…Но Буря Придёт

И сам левой ладонью на стол положил свой клинок в простых ножнах. Полторачник такой, как по черену вижу – не всякий из свердсманов этим помашет подолгу. Чуть привытянул меч на пол-длани, чтоб мы увидали – железо там дымчатое, сталь лучшей правки – такое вкруг пояса можно согнуть и ударить по камню, так только затупится малость, а целым останется. И под череном знак из орлиного клюва, пробившего щит… рука Хроссмунда Ванстре. Взял в ладонь свою кружку, и снова сказал, так на нас и не глядя в лицо, краем глаза буравя.

– А это подарок того, кто его отковал самолично. И допить мне осталось тут пива немного, как вижу. Как допью – так что будем потом мы тут делать, как мыслите?

Имель умолк, долго-долго смакуя вино в своей чаше. Брейги слушал в два уха, в нетерпении всё ожидая истории – что было дальше. Где-то в углу Малой залы затихли шаги убиравшей служанки.

– Я быть может и тёмный, с рожденья лишь сеял овёс с ячменём – но смекнул, что не каждый из свердсманов носит клинок от Левши самого́, мечековца на юге первейшего, чьи железные зубы как добрых три стада коров могут стоить – и уж тем больше не всякий вот так вот в подарок его получает. А вот Кишка решил проучить наглеца – и повторно взвил рубщик, уже метя в голову. Я лишь краешком глаза успел увидать, как тот гость вырвал жало из ножен, и резко взмахнул. Тут же Кишка с железкой назад, а кишки́ его на пол из брюха – как на́двое взрезал требух дураку этот странник.

– А сосед твой – да как его… – Брейги забыв почесал себе за ухом.

– Лейф первее меня двинул ноги за двери, резак уронив. А я лишь разглядел, как тот гость обернулся – лицо увидал, что в отметинах смерти багряной вся левая часть, и ничуть не разгневан.

– Что – он сам был? – догадался Костлявый, о ком была речь.

– А кто же? И говорит так: «смотри – если всё же надумал, то двигай со мною. В тебе вижу толк, и ума всё же поболе за этих двоих».

– И пошёл ты за Храфнварром?

– Что я – дурак? От таких предложений раз в жизни баран лишь откажется. Да – за глупость свою за товарищей всех вечерами отхожие вёдра мывал – зато стал не какой-то селюк из навоза, в земле не сижу до заката с сохой и мотыгой.

– Так а то серебро… – начал было Костлявый.

– Да не стал Храфнварр брать денег с хозяев Бирксведде – враньё было всё про тот откуп. Он из тех, кто иль вырвет победу, или сам по чести порешит всё по-мирному, если противник и сам говорить с ним готов. На разведку он ездил тогда, и своих отпустив вдруг заехал в питейню, жену свою вспомнить и сына, как мор их унёс в этот день лет за сколько до этого…

Гасли последние свечи в чертоге. Стыли печи, отдав всё тепло, и темнели уже дотлевавшие угли в их зевах закопченных топок. Брейги ушёл по делам, как позвали его за собою помощники. Опустел Малый зал, затихали под сводами звуки уже уходивших в стряпные помощниц жены их Прямого. И лишь скрип половиц вдалеке говорил, что южанин ещё не один тут.

– Дурно пить одному. Всё равно не легчает на сердце.

– Я и сам то четырежды знаю быть может… – Змеиная Кожа качнул в руке чашу, считая – какая уже за сегодня та полная, – ты же вряд ли, красавица, пару мне нынче оставишь в том деле…

Имель осёкся, язык прикусив, когда женщина села напротив за стол. Была та помладше их старшей, но тут уж служила давно, вышла замуж за старшего конюха – так до Огненной Ночи, когда запылал весь Высокий Чертог.

– Ты прости – не хотел я обидеть…

– От такого же разве в обиду? – вопросом ответила та, положив свои пальцы в ожогах на руку Ормледри, покрытую колкой коростой чешуек. Имель вспомнил, что была та даже до этого очень красивая. Говорят – дочь какого-то скригги внебрачная, кою в Хатхалле он до́бро пристроил. Как же звали её – разве вспомнишь, когда он на жён на чужих не смотрел? Всё же кажется Ульглейн…

– Дурно пить одному. Сама знаю, что легче не станет.

– Да не пью я… Поминки в Поганкину память.

– Был тут кто у него среди наших? – ладонь её была не глядя на холод в остывшем уже Малом зале горячая, тёплая словно тот уголь под пеплом – живая.

– Не отсюда, – мотнул головою южанин, – слыхал, была женщина в Нижнем, вдова то ли шорника, то ли сапожника; с ней он был. Может как разузнаю, так хоть передам, что уж Гальдура нету.

– Передай. Хуже нет, как про мужа не знать, где какая судьба ему выпала. Я хоть знаю, где мой упокоился в Огненной Но́чи…

Имель так и держал недопитую чашу, взглянув ей в глаза, наблюдая за женщиной – как оставил огонь ей на дланях и лбу со щеками опалины, красными пятнами за́живших струпьев пометив её красоту, так пугавшую нынче.

– Я спросить вот хочу… Только ты не в обиду… Как живётся тебе? Мужикам же не так это больно сносить, быть таким вот….

Ладонь его ткнула себе прямо в щёку, коснувшись чешуек на коже.

– Так и живу. Жить ведь хочется, быть, солнце видеть. Что уж плакать, раз то не вернуть?

Она осторожно коснулась рукой его колкой коросты на левой щеке.

– Холодно тут. Весь замёрзнешь к утру, если будешь сидеть и всё пить.

– Я, как видишь, недаром Змеиною Кожею прозван…

– И пусть. Даже змеи одни среди стужи укрытие ищут, с кем рядом сплестись. Холодно тут. Скоро ночь.

Имель хотел было выпить в последний раз в память о друге, но подумав, и глядя в глаза ей отставил подальше свою недопитую чашу. Пусть Поганка покоится телом в гнилых и лесистых уделах на севере – дух его заступил за врата вечным блеском сияющих Халльсверд, а память о Гальдуре так и останется тут средь живых, кто его будет помнить. Кто живой – должен жить… уж такой непреложный закон во все ве́ки под солнцем.

Даже он и она – таковые как есть.

В далёком краю за горами, в дне пути от начала бескрайнего Моря Песков, среди взгорий залесенных древами буков и гордых широколистов покатых холмов, на берегу полноводной тут Белой на круче скалы возлежала твердь дома мухаррибов, возносясь к небесам островерхими жалами веж и сияющим мрамором стен, что своей белизной проступали сквозь серую завесь дождя, колыхавшего резь крупнолистых вершин тут посаженных пальм из уделов на юге – сумевших прижиться и тут. Тучи с закатного моря низвергли холодные струи воды, что студили покои владетеля, и жар ярко горящих печей как незримая длань расползался по залам, согревая собравшихся тут на совет.

Средь украшенных золотом витых письмен ярко-синих лазоревых стен и зелёных сияющих плит половиц, горячих теплом от бегущего в трубках под ними очажного дыма, у стола из резного багряного древа и кости клыков исполинов степей в разговоре уселись на креслах и мягких коврах семь мужей. Во главе на казалось простом, источёном из чёрного камня и крытого шкурами барса Седалище Твёрдых воссел человек старше прочих годами, походивший на некогда резкого хищного зверя, уже надломлённый и тихо слабеющий. Нездоровый воско́вый румянец багрил его лик, а дыхание прежде могучего тела порой прерывалось надрывным и долгим харкающим кашлем.

– И какой дать ответ мне владетелю севера?

Длань его с протянутым острым перстом резко вскинулась, указуя на свиток послания, что раскрытым лежал на столе среди чаш и блюд с мясом их трапезы, уже остывших за долгое время, пока все из мужей ознакомились с ним.

– Смеет он даже нам тут всем указывать, кто и что должен делать! – вспылил вдруг один из мужчин, брат владетеля Зейда, – Единый свидетель – совсем многобожцы уже обнаглели, что тщатся решать за нас всех!

– За меня не решаешь и ты ещё, брат… – перст владетеля твёрдо коснулся Седалища Твёрдых, на котором сидел Мутахи́д-аль-Аэ́да – Гонитель Врагов.

– Мы все слышали слово почтенного Сигвара с севера, говорящего словом их ёрла, – вмешался ещё один брат, – и готовы внимать и содействовать, дав им ту силу, что будет быть может решающей в битве с противником. Надо нам…

– Ты ещё наше воинство всё целиком до последнего пешца отправь им за горы! – вскипел вдруг Абу, – нет, Амр – влезть в склоку соседей не до́лжно нам нынче!

– А когда-то сам первым желал туда влезть ты, аль-Хар… – язвительно молвил один из гостей, седовласый старик, предводитель воителей Ж'айш-арамли́.

– Я знаю, что скажут владетели многих домов, кто стоит за дверями… – Зейд резко метнул взор направо, где за широкой спиною носителя бремени власти мухарриба, полнотелого статного Надра Клешни возносились высокие створы ворот, – я собрал вас, достойных и верных средь дома Заид, чтобы слышать слова, кои может быть примут свой вес на ту чашу решений, что теперь высока и легка в моём сердце. Михлáб с севера мудр, и зрит метко и даже за тысячи стрел от Хидджаза, уповая на помощь от нас по чести́ – равно и по возможностям.

– Коготь твой уповает на помощь – а взамен обещает лишь крохи, – насмешливо фыркнул Абу, – что получим с того, истребляя изменников их малолетнему ёрлу?

– Мои только жёны и все сыновья под луной… Даже власть мне дарована свыше Единым, чью страну я взял некогда в руки. Нет, Абу – ты останешься тут, как уже я решил. Твой чин более чем благороден, и не в силах отправить тебя я на бойню, коя вот уже третий как год там пылает, и не в силах угаснуть досель.

– Ты забыл, брат – что есть и соседи… И они-то вмешаются тоже в ту свару – Единым тебе присягну! Эти свиньи с востока ударят нам в бок, едва мы там увязнем – или встанут на бок предводителя Эйрэ в открытую. А на западе… тьху!

– Да – пожар разгорается сильный, Единый свидетель… – со вздохом огладил бороду предводитель Воинства Песков, – Абу прав – и влезть полною силой в него неразумно. Каково же решение примем мы тут?

– Я согласен с достойнейшим Гази, отец, – поднял голос один из сынов властелина Седалища Твёрдых, несущий чин правой руки у почтенного Надра Кама́ша, – но и оставить письмо без ответа не можем по че́сти. Кто как не мы должны верно блюсти все дела в нашем доме и подле него? Не вмешаться нельзя, ибо наши места могут тут же занять нечестивцы с Большого Арднура.

– Всё так, Рафш… – согласно кивнул ему Надр, – мои люди твердят в своих свитках оттуда, что в Арсаша́хре все ждут с нетерпением смерти владетеля нашего – а равно и то, как засунуть свой нос в дела севера. Загоны Хосровов уже добираются к больхам, где один из владетелей поднял недавно мятеж.

– Провалиться бы им и Кава́ду со всем его семенем прямо в смолу и огонь, потаскухиным детям – жри их Хазат-аль-Элам… – буркнул Зейд, гневно глядя в окно на восточную сторону.

– Писано женщиной. Юной совсем… – седой как снег Гази Ветер Погибели ещё раз внимательно глянул на строки тончайшей заплетенной вязи послания, и вдруг по-мальчишечьи дерзко вдохнул тот неслышимый запах от девичьих пальцев, что остался на свитке, – руку Михла́ба и сына его я уж знаю, Единый свидетель.

– Да хоть тенью Сотрясшего Мир! Прочитали мы все его просьбы… Каков будет ответ наш, достойные? – вопросил всех Абу, поутихнув.

Зейд вдруг кинул взор влево, где в тени вдалеке от жаровни виднелась ещё одна стать человека, доселе молчавшего – лишь внимавшего речи других.

– А ты почему всё молчишь? Ведь послание и о тебе…

Тот – моложе иных, среднерослый и жилистый, не совсем походивший на прочих собравшихся – скрытый тенью едва освещённого пламенем зала вдали от горящих жаровен, что и лица было трудно узрить в окружающем мраке – придвинулся телом вперёд, распрямившись. На запястье блеснул серебром тонкий круг небогатого с виду обручья.

– Я внемлю твоей воле, владетель, – негромко ответил он Зейду.

– Довольно ли будет тебе этих сил, что вручу я вести́ через Ф'ам-альхажа́ри?

– И половины того мне достаточно будет в том деле. Когда выходить нам на север?

Зейд несогласно мотнул головой.

– Сперва выйдешь на юг – решить наши дела в тех уделах, и набрать себе воинство. Почтенный Даххаб из Ари́д тебе будет помощником в этом, прежде чем сам поедет на север посланником в доме их ёрла.

– Половины… – насмешливо фыркнул Абу, покривившись, – там и семь тысяч мало, чтобы взять все городища мятежников.

– Увидим… – сидевший во мраке не дрогнул, как будто не слыша ту колкость от Абу.

– Я не знаю вот, Рубящий – или ты глуп, или Единый лишил тебя страха совсем – что порою одно есть и то же?

– Отчего же… Страшусь.

– И чего же? – любопытствуя поднял свой взор старый Гази Риях-аль-мути.

– Да – чего? – повторил за ним Абу, весь снедаясь в догадках.

– Что убью тебя как-то за глупость твою и горячливость, родич – и страшусь, что отец мне на то потом скажет… Он ведь в гневе опаснее жала Манáт.

Абу покривился.

– Да чтоб жена тебе так же была как и ты, семя Хазáт-аль-элáма… – негромко он фыркнул под нос, не найдя что ответить сидевшему там среди мглы вдалеке от огня. У всех из владетелей в доме в избытке таких, кто зовётся в народе ночною женой – но никто их приплод не впускает в круг ближних родных на высокое место – а тем больше такой, от простой полукровки из этих племён многобожцев. И лишь буркнул с ворчанием громко:

– Поминать кого жаждешь, глупец… Единственным трижды клянусь – многобожцы тебя и Горящему их поклоняться научат, раз в десницы Единого доме тут древних божков вспоминаешь!

Зейд и брови не поднял, слушая вечно горячего брата. Что поделать – в Единого вера прошлась по уделам Арднура с далёкого юга, из Бахр-аль-римáль, бесконечного Моря Песков – но и там же доселе прочнее иных сохранились обычаи прошлого и имена всех творцов, что вдохнули жизнь в мир тех племён, из кого походил говоривший. И вновь обратил взор на тень человека, сидевшего с краю от прочих мужей из их древнего дома.

– Собирайся немедля. Дел много у нас.

– Считай, я уже сел в седло.

Зейд пристально глянул тому человеку в глаза.

– И вернись, лишь потребует этого долг.

Тот учтиво кивнул головой, осенив себе лик в знак почтения дланью. В полумраке сверкнул как искра серебром оберег на запястье.

– Я вернусь, отец.