друг друга вызывающими взглядами.
Во взгляде Крюковской почувствовалась какая-то гадливость, во взгляде Щепетович – горел злобный огонек.
– Вы тоже к нему? – подчеркнула Лариса Алексеевна.
Крюковская вспыхнула и молча прошла мимо Щепетович.
Та проводила ее язвительно-насмешливым взглядом и, высоко подняв голову, медленно прошла в переднюю в сопровождении наблюдавшего эту сцену Акима.
Владимира Николаевича Надежда Александровна застала еще далеко неоправившимся.
– От чертенок-то, – шептал он. – Ну, бабенка, должно быть, бедовая. Огонек! Просто обожгла! Какая грациозная, прелесть! Так и ластится и вьется, как бесенок. Надо будет к ней непременно с визитом заехать.
Он все еще продолжал задыхаться и даже поправил ворот рубашки, как будто он вдруг ему сделался тесен.
– Здравствуй! – подошла и поцеловала его в лоб вошедшая Крюковская.
Он растерянно уставился на нее.
– Ну, целуй же. Фу, как устала. Сейчас с репетиции. Вели дать кофею. Мою записку получил?
Он машинально поцеловал ее.
Она опустилась в кресло, подозрительно посматривая на него.
– Да, получил, – ответил он и позвонил.
Явился Аким.
– Подай кофе.
– Слушаю-с.
Аким удалился.
– Скажи, пожалуйста, – медленно начала Надежда Александровна, – зачем сюда приехала Щепетович? Только этого недоставало. Я и не знала даже, что она в Петербурге, да и ты почему-то не сказал мне этого.
– Да разве ты ее знаешь? – удивился он. – Я не думал. Она ко мне в первый раз приехала. Веселая такая и очень мила. Скажи, пожалуйста, кто она такая?
– Кто она? – нервно захохотала она. – Ну, уж извини, при всей моей откровенности с тобой, я не решусь дать ей при тебе ее настоящее имя.
– Вот как!
– Да, мой милейший, ты поражен, не ожидал… Нет, вообрази, какое нахальство. Встречается со мной – целоваться лезет.
Надежда Александровна с негодованием передала ему сцену в приемной.
– А к тебе она зачем попала? Просилась на сцену, что ли? – закончила она свой рассказ.
– Просилась, – ответил он, – да тебе-то, скажи, что до нее за дело?
– Как, что за дело? – вспыхнула она. – Ты ее не вздумай принять. Без того у нас мало делом занимаются, а при ней уж совсем одни только кутежи пойдут. Если она будет у нас, я сейчас же уйду, да и другие уйдут, служить с ней не станут.
Он внимательно посмотрел на нее и вдруг смутился под ее взглядом.
Это не ускользнуло от нее.
– Та, та, та, посмотри-ка мне прямо в глаза, – подошла она к нему и взяла его за плечи.
Он отвернулся.
– Нет, посмотри.
– Полно, Надя, что еще за глупости…
– А! Так вот что… И в глаза прямо смотреть не хватает совести… Бессовестный, гнусный волокита! Прилично ли председателю, серьезному человеку, заниматься таким пустозвонством. Вечно только одного веселья хочется… Ну, да ты у меня не увернешься, я тебя…
Она не окончила фразы, так как в кабинете появился Аким с кофеем, который он и поставил на стол.
Надежда Александровна отошла от Бежецкого и присела к столу.
Аким не уходил. Он остановился у притолоки, молча улыбался и покачивал головой.
– Эх! – укоризненно произнес он наконец.
– Что тебе надо? Чего ты выпучил бельмы? Пьяница! – обернулся Владимир Николаевич.
– А то и надо! – передразнил его тот.
– Хорошенько его, барышня, – обратился он к Крюковской, – а то у барина глаза-то больно завидущи. Чтобы эта тут вертихвостка, с позволения сказать, не шлялась.
Надежда Александровна улыбнулась.
– Бесстыдники! Право бесстыдники? – добавил Аким уже по адресу Бежецкого. – Ишь какая у нас с вами краля, а вам все мало.
Он мотнул головой в сторону Крюковской.
– Молчи ты, пьяная физиономия! – засмеялся Владимир Николаевич. – Что это ты врешь? Ступай вон, старая бесхвостая сова.
– Я и пойду. Чего вы ругаетесь-то! Опять за сову принялись. Это за то, что я правду сказал. Спасибо, всегда так надо. Ступай, мол, старый пес, вон. Вас же жалеючи говорю. Что? Аль опять захотелось по старому, бабе в лапы попасть. Опять пойдет, как бабье одолеет: Аким, Аким, денег надо, а я вот тогда и не пойду искать и не пойду…
– Да оставь, старый черт! Не ворчи. Убирайся вон.
– Всегда так, как начнешь правду говорить, все вон да вон, – продолжал говорить Аким, уходя из кабинета.
– Видишь, я права, – с жаром начала Надежда Александровна. – Я при Акиме сдержалась, но теперь прямо скажу, что этого выносить не стану и при себе терпеть другую женщину не буду. Я тебе не жена и терпеть не обязана. Если ты осмелишься и я замечу – сейчас же брошу тебя. Что это за бесстыдство! Но помни, я тебе еще и отомщу за себя. Жестоко отомщу!
В тоне ее голоса звучала решимость.
Владимир Николаевич, видимо, струсил.
Он подошел к ней и начал ее успокаивать, стараясь с деланной улыбкой заглянуть ей в лицо.
– Ну, полно верить этому дураку, Надя, – поцеловал он несколько раз ее руку.
Она не отнимала руки, но молчала.
– Пожалуйста, не сердись. У меня к Щепетович еще не может быть никакого чувства. Я ее в первый раз и увидал сегодня.
– Знаем мы «в первый раз», – вскинула она на него глаза. – Уж ты мне тоже, пожалуйста, розовый вуаль на глаза не надевай, я и так умею различать предметы. Знаю твой вкус: пришел, увидел, победил. И чем скорее и новее – тем милее и вкуснее. Настоящий гастроном в этом отношении: непременно переменное кушанье надобно. А Щепетович, я знаю давно, какая она птица. У Наташи Лососининой отбила мужа, он даже ей в то время нужен не был, другой был при ней, так только, чтобы отбить.
– Удивительно у вас, у женщин, в этом отношении феодальные закостенелые понятия, эгоизм какой-то, – отвечал он со смехом и начал ходить по кабинету. – Почему непременно, если любишь женщину, надо отказаться от жизни и не сметь подумать о другой женщине? Отчего не пользоваться и не наслаждаться всем, что встречается на пути хорошего? Приятнее, веселее бы всем жилось. Зачем друг друга стеснять и лишать свободы? И мужчины, и женщины – живые организмы, живущие своей жизнью, а не вещи, которые могут быть чьей-нибудь собственностью. Нам, детям девятнадцатого века, крепостничества не надо и мы его не терпим, во всем должна быть свобода – это знамение времени.
Он остановился перевести дух.
Она задумчиво глядела на него.
– Да и, вообще, мне кажется, – продолжал он, – притворяться и лгать в этом отношении очень гадко; я этого не могу. Чем я виноват, что меня прежде влекло, а теперь влечение прошло? Влечение и хорошо только тогда, когда естественно, да иначе оно и не может существовать, его вызвать насильно нельзя. Ну скажи, по совести, что в таком положении делать? Как тут быть?
Он остановился перед ней и глядел вопросительно.
– В теории, пожалуй, я с тобой согласна, – медленно начала она, – притворяться и лгать гадко, и насильно мил не будешь. Ты спрашиваешь меня, как тут быть? Я тебе ответить на это не сумею, сама в тупик становлюсь. Я чувствовать так не умею и для меня это непонятно.
Она провела рукой по лбу, как бы сдерживая наплыв мыслей.
– Только… если бы это случилось… Тяжело думать, – с расстановкой добавила она после некоторого молчания.
В голосе ее слышались ноты безысходной грусти.
Он тоже казался сосредоточенным.
– Да. Это не разгаданная загадка и не думаю, чтобы кто-нибудь разгадал ее непогрешимо верно, – серьезно сказал он.
Воцарилось молчание.
Она сидела, бессознательно глядя в пространство.
Он продолжал нервно ходить взад и вперед по кабинету.
– А потому и будем жить, пока живется, – начал он первый, подходя к ней и целуя ее в голову. – Ну, что задумываться! Перестань. Улыбнись.
Она горько улыбнулась.
– Вот так-то лучше, – он снова поцеловал ее.
Она схватила его за руку.
– Ах, Володя, иногда мне кажется, что я счастлива, близка к твоей душе, а порой я с ужасом убеждаюсь, что между нами есть что-то недоговоренное, что мы далеки и не понимаем друг друга.
– Надя, Надюша моя, я бы рад душой сам, если бы мог перемениться, но сорокалетнее дерево, если оно росло криво, перегнуть и выпрямить невозможно, а потому и мне изменяться трудно. Люби меня такого, какой я есть, а сделать меня нравственным вряд ли тебе удастся. Слишком поздно мы встретились с тобой, и ты напрасно взялась за это.
Он снова уселся в кресло.
– А как бы мы могли быть счастливы, – мечтательно, почти шепотом начала она, – каждая мысль пополам, – полным человеческим, сознательным счастьем.
Она смолкла на мгновение.
– А такого счастия, что у нас счастьем называется, я никогда не хотела и теперь не хочу, – вдруг возвысила она голос. – Живут люди в одном доме, носят одно и тоже имя, едят из одной миски… и довольствуются… А что они нравственно далеки друг от друга, что ничего общего в мыслях нет, об этом и не заботятся… На мой взгляд, это не счастье. Вот почему я не хотела быть твоей женой. Боялась этого общего места, этой рутины. Хотелось другого счастья, основанного на взаимном доверии, чтобы на самом деле было «одно тело и одна душа», а не врозь душой, и это могло бы быть так.
Она порывисто встала, подошла к нему, обвила руками его голову и, целуя ее, прижимала к своей груди.
Он молча позволил ласкать себя.
– Не разменивайся ты только на мелочи. Я знаю, какая это умная и золотая головка, только вот сверху много мусору накопилось. Я бы хотела смахнуть этот мусор, чтобы золото было виднее.
– А если во мне нет этого золота, о котором ты мечтаешь, – поднял он на нее грустный взгляд. – Нет его и нет. Я сам чувствую, что нет. И зачем, право, ты меня всегда растревожишь, душу мне только взволнуешь, а толку из этого никакого ни для меня, ни для тебя. Все опять по-старому пойдет. Во мне для этого переворота чего-то нет, недостает.
Она продолжала нежно смотреть на него.
Он раздражительно освободил голову из ее рук.
– Ты вечно только расстроишь меня, заставишь размышлять… Отойди, Надя, сядь. Кто-нибудь может войти, неловко…
– Почему это неловко, – уставилась она на него, не двигаясь с места. – Ведь все равно, все знают наши отношения. Я не знаю, право, ты точно стыдишься их. Я иначе чувствую и понимаю. Готова не только здесь, в твоей квартире, сказать, что я люблю тебя, но на площади, перед всем народом, объявить, что я твоя. Нисколько не стыжусь, так сильно, искренно это чувство во мне. Я даже не понимаю, чего я тут должна стыдиться? Что мы не венчаны еще, так ведь это только форма. Мне кажется, что я скорее бы постыдилась сказать, если бы была твоей женой и не любила: тогда бы солгала и стыд действительно бы покрыл лицо краской. Отчего в нас такая разница понятий? Ты меня меньше любишь, вот что…
Он быстро встал с кресла.
– Ну, поехала… – сделал он нетерпеливый жест рукой. – Слава Богу, открыла: «меньше любишь». Вечный анализ! Это скучно, Надя!
В передней послышался звонок.
– Вот всегда так кончается, – с досадой сказала Надежда Александровна, опускаясь в кресло, – и непременно кто-нибудь да помешает. Нельзя даже выяснить наших отношений. Хоть бы поехать куда-нибудь вместе.
В дверях кабинета появился Аким.
– Господин Коган пожаловали, – ухмыльнулся он, – принимать прикажете, али нет?
– Конечно, принять, – заторопился Бежецкий и быстро ушел в спальню, откуда через несколько минут вышел в сюртуке. Аким продолжал стоять у притолоки двери.
– Что ж ты здесь торчишь? Проси! – крикнул на него Владимир Николаевич.
– Что твердить-то уж, слышали. Пущу! – ворча по обыкновению себе под нос, удалился старик.
X. Банкир
Исаак Соломонович Коган был тот самый петербургский банкир и богач, который пользовался большим влиянием в «обществе поощрения искусств» и служил вместе с Дюшар для Владимира Николаевича сильной поддержкой в этом обществе.
Он был совершеннейший тип разбогатевшего жида, променявшего свой прародительский засаленный лапсердак на изящный костюм от модного портного и увешавшего себя золотом и бриллиантами, но и в этом модном костюме и богатых украшениях он все же остался тем же сальным жидом, с нахально-самодовольной улыбкой на лоснящемся лице, обрамленном клинообразный классической «израильской» бородкой, в черных волосах которой, как и в тщательно зачесанных за уши жидких пейсах, проглядывала седина.
На вид ему было лет под пятьдесят.
По фигуре он был не высок ростом и как-то смешно шарообразен, так как при семенящей походке его солидных размеров брюшко мерно покачивалось на коротеньких ножках, и он для того, чтобы придать себе гордый вид, еще более выпячивал его вперед.
Он вошел в кабинет почти одновременно с вышедшим из спальни Бежецким.
– Очень рад вас видеть, уважаемый Исаак Соломонович! – приветствовал его последний.
Коган, не обращая, по-видимому, на его никакого внимания, мелкими шашками, с плотоядной улыбкой на губах подошел к Надежде Александровне и смачно чмокнул поданную ею руку.
Она брезгливо дотронулась губами до его лба.
Затем он с важностью подал свою руку, украшенную бриллиантовыми перстнями, Бежецкому и, не дожидаясь приглашения, развалился на диване.
Бежецкий тоже уселся на кресло.
– Как сегодня холодно, – начал Коган с важно серьезным видом, – я в моих соболях и то продрог. Тедески, – я всегда у него платье шью, – должно быть мало пуху положил, а две тысячи взял.