В тине адвокатуры

XVII

Последний удар

Совершенно по другим причинам не спала ту же ночь Александра Яковлевна Пальм-Швейцарская. Сердце ее билось злобною радостью. Завтра она увидит унижение перед собой ее злейшего врага – княгини Зои. Завтра она отомстит за нанесенные ей оскорбления, за ее разбитую жизнь. Что бы было с ней, если бы не случайная встреча с Гиршфельдом? Что она такое и теперь? Актриса, о богатстве которой говорят не иначе, как с двусмысленной улыбкой. К тому ли она готовилась? О том ли она мечтала? Ей пришли на память мечты ее юности, но она отогнала их прочь. Ничего не поделаешь против совершившихся фактов. Но зато завтра она отомстит.

В радостном волнении не могла она сомкнуть глаз, лежа в своей роскошной постели, утопая в волнах тончайшего батиста. Лишь под утро заснула она тревожным сном. В двенадцать часов она уже была одета и стала ждать. До назначенного княгиней часа оставалось два часа. Время казалось ей вечностью. Она сидела в приемной, у одного из окон которой, ближайших к подъезду была система зеркал, позволявшая видеть подъезжавшие экипажи.

Квартира Александры Яковлевны была на первом этаже. То и дело при звуке останавливавшихся у подъезда карет – княгиня думала, что она непременно приедет в карете – она подбегала к зеркалам.

Время шло. Стоявшие на громадной тумбе из черного мрамора великолепные бронзовые часы показывали уже пять минут третьего. Александра Яковлевна не отходила от зеркал, впиваясь в них взглядом. Вот несколько карет проехало мимо, у подъезда же остановились извозничьи сани и из них вышла высокая барыня с лицом, закрытым густою черною вуалью. Извозчик медленно отъехал. Отчасти по фигуре, но скорее инстинктивно, она узнала в подъехавшей княгиню. Вся кровь бросилась ей в голову – она быстро ушла к себе в будуар.

В передней раздался звонок. Это была на самом деле княгиня Гарина.

– Так вот как, ваше сиятельство, – злобствовала, между тем, Пальм-Швейцарская, ломая свои изящные пальцы, – вы являетесь ко мне инкогнито, на извозчике, закутанная непроницаемой вуалью. Вам совестно приехать открыто к вашей родной племяннице, к будущей жене вашего сына, и вы так приехали просить моего согласия только потому, что я актриса и незаконная дочь…

Она злобно расхохоталась.

– Княгиня Зоя Александровна Гарина! – доложил вошедший лакей.

– Проси в гостиную, – кинула ему Александра Яковлевна.

Она не торопилась выходить и стала медленно ходить по пушистому ковру будуара.

Княгиня, между тем, ожидала в гостиной. Каждая секунда казалась ей вечностью. Унижение ее уже началось – актриса заставила ее дожидаться. Она то краснела, то бледнела под опущенной вуалью. Единственная мысль – поскорее все это покончить – царила в ее голове.

Хозяйка квартиры все не появлялась.

Княгиня несколько раз нервною походкой прошлась по комнате и снова села. На окружающую обстановку, действительно художественную, она не обратила никакого внимания. Она чувствовала себя в каком-то пространстве.

Наконец Пальм-Швейцарская вышла в гостиную с гордо поднятой головой и с выражением высокомерия на лице.

– С кем имею удовольствие говорить? – медленно отчеканивая каждое слово, начала она.

Княгиня поняла, что причиной подобного вопроса опущенный густой вуаль и быстро откинула его, не вставая с кресла. Александра Яковлевна села в кресло против нее.

Обе женщины одно мгновение пристально смотрели друг на друга и молчали.

– Чем могу служить вашему сиятельству? – первая проговорила Пальм-Швейцарская.

– Вам, вероятно, не безызвестна причина моего сегодняшнего визита к вам…

Голос княгини дрожал. Александра Яковлевна смотрела на нее вопросительно.

– Я приехала, – между тем продолжала та, – выразить вам лично, как вы этого желали, мое согласие на брак с вами моего сына Виктора. Я согласна. Единственная моя просьба к вам будет та, чтобы свадьба была не в Петербурге, так, как вы сами, надеюсь, понимаете, что независимо от ваших превосходных нравственных качеств, которые я всецело признаю и которыми вы сумели внушить моему сыну такую горячую и продолжительную к вам привязанность, разница вашего и его общественного положения невольно возбудит для меня и даже для него неприятную, а для вас совершенно ненужную огласку в свете, возбудить толки и пересуды… После свадьбы самое лучшее, по моему мнению, – я бы тоже очень просила вас об этом, – уехать за границу…

– Позвольте, ваше сиятельство, – перебила ее тираду Александра Яковлевна, – вы кажется очень спешите выражением вашего согласия, которого я никогда не добивалась…

Она окинула княгиню надменным взглядом. Та, что называется, опешила.

– Но Виктор мне передавал… – начала было она и смешалась.

– Князь меня не так понял. Когда он сделал мне предложение, я сказала ему, что могу дать тот или другой ответ только вашему сиятельству, если вы от его имени явитесь просить моей руки… – с явной насмешкой в голосе продолжала Пальм-Швейцарская.

Княгиня продолжала растерянно смотреть на нее.

– А между тем вы, ваше сиятельство, являетесь ко мне не с просьбой, а с снисходительным выражением вашего согласия, за которым я к вам, кажется, не обращалась…

Она продолжала окидывать Зою Александровну наглыми, вызывающими взглядами.

– Хорошо, – через силу вымолвила княгиня, переживавшая, видимо, страшную душевную бурю, – я прошу вашей руки для моего сына.

Голос княгини оборвался… Пальм-Швейцарская улыбнулась.

– Вот, ваше сиятельство, как переменяются на сцене жизни роли… Несколько лет тому назад я на коленях вместе с вашим сыном умоляла вас о согласии на наш брак… Я была тогда, хотя и опозоренная князем Виктором, но еще совершенно молодая, наивная и неиспорченная женщина, почти ребенок, в моих жилах текла и тогда, как течет и теперь, такая же княжеская кровь, как и в ваших детях, но вы не только не изъявили этого согласия, но выгнали меня со двора, как ненужную собачонку.

Александра Яковлевна остановилась. Княгиня Зоя сидела с опущенными глазами и молчала.

– Прошли года, – продолжала Пальм-Швейцарская, – я сделалась актрисой, много испытав в жизни. Вы, согласно вашему светскому кодексу нравственности, считаете меня совершенно падшей женщиной.

Княгиня сделала головою жест отрицания.

– Не возражайте, это будет неправдой, – не дала ей заговорить Александра Яковлевна, – ваш таинственный приезд ко мне на извозчике, под густою вуалью, красноречиво подтверждает правду моих слов. Если бы свет узнал о вашем визите ко мне, вы сделались бы мишенью страшных пересудов.

– Но я просила Виктора передать вам, чтобы это оставалось тайной… – испуганно вставила Зоя Александровна.

– Вот видите! – засмеялась Пальм-Швейцарская. – Успокойтесь, об этом не узнает никто, я не вижу причин хвастаться визитами ко мне княгини Гариной, хотя ваш сын ничего не говорил мне да и не посмел бы сказать…

На лице Зои Александровны выступили багровые пятна.

– Словом, вы чураетесь меня, как прокаженной, – медленно продолжала Александра Яковлевна, – и если явились ко мне выразить ваше согласие на брак с вашим сыном и даже просите моей руки, то это только потому, что я сумела сделать для вашего сына вопрос обладания мною вопросом жизни и смерти. Ко мне приехала не княгиня Гарина, а мать, не желающая потерять своего единственного сына и выбравшая между его смертью и женитьбой на актрисе из этих зол меньшее.

Она злобно захохотала. Княгиня смотрела на нее, видимо, не понимая к чему она клонит речь.

– А я на вашу просьбу моей руки для князя Виктора, – снова начала Пальм-Швейцарская, – отвечу то же, что ответила ему в Москве в первое наше свидание после насильственной разлуки: актриса Пальм-Швейцарская отказывается сделаться княгинею Гариной. Я хотела иметь удовольствие повторить вам лично, ваше сиятельство!

Александра Яковлевна встала.

– Но ведь вы сами говорите, что ваш отказ убьет его! – в свою очередь вскочила с кресла Зоя Александровна.

Она была бледна, как полотно, губы ее дрожали.

– Так что ж, – хладнокровно ответила та, – худая трава из поля вон…

Княгиня, как разъяренная мегера, стремительно бросилась на нее, но Пальм-Швейцарская ловко толкнула ее в грудь рукою, и Зоя Александровна грузно упала на ковер гостиной.

С ней сделался глубокий обморок.

– Я валялась тоже у твоих ног!.. – злобно прошипела Александра Яковлевна, с довольной улыбкой смотря на лежавшую у ее ног княгиню Гарину.

Затем она позвонила.

– Заложить карету поскорей! – отдала она приказание лакею.

Пальм-Швейцарская села в кресло и молча пристально смотрела на лежавшую княгиню.

Когда карета была подана, пришедшую немного в себя Зою Александровну, видимо не понимавшую еще ясно совершающегося вокруг нее, одели, усадили в карету и повезли на набережную реки Фонтанки по адресу, переданному Александрой Яковлевной своему выездному лакею. Лишь подъезжая к дому княгиня пришла в себя.

– Отказала наотрез! – объявила она сыну, дожидавшемуся ее в кабинете.

Князь остолбенел и поглядел на мать помутнившимся взглядом. Зоя Александровна в коротких словах начала передавать ему перенесенную сцену. Она, впрочем, не окончила рассказа. Воспоминания о пережитом унижении были так свежи и потрясающи, что с ней сделался вторичный обморок, ее уложили в постель. Виктор машинально отправился к себе в кабинет.

Он отказывался что-либо понимать.

«Ведь она согласилась, согласилась более года тому назад!» – думал он.

Он был уверен, что это так.

«Как же теперь отказала? Ни с того, ни с сего! Может в самом деле разлюбила, увлекшись Князевым? Не может быть! – гнал он от себя эту мысль. – Она бы вчера сказала мне об этом! Зачем же она согласилась принять мою мать?»

Он положительно недоумевал.

«Месть, неужели месть? – хлопнул он себя по лбу. – Но за что же, ведь я, кажется, искупил и мою вину, и вину моих родных! Я потерял карьеру, был изгнан из родительского дома, совершил преступления, даже убийство!»

Образ Князева мелькнул перед ним. Под тяжестью воспоминаний он низко склонил голову.

«Надо разузнать, разъяснить! Что произошло у них с княгиней? Может быть это недоразумение! Надо ехать к ней!» – поднял князь голову.

Он взглянул на часы. Был шестой час в начале. От трех до семи она не принимала никого, он это знал. Надо было ждать. Он стал ждать.

XVIII

В спальне

Ровно в семь часов вечера князь Гарин позвонился у парадной двери квартиры Пальм-Швейцарской.

У подъезда он заметил поданную коляску Александры Яковлевны.

«Куда-то едет!» – подумал он, но все-таки приказал своему кучеру ехать домой.

Пальм-Швейцарская, на самом деле, была уже в передней в шляпке и перчатках.

– На два слева! – с умоляющим взглядом прошептал он, сбрасывая на руки лакея шинель.

Ока пожала плечами, но вернулась вместе с ним в гостиную.

– Что вам угодно? – холодно спросила она, Ни в передней, ни тут она не подала ему руки.

Он этого в волнении не заметал.

– Ради Бога обьясните, что случилось?

– Что такое? – ответила она вопросом.

– Что произошло у вас с моей матерью? – продолжал он дрожащим голосом.

– Ах, да! Княгиня была у меня, просила от вашего имени моей руки, и я ей отказала, – небрежно отвечала она. – Она вам вероятно это передала?

– Да! Но я ей не поверил! – задыхаясь произнес князь.

– Напрасно! Повторяю вам, я ей отказала, – подчеркнула она последние слова.

– Как же это? Ведь вы согласились?.. – растерянно прошептал он.

– Когда?

– Полтора года тому назад, на даче, разве вы не помните?..

– Вы не так меня поняли, князь, и ввели в заблуждение вашу почтенную матушку, – с иронией произнесла она эпитет, – я тогда сказала вам, что дам ответ только княгине и сегодня дала его…

– Но почему же вы не хотите быть моей женой? – наивно спросил ошеломленный Виктор.

Пальм-Швейцарская насмешливо посмотрела на него.

– Потому что не люблю вас! Однако, мне пора! Я еду в театр и обещалась заехать за Гиршфельдами. Прощайте, князь! – кивнула она ему головой и медленно вышла из гостиной.

– Прощайте! – машинально повторил он, следуя за нею.

Они вместе вышли из подъезда. Она села в коляску и уехала. Он остался на панели и бессмысленно смотрел вслед за удаляющимся экипажем. Вдруг, как бы что вспомнить, он вернулся в подъезде и снова позвонился у ее парадной двери.

– Александра Яковлевна просила меня подождать ее возвращения из театра… – сказал он отворившему ему дверь лакею.

Тот, зная его за хорошего знакомого своей барыни, молча снял с него шинель и почтительно пропустил в залу.

Виктор стал тихо бродить по комнатам, останавливаясь по долгу то в той, то в другой. Особенно продолжительное время он пробыл вгостиной, где за четверть часа перед этим говорил с Пальм-Швейцарской. Он припомнил теперь, что она не подала ему руки ни при встрече, ни при прощанье, даже не попросила сесть. Значит он здесь в последний раз. Ему вдруг страшно захотелось совсем не уходить отсюда.

«Прощайте, князь!» – прозвучали в его ушах ее последние холодные слова.

Садясь в коляску, она даже не взглянула на него.

«Потому что я вас не люблю!» – пронеслось в его уме.

Он вздрогнул от внутренней жгучей боли.

«Она мстила! – подумал он. – Хорошо, она будет отомщена до конца!»

Он снова стал бродить по комнатам. Он останавливался перед роялем, перед диванами, перед креслами, припоминал, когда она играла последний раз, где и как сидела. Он вдыхал воздух ее комнаты. Он проник в ее будуар, аромат ее духов охватил его, он тяжело дышал, казалось, упиваясь ее дыханием. Часы на камине показывали без четверти двенадцать.

– Пора! – прошептал он, поднял портьеру и вошел в ее спальню.

Это была большая комната, обитая голубою шелковою материей, освещенная голубым фонарем, спускавшимся с потолка. Роскошная, уже приготовленная кровать стояла по середине. Он никогда не был в ее спальне. Вид ее постели остановил биение его сердца. Он несколько минут стоял, как окаменелый.

– Именно здесь! – проговорил он, – осторожно озираясь, подошел к кровати, лег и вынул и кармана револьвер.

Раздался выстрел. Сбежавшаяся прислуга застала князя уже мертвым. Он лежал на кровати. Огнестрельная рана зияла в правом виске. Алая кровь обагрила белоснежные, батистовые наволочки подушек и лежавший у постели белый ангорский ковер. Правая рука спустилась с кровати. Револьвер большого калибра валялся на ковре. На лице князя застыла улыбка какого-то блаженного довольства.

Весть о самоубийстве князя Гарина в квартире артистки Пальм-Швейцарской с быстротою молнии облетела весь дом. Старший дворник тотчас же распорядился послать за полицией, которая и не замедлила явиться. Едва затворилась парадная дверь квартиры за вошедшими в нее помощником пристава и письмоводителем, как к подъезду подкатила коляска Александры Яковлевны.

Она приехала из театра вместе с Николаем Леопольдовичем, его женой и Писателевым, которых пригласила к себе ужинать.

Приехавших встретили роковым известием. Они прошли в спальню, где уже помощник пристава составлял акт. Александра Яковлевна остановилась перед лежащим на постели трупом, несколько мгновений как, бы вглядывалась в черты лица покойного князя, затем опустилась на колени, осенила себя крестным знамением и до земли поклонилась усопшему. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Она спокойным, ровным голосом дала показание полицейскому чиновнику о последнем своем разговоре с самоубийцей.

– Как же мне быть! В этой квартире я не останусь! – обратилась она к Гиршфельду, подписав показание.

– Поезжайте к нам! – предложил он. Она согласилась.

Коляску еще не успели отложить, и Пальм-Швейцарская, вместе с перепуганной на смерть происшествием Стефанией Павловной, отправилась в квартиру Гиршфельда.

– Николай Леопольдович ведь все время, кажется, с нами был? – задала дорогой вопрос Стефания Павловна.

– Конечно с нами! А что? – с недоумением спросила Александра Яковлевна.

– Ничего! Я так! – смутилась та.

Гиршфельд, между тем, вместе с Матвеем Ивановичем остались до конца составления акта и увоза трупа самоубийцы в его доме.

Княгиня Зоя Александровна, едва оправившаяся от второго обморока, еще не спала, хотя и лежала в постели.

Услыхав необычайное движение в доме, она позвонила.

В то же время в ее спальню вбежала вся в слезах совершенно растерявшаяся камеристка-француженка.

– Quell malheur, madame la princtss, quel malheur! – патетически восклицала она. – Votre fils est mort! On vient de l'apporter!

Княгиня привскочила на кровати, но вдруг снова откинулась на подушки, как-то странно вытянувшись. С ней сделался нервный удар.

Явившиеся доктора прописали лекарства, но ничего не могли сказать утешительного находившимися у постели матери дочерям, за которыми было послано тотчас же.

Князь Виктор был признан совершившим самоубийство в припадке психического расстройства и похоронен по христианскому обряду. Похороны отличались пышностью, необычайной торжественностью и многолюдством. Последнее зависело от романтической причины смерти молодого человека, о которой знал почти весь город. В числе многочисленных провожатых преобладал дамский элемент. Его похоронили в Александро-Невской лавре и положили в склеп, рядом с отцом. На похоронах не присутствовали ни княгиня Гарина, ни Пальм-Швейцарская.

Первая сама была на краю гроба, а вторая, распродав с помощью Гиршфельда на другой же день после происшествия за полцены всю обстановку квартиры и, поручив ему сдать ее, укатила накануне похорон князя в Крым, условившись с Матвеем Ивановичем, что через месяц, т. е. на первой неделе великого поста, он приедет туда же.

Княгиня Зоя Александровна пережила своего сына только на три недели. Она умерла тихо на руках своих дочерей.

Согласно ее желанию, за день до ее смерти, ее посетил, напутствовал и приобщил св. тайн о. Иоанн Сергеев.

Снова по Невскому проспекту, по направлению к Александро-Невской лавре, потянулась печальная процессия с останками последней обитательницы дома на набережной реки Фонтанки. Снова на похороны княгини собрался весь большой петербургский свет. Снова открылись двери склепа князей Гариных, чтобы принять свою последнюю гостью. Над этим склепом через год после смерти князя Василия была устроена покойной княгиней великолепная часовня, из белого мрамора, выдающаяся по красоте стиля и отделке между другими богатыми памятниками кладбища Александро-Невской лавры и невольно останавливающая на себе внимание всякого, посещающего это место вечного успокоения.

XIX

Перебежчики

У судебного следователя по важнейшим делам гор. Петербурга, по жалобам барона Розена, князя Шестова и Луганского, происходила, между тем, усиленная деятельность. Пачка бумаг: прошений, заявлений, показаний, постановлений и повесток в казенной синей обложке с надписью: «Дело» разрослось в огромный том. Разноречивые показания князя Шестова и Зыковой, то клеймивших Гиршфельда и восхвалявших барона Розена, то дававших совершенно противоположные объяснения, возводившие Николая Леопольдовича на недосягаемый пьедестал высокой честности и неподкупности и смешивавшиеся с грязью Адольфа Адольфовича, привели судебного следователя к внутреннему несомненному убеждению в виновности оборотистого присяжного поверенного и побудили его отнестись к следствию по этому запутанному делу с удвоенной энергией и осторожностью.

Судебный следователь же видел, что имеет в лице Гиршфельда опасного противника, опытного дельца и юриста, а потому и готовился сделать на него нападение во всеоружии обвинительных данных, обеспечивая тем себе заранее победу.

Князь Владимир и Агнесса Михайловна, на самом деле и после примирения с Николаем Леопольдовичем, несмотря на то, что получали как от него, так и от Стефании Павловны хотя и небольшие, но довольно частые подачки, несколько раз снова перебегали на сторону барона Розена и по его наущению являлись к следователю и давали показания против Гиршфельда. Стоило для этого только Адольфу Адольфовичу попасть к ним в то время, когда полученная не особенно давно подачка от Николая Леопольдовича была истрачена, а просил новую было рано, и предложить с своей стороны несколько десятков рублей. При получении новой подачки от Гиршфельда, являлся новый визит к следователю и новые показания, опровергающие последнее.

– Это ничего не значит, – толковал Агнессе Михайловне князь, – сам Арефьев мне сказал, что на предварительном следствии свидетели имеют право сколько раз им угодно изменять свои показания, а там мы посмотрим. Отчего же нам не пользоваться нашим правом и не получать за это деньги.

Во Владимире сказывался ученик Николая Леопольдовича. Вообще князь за последнее время страшно упал нравственно, у него появилась прямо какая-то мания – у кого бы то ни было и каким бы то ни было способом урвать денег. Сумма для него была безразлична: будь это десятки рублей, или даже десятки копеек.

В последний год своей все же сравнительно роскошной жизни он был какими-то судьбами, не смотря на то, что состоял под опекой, избран в товарищи председателя одного вновь возникшего в Петербурге благотворительного общества и председателем которого состоял, впрочем, тоже один доктор-маниак. Когда собственные деньги князя иссякли и наступила почти нищета, он без церемонии принялся за деньги бедняков и затратил из сумм общества на свои надобности около тысячи рублей, но к счастью во время был остановлен. Дело перешло было к прокурору, но потом замято, и растрата князя, конечно исключенного из общества, была пополнена членами.

Причинами такого водимого и быстрого нравственного падения князя Владимира Александровича Шестова была с одной стороны его воспитание, отсутствие каких-либо нравственных правил, его положительная неподготовленность к трудовой жизни, отсутствие не только образования, но даже элементарных знаний, с другой же наступившее безденежье, вызвавшее вдруг страшное сознание своей положительной беспомощности, пробудившее дурные инстинкты его натуры в мелочах, ставшие заметными для окружающих, так как известно, что крупные подлости, совершаемые под аккомпанемент золотого звона, заглушаются этою дивной мелодией: они вовсе не замечаются, или же на них сквозь пальцы смотрит совеременное общество. Безденежье подействовало на князя настолько угнетающе, что он стал трасом, чего прежде за ним не замечалось.

Следующий почти анекдотический факт красноречиво подтвердит это его новое качество.

Месяца через три после его примирения с Гиршфельдом, последний захватил его с собой в загородную поездку – поужинать в холостой компании. Кроме Николая Леопольдовича и князя, поехали Арефьев и Неведомый. После ужина, за которым было достаточно выпито, компания возвращалась в город. Полупьяный князь повздорил за что-то с Дмитрием Вячеславовичем и назвал его прихлебателем. Взбешенный Неведомый моментально схватил князя за шиворот и несколько раз ударил лицом в дверцу ландо, в котором они ехали.

Владимир схватился рукой за окровавленное лицо и плаксивым голосом обратился к Гиршфельду.

– Дайте мне, Николай Леопольдович, двадцать пять рублей, чтобы я мог купить револьвер и убить этого подлеца.

Компания расхохоталась.

Князь, просидев целую неделю дома с обвязанным лицом и, получив за это время с Гришфельда через Агнессу Михайловну двадцать пять рублей, был очень доволен, револьвера не купил и вскоре примирился с Дмитрием Вячеславовичем.

Агнесса Михайловна, полуубежденная доводами Владимира, соблазненная возможностью получать деньги с двух мест и таким образом быть сравнительно обеспеченной, все-таки совершала свои визиты к судебному следователю и давала показания, продиктованные ей бароном, со страхом и трепетом. Ее в особенности пугало то обстоятельство, что Николай Леопольдович рано или поздно узнает их двойную игру и тогда прощай обещанные ей десять тысяч, на которые у нее даже была бумага – нечто в роде промесса.

Николай Леопольдович действительно выдал ей такую бумагу, обеспокоенный известиями, полученными им стороной из суда о положении его дел. Эта было вскоре после примирения с князем. Он просил ее повлиять на последнего в смысле дачи им благоприятных для него показаний, как по своему делу, так и по делу Луганского, и обещал ей за это, по благополучном окончании обоих дел, выдать згу сумму. Об этой бумаге знал и князь.

Во время одной из первых перебежек одного Владимира на сторону барона Розена, – Зыкова еще крепилась и была на стороне Гиршфельда, – он проболтался Адольфу Адольфовичу о существовании подобного обязательства.