…Но Буря Придёт

– Та дурочка из Дуб-э́байн-сле́йбхе давно умерла тут вместе с её братьями… Меня же все кличут Гейрхильд, и мои молитвы встречают Горящий с Дарующей. Если ты не рад тому, что тебе есть задаром, то проси их о большей щедрости, чем простая смотрительница прислуги и швей из Хатхáлле.

– Люблю я, когда ты дерзишь. Тогда вот визгливой девчонкой мне нравилась меньше, что и стращать приходилось… – его вытянутый палец как нож медленно прикоснулся ногтем к её мимо воли вздрогнувшему от этого горлу, – теперь больше молчишь. Вижу – боишься меня всякий раз – и всё равно принимаешь.

– Мне есть чего ждать тут, – ответила она вполголоса.

– Знаю, что всё-таки ждёшь меня, глупая… – усмехнувшись, он поставил в стенную нишу полупустой уже жбан и притронулся к её накрытому одеялом изгибу бедра – однако и сейчас женщина не шелохнулась, не отозвавшись ни на его слова, ни на ласку.

В этот миг скрипнула неприкрытая на засов дверь, и в тёмном проёме показался мальчик пяти-шести лет. Он опасливо вздрогнул, увидав подле женщины усмехнувшегося ему из сумрака человека, и негромко спросил:

– Мамочка, можно я лягу спать?

Она резко привзнялась с измятого ложа, торопливо отмахивая рукой от себя.

– Иди скорей к тёте Сигрит, хороший мой! Останься у неё с твоими друзьями, её мальчишки уже ложатся ко сну. Я утром приду за тобой.

– Хорошо, мамочка… – он ещё раз пристально взглянул на ухмылявшегося и рассматривавшего его издали мужчину, и притворив за собой дверь вновь исчез в полутьме перехода.

– Совсем я с тобою рассудок теряю, даже дверь не закрыл… Так и до нор Хвёгга недалеко, – насмешливо хмыкнул Арнульф, продолжая гладить её тёплое бедро и ногу под одеялом, – иногда зрится, что зря я увёз тебя и́з дому… лишь себе и иным на беду. Видно Всеотцу не по нраву твоя судьба, и он отнял у меня половину прежней удачи. Слишком уж мало успеха случается в ваших краях за последнее время.

На губах её вдруг проскользнула усмешка.

– Ты и богов не боишься – так к чему горевать о немилости их?

Арнульф лишь ухмыльнулся в ответ – как-то криво и мрачно – припомнив те давние годы Помежных Раздоров, припавшие к памяти детства и юности как мокрый насквозь липкий плащ к замерзавшему телу – где над жизнями власть и давала ту силу, и лишь хищником бравшим своё было можно жить долго… а добычей он быть не хотел. Вспоминать о таком и он сам не любил – так зачем пересказывать ей, так того не поня́вшей как видно за годы, какие дороги порою приводят людей к своему, что кому стало ближе – от чего и скорей бежит кровь, и становится жарче, пугая той силой над жизнью иных… То – без чего просто пресно так жить, как парящему прямо над бездной голодному хищному ястребу без живой закогчённой добычи.

– Боги слепы – что дейвóнские, что из Эйрэ, что хоть из самогó Ардну́ра… – сказал он с каким-то презрением, – бед и мольб от людей зрить не жаждут. Плевать на их милость, всё своё беру сам. Предрекли мне когда-то провидцы недолгую жизнь – так чего же печалиться? Живу как желаю, как по́ сердцу.

Он умолк на мгновение, глядя на женщину, так и лежавшую подле него в безразличном безмолвии – на огонь её рыжих волос и те тонкие черты лица с узким носом и резкие брови над синею бездною глаз, что узрил он когда-то впервые в той дикой глуши за Дуб-эбайн, подъехав к воротам их кадарнле.

– Тебя мне вот жаль, как они поступили с тобою тут, Гейрхильд. За что они так?

– Быть может чтобы меня научить…

Наверху над столом для шитья среди тьмы словно искры вдруг вспыхнули зеленью два огонька, ярким отблеском впившись в мужские глаза. Точно гибкая тень там скользнула кошачья проворная стать, широко раскрыв алую пасть с острым створом зубов, зашипев в тишине словно отзвук змеиного свиста из мглы – и мужчина отвёл взор назад, недовольно и хмуро оскалясь, но не решился спугнуть сапогом эту дерзкую тварь – точно чувствуя что-то пугавшее даже его.

Арнульф снова погладил её по изгибу спины, притягивая женщину ближе к себе.

– А славный мале́ц у тебя… Моя кровь, сколько жара во взоре!

– Может и твоя… Тебе же виднее, как ты поначалу делил меня со всем заго́ном в пути до Хатхалле.

– Потом уж ни с кем не делил, как распробовал… Мой ведь – помню, когда родила. По глазам его вижу – страшится, но боязни нет как у прочих.

– Может и твой… Не в тебя всё равно он пошёл.

– Люблю я, когда ты дерзишь. Вижу твою боязнь, что стану отцом ему больше, чем дал тогда семени.

Рука его с женской груди соскользнула к её животу, и затем ещё ниже.

– Прямо жаль, что других не даёт от меня тебе больше Дарующая. Быть может была бы теплее ко мне… Боишься меня – хоть и терпишь – и ждёшь снова, милая.

– Может быть… – её голос был тих – тише мысли, что всплыла вдруг в памяти чьим-то печальным напутствием: «Один зверь лучше всей своры разом».

Вспомнилось детство – забытое, будто чужое – как в тот год, когда мать умерла, тот, кто был их отцом, возвратившись из тех бесконечных выправ на врага взял детей на охоту. Она помнила лай гончих псов и звон стали, топот конских копыт по земле и хрип загнанных в бегстве к свободе зверей. Младший брат был взволнован, испуган – ещё несмышлёныш, кто жался к отцу, сидя с ним на коне. Старший – храбрый, всегда безрассудный немного – рванувшись вперёд вместе с братом молочным пронзил окружённого хищника пикой, не дав тому мучиться долго в зубах рвавших жертву голодных собак. И лишь она, ещё девочка лет десяти, долго-долго смотрела в глаза прежде хитрого хищника, передравшего в здешних уделах великое множество стад поселян.

Родитель, сняв младшего брата с седла, отпустил его с сыном конюшего и под присмотром людей поиграть у костров, что уже разожгли у ручья, дабы жарить к обеду свежатину пойманных зайцев с косулей. И заметив взгляд дочери обнял её, прижимая к груди, и сказал той негромко:

– Иной раз по природе своей таковы что безмолвные звери, что люди – есть жертвы, а есть беспощадные хищники. И вторые, двуногие, хуже порою за первых… Нам не до́лжно быть тем и другим – до́лжно быть человеком, не бояться – но и не забывать, что не до́лжно прощать. Никогда не показывай страха и боли иным, кому это по сердцу… когда некуда больше бежать, негде скрыться – не показывай этого – как тот волк, заслуживший сегодня недолгую смерть…

Тогда, спустя несколько лет, она так сожалела, что не было пики в чьей-либо руке, что могла бы найти её сердце в тот день – как сама она стала внезапно добычей, бессильной укрыться, бежать, позабывшей про этот урок, кой припомнила позже – сумела постичь, научится. Не показал тогда в Красной Палате и он – как тот волк, чья багровая кровь в серой шерсти так во всём походила на лю́дскую, коей она – и чужой, и своей – насмотрелись за годы, когда столько смертей было ей предначертано зрить. Как попавший в ловушку тот зверь он без жалости сам перегрыз свою лапу, оставив весь залитый кровью обрубок в железных тисках – искалеченный, страшный, свободный – не дав ловчим узрить свою боль. И она то смогла…

Голубоглазый бросил взор на сваленную подле кровати кучу одежд, где поверх всего лежали снятые с левой руки ременные ножны с клинком.

– С тобою и нож давно можно не прятать, не зарежешь во сне ради сына.

Он умолкнул на миг, усмехнувшись.

– А хочешь – женой тебя сделаю, по закону чтоб было? Ведь того же ты хочешь, по чести́ чтобы жить?

Она вдруг громко засмеялась, так и не повернув к нему головы, в чьих прядях волос точно гребень скользили его распростёртые жёсткие пальцы – как ко́гтистый хват хищной птицы сквозь шкуру добычи.

– Поздно ты о женитьбе тревожишься! Я уж лучше подстилкой слыть буду, как иные в лицо мне тут молвят – чем законной женою Ножа…

– Люблю я, когда ты дерзишь, – голос его стал чуть тише, – ты сама ведь мой рок, моя уза… На тебя все кто зрят – вмиг рассудок теряют от страсти и жалости. Даже Коготь – и тот…

– Что?

– Жалеет тебя. Свою бабку в тебе словно видит наверное.

– А ты сам? – в её голосе снова скользнула насмешка.

– Молчи… – его зубы вдруг скрипнули, – всех иных своих баб позабыл, лишь тебя одну жажду… Троих кровных родичей к Хвёггу послал, кто тебя здесь желал. Даже Лапа заткнул свою пасть – на тебя зрить не смеет как прежде, скотина трусливая, чтобы тронуть опять попытаться…

– А если сам ёрл вдруг решит?

В глазах его вспыхнул всё тот же огонь, та же жгущая хищная искра.

– Хоть сам ёрл… Убью всякого, кто к тебе прикоснётся…

Он умолк на мгновение, посмотрев на неё тем же пристальным жалящим взором – точно желая узрить в её взгляде давно уж не видный в глазах той тот прежний испуг, как когда-то.

– Ночь длинна теперь, Гвенхивер – так чего нам терять разговорами время? Иди-ка ко мне, опять распалила меня не на шутку ты…

Она повернулась к нему, обнимая и глядя в глаза – но во взоре её было любое из чувств кроме любви.

– Меня зовут Гейрхильд.

– Доброе имя, не хуже за первое. Может какой подарок тебе привезти из родных краёв, а? Я как раз к полной луне буду снова у Чёрной реки в уделах твоего родителя. Могу и от тебя поклон старику передать, если свидеться с ним вдруг придётся на большаке… – усмехнулся он криво, и скинув с неё одеяло властно притянул к себе за широко раздвигаемые колени.

– Как думаешь – послушает он о единственной дочери вести, или совсем очерствел уже сердцем как камень?

– У меня нет отца, – глухо ответила она, отвечая на его поцелуй.

Наутро, когда Нож со своим заго́ном ещё до рассвета покинул Высокий Чертог, вновь ускакав на восток на сей раз с самим Турсой Бъярпо́тэ, оставившим стражу Хатхалле на однорукого Винрида, а час приготовления утренней трапезы ещё не настал, Гейрхильд поспешно оделась и уселась за стол для шитья. Убрав в нашейный мешочек небольшой выпуклый кружок воска с верхушку яблока и натянув на малое пяло кусок тонкого мягкого холста размером с платок, она взволнованно, торопливо и остервенело принялась шить. Стежок за стежком складывались многоцветные рисунки ланей, птиц и ветвей. Нитки рвались и заплетались в её вздрагивавших руках, рыжие пряди нечёсаных долгих волос то и дело спадали на лоб – но шитьё постепенно опять успокоило женщину. Она к сроку закончила вышивку, скрутила её в тугой валик и положила в корзину к готовым.

Затушив дивно кованой медной гасильницей оплывшие вниз огоньки на свечни́це, Гейрхильд распрямила затёкшую спину. В этот миг из раскрывшихся тихо дверей к ней подбежал бывший тут вчера вечером мальчик, крепко обняв мать обеими ручками.

– Мамочка, ты устала?

– Да, мой хороший, – она ласково потрепала его светлые волосы, садя к себе на колени, – ты отнесёшь мои вышивки старому Лейфу? Купец давно ждёт мою работу и даст за неё тебе денег.

– Хорошо, мамочка!

– А ты сходи на обратной дороге на торжище, купи себе что желаешь на один хри́нгур. Мне пора, подходит время утренней трапезы в Хатхáлле и надо идти к печам.

Она обняла мальчика и ласково прошептала ему на ухо:

– Я люблю тебя, Бродди. Ты другой, сынок…

– И я люблю тебя мамочка!

Мальчик поцеловал мать в её веснушчатую щёку, и откинув с глаз прядь чуть рыжеватых волос торопливо побежал с тяжёлой корзиной по переходам во двор Высокого Чертога. Оттуда его путь лежал мимо стражи вон из стерквéгга в Среднее городище, где на одном из проездов был дом богатого красильщика тканей и купца Лейфа Хромого. К нему он и носил искусные вышивки и набивки его матери, которые она чаще всего сотворяла после таких вот ночей, когда к ней являлся этот вечно усмехающийся и пугающий всех человек.

Концом осени и рано начавшейся в тот год зимой война шла в Помежьях, не выйдя за их окровавленные пределы. Конные и пешие ватаги как наёмных воинств ёрла и áрвеннида, так и собиравшиеся под их стягами загоны здешних семейств беспощадно сражались друг с другом, совершая дерзкие далёкие набеги во вражьи уделы. Но главные силы враждующих так и не были пущены в ход – ни одного крупного сражения не случилось пока воронью́ на поживу. Тяжёлые метальные вóроты ещё не выпустили ни одного огнища, вместе с осадными колёсными вежами и таранами-крепеломами оставаясь на прежних местах в городищах и укрепях. Ни одна большая твердыня не пала поверженной по тот и этот бок горящих уделов Помежий, возвышаясь среди дымящихся пепелищ прежних селищ. Морозы и вьюги не остудили воинский пыл противников – и лишь приход весны приостановил ход сражений, когда воды разлившихся, вышедших из берегов половодьями рек затопили все прежние прямые пути по лесам и полям.

Но в эту пору, когда ликовала пробуждавшаяся от мертвенного оцепенения зимнего сна природа, и всё наполнялось соком жизни, тянулось зеленью из холодной земли к жаркому солнцу, когда птахи и звери радовались приходу тепла – одни только люди сейчас ощущали тревогу. С каждым днём всё суше и твёрже становились раскисшие прежде пути. Полноводные мутные реки спадали и уносили прочь к далёкому северному или закатному морю темневший ломавшийся лёд. Снега в лесных чащах сбегали водой и сходили в отмёрзшую землю под корни. Возвращались в привычные межи разлитые топи с болотами. По подсыхавшим полям прорастала трава, зеленила деревья листва.

И всё это предвещало начало новых сражений – когда большаки открывались от снега, зелень полей и лесов становилась едой для коней и укрытием для передвижения больших воинств. Подсохшая почва полей могла прочно держать вес тяжёлых возов и осадных снастей, а поля превращались в раздол для огня и железа, давая поживу волкам с вороньём, сея смерть алой жатвой клинков над колосьями жизней, вея души погибших подобно смолоченным зёрнам – унося их в Чертоги Клинков Всеотца или к жару горнила у Бури Несущего.

Шествуя из неведомого, давая незримые тайные знаки её приближения лишь немногим того узревавшим, неся на подоле своих окровавленных чёрных одежд смертоносные вихри огня и железа грядущих сражений, дуя мéртвящим ветром из бездны надвигалась на земли владетелей севера сама Матерь Костей и Кормилица Воронов – беспощадная, не ведающая ни к кому жалости Война.