В тине адвокатуры
- -
- 100%
- +
Покойная княгиня Зинаида Павловна во время жизни своей в Москве после смерти мужа раза четыре была у нее, но ни разу не была принята и не получала ответного визита. Делать визиты и не было в обычае графини Варвары Павловны. Вся московская аристократия и столичные высокопоставленные лица периодически ездили к ней на поклон, являлись с поздравлениями в праздники, дни именин и рождения ее сиятельства. В эти дни ею устраивались petites soirées intimes, доступ на которые был чрезвычайно труден.
Во время таких-то soirées и зажигались фонари на чугунных воротах.
Молилась Варвара Павловна в своей домовой церкви, и потому редкие ее выезды в старинной карете с гербами, запряженной шестеркой-цугом, с двумя ливрейными лакеями на запятках, составляли событие не только для местных обывателей, но и для половины Москвы.
Кроме приживалок, в доме состоял огромный штат прислуги обоего пола; лакеи были одеты в ливрейные фраки, красные жилеты, чулки и башмаки, горничная обязательно в темно-коричневые платья – любимый цвет старой графини. Она сама – высокая, полная, выглядевшая далеко моложе своих лет, с строгим, властным выражением правильного лица, надменным взглядом светло-карих глаз, с седыми буклями на висках, в старомодном чепце и платье из тяжелой материи, казалась сошедшею с фамильного портрета – одного из тех в массивных золоченых рамах, которыми были увешаны стены ее обширной «портретной». Для новых лиц и новых знакомств графиня была почти недоступна.
На нее-то, как на единственную близкую родственницу Владимира Александровича Шестова и возлагал все свои надежды и упования «оборотистый адвокат» Николай Леопольдович Гиршфельд в деле осуществления своих планов, состоящих, как мы видели, в том, чтобы отмахнуть себе львиную долю из шестовских богатств и притом отмахнуть артистически, без перспективы удалиться в одно прекрасное утро «в места более или менее отдаленные».
– Чтобы комар носу не подточил, вот какую надо подвесть механику! – так заканчивал Гиршфельд, обдумывая подробность той или другой комбинации, тот или другой план.
Сделать в этих планах графиню Варвару Павловну своей невольной, но главной помощницей являлось для него необходимым, и он стал настойчиво и упорно добиваться свиданья с ней. Это, как мы знаем, было не легко. Но Гиршфельд был не из тех, у кого опускаются руки при первом препятствии. Выдержкой и настойчивостью он мог похвастаться.
Николай Леопольдович начал с того, что написал графине почтительное письмо, в котором в самых изысканных и витиеватых выражениях просил, как милости, личного свиданья, необходимого для переговоров, касающихся вопросов ее фамильной чести, но не получил ответа. Четыре раза он ездил к ней лично, но его не принимали, несмотря на рассыпанные щедрою рукою «чаи» графской прислуге. Два последние раза о нем, как объяснили лакеи, даже не осмелились доложить. Для менее настойчивого в преследовании своих целей человека, нежели Гиршфельд, дело показалось бы пропащим, но Николай Леопольдович унывал не долго и начал свои подходы с другой стороны. Он подделался всеми правдами и неправдами к одному московскому старичку-сановнику, запросто бывавшему у графини, представил ему, что ее сиятельство настойчиво отказываясь уделить ему несколько свободных минут, делает это в ущерб славы ее рода, которой грозит опасность померкнуть, и сановник убедил графиню принять неведомого радетеля ее семейной чести. Аудиенция была назначена.
С невольным, непреодолимым трепетом прошел Николай Леопольдович, в сопровождении лакея, амфиладу громадных комнат, напоминавших сами по себе и по обстановке седую родовитую старину, не удержавшись, впрочем, не прикинуть ей в уме современную цену. Цифра вышла настолько солидной, что Гиршфельд почти с религиозным благоговением вступил наконец в гостиную, где сидела в покойном кресле графиня Варвара Павловна.
– Господин Гиршфельд! – выкрикнул в дверях лакей и неслышными шагами удалился.
Каким-то резким диссонансом прозвучала эта еврейская фамилия под кровом жилища истой аристократки. Даже все собачонки встретили этот доклад визгливым, ожесточенным лаем, смешавшимся с возгласами унимавших их приживалок. С минуту в комнате стоял общий гомон.
Наконец раздался резкий голос графини, граничащий с басом.
– Уберите собак!
Собачонки и приживалки моментально исчезли. Графиня легким кивком головы ответила на почтительные поклоны Николая Леопольдовича.
– Прошу садиться! – указала она ему рукой на кресло. Он сел.
– Князь Сергий, – так называла она старичка-сановника, – убедил меня принять и выслушать вас, хотя и не в моих правилах принимать незнакомых; для деловых же разговоров у меня есть главноуправляющий моими имениями, но как из полученного мною вашего письма, так и из слов князя Сергия, я к удивлению моему узнала, что дело касается будто бы славы моего рода, моей фамильной чести…
Она остановилась.
– Я, ваше сиятельст… – начал было он.
– Я еще не кончила, – резко оборвала его Варвара Павловна.
Он умолк.
– Письму я не поверила, – после некоторой паузы снова начала она, – князю Сергию, передавшему мне чужие слова – тоже, потому что я единственная представительница на земле рода графов Завадских, у нас с покойным мужем, единственным сыном своих родителей, детей не было, следовательно поддержка славы рода и фамильной чести всецело лежит на мне, а я лично не сомневаюсь, что я их ревниво охраняю и опасности для них до конца моей жизни не вижу.
Она окинула Николая Леопольдовича надменным взглядом. Он отвечал не тотчас, боясь снова быть остановленным.
– Но вы, ваше сиятельство, конечно не забываете, – вкрадчивым голосом наконец начал он, – что вы представительница не одного, а двух знаменитых родов, имена которых по справедливости и по заслугам занесены на вечные времена на скрижали русской истории.
Графиня посмотрела на него вопросительно.
– Я говорю о роде князей Шестовых…
На ее лицо набежала тень.
– Род князей Шестовых окончился со смертью моего покойного батюшки, – сурово поглядела она не него, – мои братья Дмитрий и Александр были князьями только бумагам, первый женился на какой-то польской жидовке, прижил с ней двух дочерей, из которых младшая умерла чуть не накануне своей свадьбы с каким-то докторишкой, а старшая сослана в каторжную работу за отравление брата Александра и его третьей жены. Достойная племянница достойных этой смерти дяди и теки.
– Она тоже уже умерла, – добавил Гиршфельд.
– И слава Богу, – кинула графиня.
– Второй, Александр, – отвечала она, – при посредстве двух жен породнился чуть не со всеми московскими лабазниками и, наконец, женился в третий раз на женщине, назвать которую ее настоящим именем я даже не решаюсь и которая вместе с ним сделалась жертвою своей племянницы – дочери польской жидовки. Какое же отношение могу иметь я к этому новому, чуждому для меня, испозоренному по судам роду князей Шестовых.
Варвара Павловна взглянула на него в упор.
– Но представитель этого рода по мужской линии жив, ваш племянник…
Она не дала ему договорить.
– У меня нет племянников! – злобно крикнула она. – Сын этой авантюристки – un bâtard!
Она даже задохнулась от волнения, но вскоре оправилась.
– Если ваше дело касается этого князя, – иронически подчеркнула она последнее слово, то я… то мы можем кончить нашу беседу… А впрочем, я дала слово князю Сергию вас выслушать. Продолжайте, я слушаю…
– Князь Владимир Александрович, осторожно, почтительно опустив голову, начал Николай Леопольдович, – по бумагам считается законным сыном и князем. Я состою уже давно его поверенным, но его жизнь, в особенности за последнее время, его неимоверные траты денег заставляют меня опасаться, что если его родственники не положат этому предел просьбою отдать его под опеку за расточительность, он может в скором времени оказаться нищим и, не привыкнув ни к какому труду, не получив почти никакого образования, может дойти до преступления.
Последнее слово он подчеркнул, исподлобья поглядел на графиню. Та слушала совершенно спокойно.
– Я решил, жалея князя и охраняя честь его рода от еще большого позора, передать все это вашему сиятельству, не зная, что ваше сиятельство, в силу не бывших до сих пор мне известными семейных отношений, не признаете его вашим родственников. Повторяю, не зная этого, я и решился просить ваше сиятельство принять участие в князе, которое может выразиться просьбою об учреждении над ним опеки. Прошение об этом у меня уже изготовлено и вашему сиятельству стоило бы только подписать его. Относительно же того, что доводы мои о положении дел князя не голословны, я могу представить вашему сиятельству доказательства.
Николай Леопольдович замолчал. Графиня несколько времени молча продолжала смотреть на него, как бы ожидая продолжения.
– Все? – наконец спросила она.
– Все-с, – поспешил ответить Николай Леопольдович.
– Я принуждена вас поблагодарить за заботу о чести фамилии, которую носил мой покойный батюшка, хотя, признаться, не понимаю причин такой заботливости с вашей стороны, но я все-таки остаюсь при своем мнении: никакого князя Шестова я не только племянником, но даже отдаленным родственником не признаю, а потому до судьбы его мне нет никакого дела. Если он растратит свое состояние, не буду жалеть – большая часть этого состояния составилась от продажи братом Александром своего титула, если же он дойдет до преступлений, в таком случае будет лишь достойным сыном своей матери.
В голосе старой графини звучала непримиримая злоба. Николай Леопольдович понял, что дело его проиграно, но вместе с тем и удивился подробностям, которые знала Варвара Павловна о жизни всех непризнаваемых ею ее родных.
Ее приживалки видимо знали свое дело.
Графиня встала, давая этим знать, что аудиенция окончена. Гиршфельд поспешил откланяться.
II
Главноуправляющий
Совершенно расстроенный тем, что личное свиданье с графиней Варварой Павловной, для получения которого им было потрачено столько трудов, усилий и времени, не привело ни к каким результатам, сошел Гиршфельд в обширную швейцарскую.
– Благополучно ли-с? – осведомился бравый страж-швейцар, подавая ему шинель.
В ожидании получения красненькой на чай, какую сумму давал ему Николай Леопольдович в свои первые визиты, швейцар невольно входил в его интересы.
– Какой благополучно, ничего не добился! – сунул Гиршфельд ему в руку ассигнацию.
– И напрасно вы лично их сиятельство беспокоите, они у нас ндравные – вам бы обратиться к Владиславу Казимировичу…
– Это к главноуправляющему?
– Точно так! – ухмыльнулся швейцар. – Именно что главный потому что все по ихнему делается, что не захочет – умел их сиятельству в душу влезть.
– И ты думаешь, что через него можно кое-что сделать?
– На все что хотите уговорит – примеры бывали, точно глаза их сиятельству отведет и все по ихнему делается.
– А где он живет?
– Здесь же, в главном флигеле…
– Теперь дома?
– Кажется, что дома… Лошадей им не подавали. Из парадного бы я видел.
Не теряя золотого времени, Николай Леопольдович вышел к подъезду, жестом остановил хотевшего подать лошадей кучера и перешел через двор, к стовшему в стороне большому флигелю, на массивно-дубовой парадной двери которого была привинчена медная доска с надписью: «Владислав Казимирович Савицкий».
Гиршфельд позвонил.
– Как прикажете доложить? – осведомился отворивший дверь лакей.
Николай Леопольдович подал ему свою визитную карточку.
– Пожалуйте в залу! – распахнул двери лакей из прихожей.
Меблировка и убранство, как залы, так видневшихся далее комнат, были роскошны и современны, – только блестевший как зеркало паркет был видимо старинной работы и гармонировал один с глубокими амбразурами огромных окон, к которым как-то даже совсем не шли модные легкие драпри.
– Просят в кабинет! – доложил вернувшийся вскоре лакей и повел Гиршфельда через амфиладу комнат.
Обширный кабинет, в который вступил Николай Леопольдович, был убран в духе кабинетов современных дельцов. Всюду бросалась в глаза блестящая и роскошная, но видимо показная деловитость. Гиршфельд при этой знакомой ему родной обстановке почувствовал себя, как рыба в воде, и непоколебимая надежда, что именно здесь все может устроиться, утвердилась сразу в его уме.
При входе Гиршфельда, из-за огромного, стоящего посреди комнаты, письменного стола, поднялась высокая фигура хозяина, прервавшего, видимо, какую-то письменную работу, так как стол был буквально завален бумагами и конторскими книгами, а посередине лежала неоконченная рукопись.
– Прошу садиться, чем могу служить? – раздался резкий, металлический голос Владислава Казимировича.
Он небрежно бросил на подставку чернильницы находившееся в его руке перо.
Главноуправляющий имениями графини Завадской, имевший на нее, как мы уже знаем из рассказа швейцара, такое неотразимое влияние – был атлетически сложенный мужчина лет шестидесяти, с подстриженными под гребенку седыми как лунь волосами, длинными усами с подусниками, придававшими воинственный вид до сих пор еще чрезвычайно красивому лицу, с крупными, правильными чертами и темно-карими большими глазами. Одет он был в домашнюю темно-зеленого цвета венгерку со шнурами. Масса дорогих перстней украшала его выхоленные руки. Становилось понятным с первого взгляда, какою ворожбою умел влезть в сердце старой графини этот седой красавец. Он был главноуправляющим еще при жизни покойного графа, но наибольшую силу и власть получил над графиней после смерти ее мужа, случившейся лет около двадцати тому назад. Московские сплетни шли далее и удостоверяли, что «неотразимое влияние» началось гораздо ранее.
Николай Леопольдович сел и подробно рассказал свое посещение графини, разговор с ней и неудавшееся его ходатайство о подаче ею прошения о назначении опеки над ее племянником, а его доверителем.
– Я слышал, что вы пользуетесь не только неограниченным доверием ее сиятельства, но и имеете на нее большое влияние, а потому и решился обратиться к вам, не согласитесь ли вы помочь мне в этом добром деле, – закончил свою речь Гиршфельд.
– Вы говорите: добром деле, – подчеркнул в ответ Владислав Казимирович, пристально смотря на своего собеседника.
В его проницательном взгляде и тоне его голоса читалась и слышалась нескрываемая ирония.
Николай Леопольдович молчал, поняв, что имеет дело с таким же как он сам дельцом, которого ему не провести.
– А позвольте вас спросить, – хладнокровно, между тем, продолжал Савицкий, – вы лично сами сильно заинтересованы в этом добром деле?
Он снова сильно подчеркнул последние слова.
Гиршфельд попробовал было посмотреть на него недоумевающе-вопросительным взглядом.
– Я думал, что мы друг друга поймем скорее! – как бы невзначай кинул Владислав Казимирович.
– Я вас понимаю, – твердо ответил Николай Леопольдович, увидав, что надо играть на чистоту, – и отвечу совершенно откровенно: да, заинтересован довольно сильно…
– Так-то лучше. Вы, конечно, имеете в виду и опекуна?
– Если бы это было возможно, я не прочь, чтобы назначение его последовало по моему указанию.
– Невозможного я тут ничего не вижу, это зависит от условий, – уверенно заявил Савицкий. Велико ли состояние князя?
– Теперь?
– Ну, хоть теперь…
– Теперь, если ликвидировать, наберется не более полумиллиона, – соврал Гиршфельд. – Несколько лет тому назад оно составляло около двух миллионов, но безобразные траты князя, выдача им полумиллиона его супруге – выдача быстрая и несвоевременная, обошедшаяся очень дорого, страшно пошатнула положение дел. Я могу доставить вам краткую выписку…
– Это совершенно излишне и к делу ничуть не относится, я опекуном князя быть не собираюсь и мне надо было знать приблизительную цифру его состояния лишь для более правильного определения цены моего вмешательства в это дело.
Владислав Казимирович замолчал.
– Какие же будут ваши условия? – дрогнувшим голосом спросил Николай Леопольдович.
– Двадцать пять тысяч, деньги вперед! – после некоторой паузы произнес Савицкий.
– Но это… – начал было Гиршфельд.
– Предупреждаю, я не торгуюсь… – сделал решительный жест Владислав Казимирович, как бы отстраняя рукою всякое возражение собеседника.
– И вы уверены в том, что добудете согласие графини? Я уже сообщал вам, что она не хочет и слышать о своем племяннике.
– Ее согласия тут и не потребуется, она даже ничего не будет знать о поданном прошении…
– Как же это? – удивился Николай Леопольдович.
– Она подпишет его в числе других бумаг. Я слишком давно состою ее поверенным, чтобы она утруждала себя чтением предлагаемых мною ей для подписи бумаг.
Гиршфелад понял.
– Хорошо, я согласен, деньги я могу доставит вам завтра, – встал он с места.
– Захватите и прошение, но вам, конечно, неудобно, если оно будет подано тотчас же; вероятно вам необходимо известное время на устройство дел?
– Пожалуй что так… Вы читаете чужие мысли… – улыбнулся Николай Леопольдович.
– Это для нас с вами, относительно друг друга, наука не трудная, – фамильярно потрепал он его по плечу.
– Надеюсь, мы будем друзьями?! – подал он ему свою руку.
– Всеконечно! – радостно произнес Гиршфельд, крепко пожимая громадную руку Владислава Казимировича.
– Прошение будет подписано графиней, а вы уведомите меня, когда наступит удобное для вас время для его подачи. Я отправлю его почтою…
Новые знакомые и будущие друзья расстались. На другой день Николай Леопольдович доставил главноуправляющему графини Завадской, как условленную, или лучше сказать потребованную им сумму, так и прошение от имени графини Варвары Павловны, в котором она ходатайствовала о назначении над родным племянником ее князем Владимиром Александровичем Шестовым опеки за расточительность и просила о назначении опекуна, лично ей известного, отставного поручика Александра Алексеевича Князева, к которому питает полное доверие – сама же лично она не принимала на себя опеку над племянником лишь за преклонностью лет. Побеседовав по душе и условившись в подробностях дела, Гиршфельд и Савицкий расстались совершенно довольные друг другом. План Николая Леопольдовича, таким образом, в своем главном основании удался, хотя и с непредвиденным им крупным расходом.
– Что ж, не за мой счет отдал я эти деньги, а за счет его сиятельства! – утешил себя он.
Подачу прошения, вскоре, как обещал Владислав Казимирович, подписанного графиней, пришлось, впрочем, отложить на неопределенное время, так как через несколько дней после его подписания с Николаем Леопольдовичем случился совершенно, как мы видели, неожиданный для него инцидент, а именно, вступление его в брак со Стефанией Павловной Сироткиной. Молодые после свадьбы, как мы уже знаем, решили переехать на постоянное жительство в Петербург. Перед отъездом Гиршфельд условился с Савицким, что накануне дня, когда прошение должно быть отправлено почтою из Москвы, он пришлет ему телеграмму, в которой будет одно слово: «посылайте».
III
В женских руках
Князь Владимир пришел в восторг при получении им еще из Москвы известия о предстоящем переезде на постоянное жительство в Петербург его прежнего учителя, поверенного и друга Гиршфельда, он встретил его на вокзале, засыпал вопросами, а более всего рассказами о своем житье-бытье в Петербурге, о своем романе и о его героине. Он не спросил только ничего о той фразе письма, которым Николай Леопольдович извещал его о намерении перенести свою адвокатскую деятельность в Петербург, а эта фраза была следующая: «одной из причин, побуждающих меня принять это решение, да пожалуй и главной, служить весьма и весьма шаткое положение ваших дел». Князь Шестов не обратил на нее никакого внимания, да вероятно не совсем и понял. Ему было не до того. Муж Агнессы Михайловны уехал из Петербурга, и хотя она по-прежнему обставляла их свидания разными предосторожностями, но все же соблаговолила назначать их чаще и они были продолжительнее. Владимир в это время находился на седьмом небе.
– Когда мы заживем под одной кровлей, я буду целые дни смотреть в эти чудные глазки, чтобы прочесть каждое твое желание, каждый твой каприз… Прочесть и исполнить, – страстно шептал он ей.
– Никогда! – обыкновенно отвечала она.
– Но почему же?
– Что скажут мои родные, что скажет свет?
– Что такое родные, свет! Ведь живет же так добрая треть Петербурга.
– И пусть, но я так жить не буду! – отрезывала она тоном, прекращающим дальнейшие рассуждения.
Он умолкал, порывисто привлекая ее в свои объятия:
– Радость моя, делай, что хочешь, я твой раб, послушный и верный до гроба!
Она снисходительно улыбалась. Петля на шее князя все более и более затягивалась.
Николай Леопольдович не только сочувственно выслушал все рассказы и пересказы своего молодого друга, но даже подал несколько практических советов.
– Не надо никогда показывать любимой женщине, что она всецело владеет вами, женщины – властительницы всегда капризные тираны. Попробуйте потребовать от нее этой жертвы, поставьте условия, покажите, что вы мужчина. Если она любит, то несомненно сдастся, – докторальным тоном сказал он.
– О, нет, этим с ней ничего не поделаешь – у нее характер, железный характер. Вы не знаете ее!
– Надеюсь узнаю – не скроете.
Князь Владимир ухватился за эту мысль и стал просить Гиршфельда поехать с ним к Боровиковым. Тот охотно согласился.
– Вот погодите, устроюсь в Питере и первый визит к ним!
Князь, в порыве восторга и благодарности, бросился обнимать его.
– Вы ее узнаете, оцените и поймете, как я неизмеримо счастлив, любя ее и будучи любим ею, – торопливо бормотал он.
Дружеское «ты», которое они говорили друг другу, когда князь был еще мальчиком, с летами забылось.
Появление вместе с Гиршфельдом в роли его жены бывшей камеристки княгини Стеши – ныне Стефании Павловны – сперва поразило Владимира Александровича, но вскоре он нашел оправдание Николаю Леопольдовичу.
– Значит он ее любит.
Этим князь, любивший сам, как ему, по крайней мере, казалось, до безумия, объяснил себе все и стал относиться к г-же Гиршфельд с утонченно-почтительным уважением.
Семья Боровиковых и все завсегдатаи их квартиры, бывшие в полном сборе при первом посещении Гиршфельда, посещении, о котором за несколько дней предуведомил Шестов, были положительно восхищены Николаем Леопольдовичем и долго на разные лады восхваляли его ум, манеры, наружность.
– Красивый мужчина! – подала свой голос Марья Викентьевна.
– Умен, могу сказать умен! – решил «дедушка» Милашевич.
– Сейчас видно честного человека, со спокойною совестью! – изрек скорый на приговоры Охотников.
Наблюдательный Гиршфельд тоже остался очень доволен новым знакомством, но совершенно в ином смысле.
«Дока на доке, докой погоняет!» – думал он, припоминая виденные им новые лица.
«И маменьке, и старшей дочке пальца в рот не клади – откусят! – продолжал он далее варьировать свою мысль. – В крепкие сети попался его сиятельство!»
Мысль его перенеслась на молодого князя.
«Надо помочь любящим сердцем – сослужить службу и тем, и другим – весь этот люд может очень и очень пригодиться».
Николай Леопольдович чутьем провидел возможность создать из окружающих Шестова лиц верных себе сподвижников. Он, как мы увидим, и не ошибся.
В виду таких соображений, Гиршфельд поспешил познакомить с Боровиковыми свою жену, и Михайловна вскоре сделалась ее задушевной приятельницей. Почти ежедневно бывала она у Стефании Павловны, куда неукоснительно являлся Шестов. Стеша, по приказанию Николая Леопольдовича, часто и подолгу оставляла их одних, извиняясь хозяйственными распоряжениями и наблюдением за детьми. Гиршфельд не преминул вскользь намекнуть князю, что он это устраивает для него, и тот был преисполнен благодарности. Вскоре Николаю Леопольдовичу пришлось оказать ему еще большую услугу. Агнесса Михайловна почувствовала себя в интересном положении. Она казалась в отчаянии, между тем как Шестов торжествовал.
– Это связывает нас на веки – ты теперь не бросишь меня! – восторженно говорил он.
– Это ужасно! Надо принять меры, у меня не должно быть ребенка. Узнает мой муж – он опозорит меня. Моя мать не пустит меня на порог своего дома, знакомые отвернутся… Я застрелюсь, если увижу, что поздно принять какие бы то ни было меры.
– Подумай, что ты говоришь, ты значит не любишь меня?
– Глупый, люблю, конечно, люблю, но пойми, ведь это позор. У меня законный ребенок, сын, что скажет он, когда вырастет. Разве куда-нибудь скрыться, потом отдать в воспитательный! – соображала она.
– Моего… нашего ребенка… в воспитательный! – в отчаянии восклицал князь. – Ты сошла с ума!
– Ты прав, может я и сама не в состоянии буду расстаться с ним! Лучше смерть!