…Но Буря Придёт

– Вот как… – прошептал Эрха тихо.

– Всё так, скригга! Я сама видела Убийцу Ёрлов в бою. Отважный и дерзкий он, как взаправдашний лев – и смертельные раны ножом моим были ему нипочём. Не бывало доселе среди наших врагов подобного ему предводителя. Верно, даже среди дейвóнов не найдётся сейчас ратоводца храбрей и опасней его.

– Да, не найдётся… – негромко прошептал Эрха.

– А каков он с обличья? Как выглядит? – вопросил её скригга – и Майри показалось, что старейший всё больше тревожится с каждым рассказанным дочерью Конута словом.

– Нет в нём силы десятерых и вышины с одедрáугра, как глупцы пересказывают. Ростом он выше среднего, хоть и не долговяз. Статью крепок. Как тот лев – и не тощ, и лишнего нет в нём – не то, что коренастые а́рвейрны. Волосы у Аррэйнэ светлые, со слабой рыжиною от матери – но скорее как у дейвóнов. А глаза зелёные будто вода в траве. И когда в ярости он, то словно у настоящего льва они сразу становятся – свирепые, хищные, без капли страха.

– И так пронзительно смотрят, что душа сама в пятки уходит? – добавил вдруг скригга.

– Да. Откуда ты это знаешь? – поражённая услышанным,спросила старейшего Майри.

– По твоим словам это видно уже, моя девочка, как ты о нём говоришь… – как-то поспешно ответил ей Эрха, словно на ходу сообразил верный ответ. Однако Майри почувствовала, что знает он это отнюдь не с её слов – а будто сам прежде видел воочию Льва – которого взрослым не видел и не встречал, не мог видеть его…

– Лицо открытое, нос прямой, – она продолжала вспоминать те мужские черты, что прочно сидели в её памяти, заставляя затрепетавшее сердце в груди защемить глухой болью, – лоб высокий, открытый. Шея крепкая, жилистая – даже нож ему нипочём оказался…

– Не горюй, моя девочка. Нет твоей в том вины, что одолеть ты его не сумела. И более отважные дейвóнские мужи перед Львом А́рвейрнов теряли и всю их отвагу, и головы – а ты не убоялась убить его броситься, сама с жизнью едва не расставшись. Верно, он первейший противник всех детей Дейна – но за то, что тебя пощадил, мстить не став, я всем сердцем своим благодарен ему, нашему злейшему недругу.

Майри подала старейшему кружку. Эрха пил, долго-долго, промочая иссохшее горло.

– Нет, не из Гальдуров будет наш враг, моя милая… – покачал головой в несогласии скригга, озадачив дочь Конута разбитою ложной догадкой, – и не знаю я выживших в бойне той, учинённой в Железных Зубах… кроме может быть тех их немногих, кто в тот час был вдали, в чужих землях – но о них с той поры не слыхать, затаившихся. А единственный может быть знамый мне крови их позже родился от дочери Хёскульда, их же убийцы…

– Тогда кто же он, Аррэйнэ? – тихо спросила у скригги дочь Конута.

– Если бы знал это я, моя милая… – как-то негромко ответил ей Эрха, – но точно не Гальдур. Предки их были с юга, темнее воло́сьем – и дев из Эйрэ никто из них в жёны не брал, сколько помню я это… И угодья их были не в этих уделах на Севере, а много ближе к Воротам.

– А чьи тогда были там земли?

– Может он ошибается просто? Память детская так неверна порой часом… – пожал скригга плечами – но наитием неким дочь Конута всё же почуяла, будто он знает это, опять уходя в какой раз от прямого ответа праправнучке.

– Ты говоришь, что всем духом он а́рвейрн, и вырос верным сыном Бури Несущего. Но а́рвейрны не так искусны в воинском деле. Они упорны, яростны, но слишком прямы и неуступчивы. Таким был и Каменная Рука, мой величайший противник в Великую Распрю – и сын его Борна таков же по духу. А вот Аррэйнэ из дома Килэйд иначе сражается – и я не в силах предугадать всех деяний этого ратоводца. Он напорист как и его сородичи-а́рвейрны, но в то же время стремителен по полёту мыслей точно сын Всеотца – и превосходит и тех и других. Он в каждой сшибке, в каждом сражении словно насмехается над нами, одновременно устрашая своей неистовой храбростью и поражая непредсказуемостью, изворотливой лисьею хитростью – и редким умением годных да храбрых как сам он людей подле себя в помощь ставить. И на востоке с кочевниками Лев не единожды бился, научившись сильнейшего недруга вместо лобового удара колоть сотню жалящих раз, ослабляя до смерти. То он не страшась смерти кидает свои мор-лóхрэ на превосходящего его числом противника – напролом идёт прямо, а то обманывает и запутывает – и всякий раз непредугаданно нас сокрушает.

Я, первый воитель нашего времени, не страшусь уж признаться с позором – бессилен я к старости оказался умом перед этим молодым арвеннидом, что теперь ведёт а́рвейрнов. И представить я даже не мог, что сыщется такой ратоводец, который в прах сокрушит весь мой замысел с внезапным нáступом на Аг-Слéйбхе… Ни Ночные Птицы Ллотура, ни вóроты Сверры, ни тяжёлая конница Хугиля ему нипочём оказались – а ведь он там простым дáлам-лу́адэ прежде лишь был – а за собой скольких поднял!

Да что там! Меня он как будто орех раскусил, узрев самое слабое место дейвóнов в начатой войне… И вот мы теперь сами встали на грани погибели, когда он внезапно привёл своё воинство – всего лишь пять тысяч каких-то! – в самое сердце Дейвóналáрды. Нипочём ему оказались все кóгуры ёрла, все муры наших укрепей, все заслоны засек – все ратные силы дейвонов тем летом связал он средь наших уделов, дав áрвенниду время не только всё воинство быстро собрать нам в отпор, но ещё и другого врага на востоке разбить в прах разгромно, нового союзника среди них получив. Без долгой осады столь прочные городища прямо с наскока брать дерзко – такое и мне не всегда удавалось в Великую Распрю, как делает Аррэйнэ.

Старик на миг смолк, хмуря брови и тяжко вздыхая.

– А как искусно в ловушку всё воинство нашего родича Фреки он выманил… Тот хоть и считался опытнейшим предводителем Ярнвегг, но в запале вслед за отступающими под его конным натиском Железной Стены а́рвейрнами ворвался в их стан из вкруг сцепленных прочно возов и воротов – понадеялся словно и прежде в той стычке с владетелем Гулгадд истребить беглецов как в норе… Да не в сам их обоз в том мешке угодил, а в круг стен, где окованные возы вторым рядом защитой стояли, меж которыми люди Льва скрылись, копьями и цепами всех конников Скороногого вместе с ним перебив, перестреляв клиньями всех в западне той в упор, и головы их воронью в корм развесив в том поле на кольях.

Скригга смолк на мгновение, тяжко вздохнув.

– Сбылось то предсказание – не услышал он голоса дочери… Но не так, как боялся немой её зрить – а не узрив самому своё чадо, что лепеча́ уж нынче отца в их дому не дождётся.

За окном ветер рвал ветви близких к стерквеггу лесов, пригибая вершины к земле своим быстрым порывом. Рябью пенилась вздутая в волнах вода близлежащей реки, и густевшие тучи неслись в поднебесье в дыхании вихря, что летел над землёй, будоража затихший в полуденный зной окружающий Кручу простор.

– Как умело ушёл он от всех наших родичей, гнавших малое их истомлённое воинство точно голодные гончие волка… Из всех хитрых засад прорубился, разделяясь искусно на множество мелких заго́нов и за собой увлекая разделявшихся следом преследователей, внезапно сливаясь опять воедино, заходя сзади в спину, обманывая видом дейвонских одежд и стягов самих наших же воинств… Десяток опытных когуриров сложил головы в этой бесславной погоне за Львом, в том успеха ничуть не достигнув. Даже этой зимой не сквозь колья на реках он к югу тогда пробивался, а в самые бури поставил людей на охотничьи лыжи, и по снегам их провёл в ночи в спину засек, с обеих сторон так ударив внезапно – и так брал там стерквéгг за стерквéггом, пока замёрзшими реками не дошёл до Медвежьей горы – за седмину какую всего!

Скригга тяжко закашлялся, препынив свою речь. Дочерь Конута так и молчала, внимая – не решившись его перебить.

– А один из его ратоводцев, что ростом и нравом сам схож с одедрáугром, силой одной только сотни сумел дотла сжечь неприступный доселе Орлиный Утёс на той круче меж рек! Выманил хитро в погоню за ним всё их воинство, всех до единого перерубив в чистом поле – а замкнувшихся в прочных мурах не имея огнищ и припасов к снастям камнемётным его люди до угорания потравили комами из шерсти и пуха с пером подожжёнными, чем ближайшие селища были богаты по схо́ронам. Лучшие из воителей не смогли того страшного дымного смрада там выдержать, как всю твердь охватило пожарище – на мечи от безумия бросались, и со стен камнем падали в ужасе…

Вот чего я боялся всегда – такого, кого предсказать уже буду не в силах. И он не просто стал тем неожиданным недругом – сама его суть, каждое действие для меня непонятны…

– Скригга, не буду я больше речами тебя утомлять, – Майри ласково погладила старика по голове и приподнялась с постели, намереваясь уйти и дать Эрхе придти в себя после их долгого разговора, – спи пока, отдыхай – я к тебе ещё завтра приду.

– Нет, моя девочка, не уходи! – старик взволнованно взял потомицу за руку, не давая уйти той, – не знаешь ты даже, как хорошо мне с твоим появлением, как легко стало на сердце! Посиди ещё сколько сумеешь, поговори со мной! Прочие родичи думают, будто я помутился рассудком – и боятся меня точно моровой хвори, лишний раз не тревожить стараясь. Все меня нынче покинули, оставив свой век доживать в одиночестве…

– Хорошо, скригга, я останусь – раз ты просишь о том, – Майри села назад на край ложа, крепко сжав в пальцах ладони старейшего, – радо сердце моё, что тебе тем хоть легче. Сколько скажешь – я здесь буду рядом!

– Спасибо, моя девочка. Как же я тосковал по тебе… Думал, что и голые кости твои уж травой поросли где-то в Эйрэ. Посиди ещё, поговори со мной, Майри. Хоть о чём – тяжело мне теперь в одиночестве смерти так ждать.

– Не говори так, скригга! Ты ещё встанешь! – взволновалась дочь Конута, отгоняя дурные слова от старейшего.

– Я и так уж зажился на свете четырежды больше быть может за прочих достойных, – несогласно мотнул он седой головой, – и моя пора видно уже подошла. Но не бери так печаль ты до сердца, дочь Конута… Лучше поговори со мной, Майри – хоть что ещё расскажи старику.

– Скригга…– она выждала, когда Эрха умолкнет, и набравшись храбрости как будто невзначай спросила:

– Помнишь, когда мы ещё были детьми, ты всем нам собравшимся тут повествовал об истории нашего орна, про всех Несущих Кровь Дейна от сáмого праначала времён? Прямо здесь, в этом покое – я тогда ещё ненароком уснула вон там у окна, а ты за это не стал меня даже бранить.

– Да, – улыбнулся ей Эрха, – верно, минуло пятнадцать уж зим с той поры, как ты меня колошматила тут, козлодёрка зелёная. А теперь ты уже вот как вытянулась от земли, какая невеста достойная стала добрым женихам на загляденье… Зачем ты спрашиваешь об этом?

– Помнишь, когда ты поведывал нам о событиях Сторстрид, кто-то из малых детей тут спросил у тебя про какой-то орн Львов? Ведь не про Гальдуров речь то была, как выходит?

Старец долго не отвечал, пристально глядя на Майри – и лоб его покрылся напряжёнными бороздами морщин, точно он с тяжестью вспоминал те события прошлого.

– Да, это был младший сын Турсы Здоровяка, нынче павший при Фъяллернстейнгейрде. Но я не успел рассказать до конца, как наш Ллотур завёл разговор о годах, когда я сотворил Ночных Птиц – а теперь он и сам у горы вместе с ними стал прахом…

– Расскажи мне о них теперь, скригга… пожалуйста, – взволнованно попросила старейшего Майри, – если не львиноносные Гальдуры – то кто тогда были они, чьего дома?

– Отчего ты так заинтересовалась? Никого из них нет уж в живых к превеликой печали. Это были лучшие из ратных мужей во времена Сторстрид, равные славою нам, Дейнблодбереар. Но в нынешней распре ни одной их руке не держать уж дейвóнскую сталь – разве что в воинстве павших той дикой ночной охотою подле Горящего пролетая незримо тенями над краем. Но зачем тебе знать это, милая – тех, чьи имена уж давно стали пеплом?

– Там в неволе я в ожидании смерти всю жизнь по косточкам пересеяла, обо всех событиях вспомнила. И это сказание, что ты нам тогда до конца не доплёл, тоже на память пришло мне в темнице. Расскажи о них, скригга!

Она смолкла на миг, сглотнув в горле комок и в волнении вздрогнув – вспомнив, как некогда клялась пред братом не лезть в то, что скрыто… и как опрометчиво дав это слово… сама преступая его, и не зная, что сможет найти – и принять то.

– Каких только преданий мне в детстве не рассказали, но о некоем орне Львов из числа северян – уже верно, забытом средь всех – я вовек не слыхала. Разве что краем уха однажды от старших у Хеннира в доме – да и то вот со страхом какими-то тёмными недомолвками. Ты ведь знал их – что это за люди там были? Чем они стали славны – и как сгинули?

И помолчав, снова тихо добавила:

– Почему их забвению предали вдруг все живущие? Тех же Гальдуров с прочими чаще теперь поминают. На чьей стороне они были в ту Смуту Соседей, что пожрала огнём и железом их род?

– Орн Львов… – тяжело выдохнув проговорил скригга, и вытянул уставшие руки вдоль ложа поверх одеяла, – так их прозвали в Великую Распрю. Это был славный и древний, пусть и не многочисленный людьми род, издревле живший на севере наших уделов… Знаком их были не львы, как у явившихся с по́лудня Гальдуров, и как подуматься может с их прозвища – а обагрённая алым дубина на белом средь чёрного. Мало кто сейчас помнит, но кровью они также некогда восходили к великому Дейну; их предки являлись роднёй нам, потомкам Горящего – ещё в те времена, когда наш народ только прибыл с Заокраинного Севера. Предок их, стародавний великий герой, от которого именовали тот род, прозван был Ходур Сильный, Копьё Смерти и Врагоубийца… но имя то величайше прославил иной человек – многие века спустя, на моей уже памяти – тот, кого нарекли тогда первым из Львов…

Когда почти век назад разгорелась Великая Распря, мне в первый её год исполнилось только пятнадцать. Я хоть и юн был летами, но вместе со старшими в нашем роду также отправился на войну – сперва им в помощники, за оружием и конями смотреть, а после и сам взял в ладони секиру, сражаясь со всей своей яростью и умением, что передали мне отец с взрослыми братьями.

Минул лишь один год сражений, а мне уж доверили весть под своею рукой в битву целую сотню. И так год от года, пока та война протянулась – когда в пламень горели богатые города, и мощнейшие укрепи падали ниц перед натиском воинств, гибли сражённые сталью в сражениях ёрлы и áрвенниды обоих народов – в тот грозный час мои воинское умение и отвага взрастали словно молодое древо.

Это была славная пора грозных битв и далёких выправ по нашим и вражьим уделам, когда военная удача улыбалась попеременно то нам, то детям Бури Несущего. Не было конца льющейся крови и нас, и врагов, радуя взоры суровых богов двух народов. Да, множество жертв средь достойных мужей прилегло к их ногам утихавшими с прежним биением жизни сердцами… Многие числом вóроты ровняли с землёй города и твердыни, копья живою стеною щетинились по полям и выкашивали ряды столкнувшихся в сшибке воителей, ливни из жалящих стрел смертью сыпались с неба, мечи рассекали живую плоть точно ножи разрезают хлеба́ за столом на пиру – и бессчётное множество скорбных курганов взрастало на землях обоих народов, сошедшихся в битве на смерть – противостоя один одному и не сдаваясь. И я не страшился того – наоборот, алка́л той кровавой дурманящей браги, вёл за собою загоны сынов Всеотца, круша недругов сталью меча и вгоняя их в землю копытами наших коней. И много нас было тогда молодых и отважных блодсъёдда, что шли подле меня.

И там средь упившихся алым, усеянных смертью полей и горящих твердынь, в самом разгаре тянувшейся распри дорога моя сошлась с ним – сыном Одда из Ходуров. Младше меня на пять зим, он был мал, чтобы сразу попасть на кровавые битвы войны с зачинанья её, как того удостоился я – но отвагой во всём походил на меня – такой же удалый и дерзкий, молодой и бесстрашный.

Его земляки говорили, что когда тому было тринадцать, Ходур ехал верхом на коне ночным лесом, возвращаясь домой от родни из далёкого селища, и по пути из объятой мглой чащи в горах на него напал лев. И он – ещё только мальчишка – в одиночку сумел зарубить того хищного зверя мечом, пусть и сам был ужасно изранен когтями издохшей на нём дикой твари. И их кровь, что обильно бежала из ран, так смешалась в одну, в его жилах оставшись навеки. Неким чудом он выжил от острых клыков, а заботою матери снова воспрял, встав на ноги. И дух зверя – свирепого хищника – наделил его сердце невиданной яростью и отвагой – его, и потомков.

И повзрослев, когда родичи взяли его, ещё юного, вместе с собой на войну, сын Одда не ведал там страха. Вместе с ним мы не раз рука об руку шли по кровавой земле, позади оставляя лишь горы тел недругов, устрашая тех кличем призыва к Горящему и безжалостным лязгом мечей и секир. Как мой младший товарищ он был во всём равен – а в отваге наверное превосходил и меня… Сын Одда едва ли не с горсткою верных людей мог неистово броситься в бой, увлечь их за собой и заставить отринуть весь страх – и тем самым всему вопреки победить… Такова была львиная кровь в его сердце, полная ярости и бесстрашия.

Эрха умолк, надрывно откашливаясь и хрипя. Майри с волнением увидела в сумраке тёмных покоев старейшего, что из горла его на рубахи рукав вылетает с мокротами кровь – но промолчала, боясь говорить. Лишь ладонь её крепче продолжила стискивать пальцы их скригги, нежно гладя ладонью по взбугренной синими жилами вен сухой коже руки, коей не суждено будет сжать снова меч и повесть за собой детей Дейна к победе, как некогда было не раз уже прежде.

– Да, таков был он – Ходур Рёйрэ, Лев… – вдруг прервавшись сказал тихо Эрха, глядя вдаль сквозь окно, точно через минувшее время узрив там обличье того, о ком он говорил – так и не сказав ничего, что могло бы раскрыть ей ту тайну.

– Скригга – а что же за некий Сокрытый Знак Львов? – вновь настойчиво вопросила старика Майри – хоть и не зрившая связи имён и событий, но чувствовавшая, что на верном пути, что догадка её на сей раз не ошибочна, – что это значит?

– Странно, что ты до сих пор это помнишь, девочка, – посмотрел на неё как-то пристально Эрха, – никто того больше не знал, кроме ближайших из родичей Ходура… и меня – единственного не из их орна, кому довелось эту тайну узнать. Возможно, когда-то я сам помянул это вслух, оборонил это слово случайно при родиче Вигаре, а тот как какую-то дивную сказку, ему самому непонятную, рассказал её малому правнуку, от которого это услышала ты.

Как знак, отличавший их орн, его львиную кровь в их сердцах, Ходур сам сотворил этот символ, что нёс он – самый первый из Львов – и все дети и внуки его средь мужей их семейства. Львиный знак – символ их величайшей отваги и ярости, что жила в их сердцах. Но как и эта сокрытая храбрость, этот знак был незрим, не подобен на стяг их древнейшего дома. Даже я не постиг – как, каким неизвестным искусством Ходур смог вдавить в кожу на сердце тот символ их мужества, остававшийся там, пока смерть не возьмёт и храбрейших, и не превратит их всех в прах.

Старец умолк на мгновение, пристально глядя на вопрошавшую самим взором о том дочерь Конута.

– И многие из мужей несли знак их семейства – те, в чьих сердцах точно также кипела его не познавшая страха кровь зверя.

– Что за знак, скригга? Какой? – вновь вопросила прапрадеда Майри, когда тот замолчал вдруг.

– Этот знак… – скригга снова надолго умолк, словно был сам не в силах сказать то, забытое, пристально глядя в глаза своей юной потомице.

– Это львиная пасть, что оскалилась в рыке к восходу, в бок главных их недругов, с кем пришлось ему биться в ту пору. Скрытый знак их отваги и духа, что не зрил страха смерти. Но уже много лет как их нет средь живых – ни единого человека…

Майри молчала, не в силах произнести ни единого слова, до глубины души потрясённая услышанным – тем, что прямо сейчас ей поведал их скригга. Тем, что она ещё прежде узнала сама – учуяв на коже его этот знак в ту ненастную ночь под своими ласкавшими грудь его пальцами. Скрытый знак дома тех, кто был мёртв до последнего человека…

Знак, лежавший на сердце его – что доселе жило и неистово билось в груди Аррэйнэ из дома Килэйд.

– Но что случилось, скригга? – нашла она силы спросить, пересилив волнение, – отчего они сгинули разом? Соседская Смута их всех унесла или мор?

– Сказывают, что их взял Гнев Всеотца… – помедлив с ответом вдруг тихо промолвил старик, – известно лишь только, что одним жарким летом в ненастной ночи вся их укрепь была сожжена полыхавшими стрелами Вотина, знамениями Его гневной неистовой ярости. Все люди Рёйрэ в ту пору собрались в стерквегге у смертного ложа старейшего в доме, прощаясь с их скриггой – первым из Львов – чтобы избрать нового средь них. Не в силах живых познать волю Горящего, отчего он внезапно обрушил на них свой безжалостный гнев. Но с тех пор никто больше не слышал о Львах, хотя многие помнят ещё их забытое имя – как его помню я. Ведь мне Ходур был верным товарищем, другом. Но даже я не отваживаюсь вопрошать, отчего Всеотец вдруг забрал их – весь орн – стерев с лика мира, не оставив в живых ни единого человека… даже слуг и скота… никого… – голос старика превратился в затихающий шёпот.

Эрха умолк – очевидно поведав праправнучке всё, что известно ему самому – или же то лишь, что было позволено ей рассказать о столь страшном событии. И поняв, что пришла та пора приоткрыть их старейшему всё, что узнала она в час неволи об Áррэйнэ – и о том тайном знаке, что он носил – Ма́йри отважилась произнести это.

– Скригга… – взволнованная дочерь Конута тихо, словно боясь, что тут кто-то ещё мог услышать всё это, нагнулась к лицу измождённого хворью с расспросами предка.

– Áррэйнэ… он… он… У него на груди – тут, на сердце… – запинаясь на каждом слове она положила ладонь на вздымающуюся под тонкой рубашкой иссохшую грудь старика, – … под кожей – видимый только на ощупь – есть знак… – она перевела дух, словно сквозь силу проговорив:

– Львиная голова с распахнутой пастью… смотрящая вправо – к восходу…

В следующий миг Майри стократ пожалела, что промолвила это их скригге. Так страшен стал вид старика, поражённого тяжким недугом. Сколько муки с отчаяньем вдруг увидала она в его взоре.

– Нет… – прошептал он, взмахивая руками, точно пытался защититься от чего-то незримого, – нет… нет…

Эрха будто не мог дышать – грудь его взволнованно вздымалась и опадала под нательной рубахой, в которую он вцепился левой рукой, пытаясь разорвать душивший его тесный завязчатый ворот, что мешал говорить. В голосе послышалось отчаяние. Иссохшие губы дрожали, с трудом выговаривая слова.

– Вот она – кара Горящего…

– О чём ты, скригга? – перепугавшаяся Майри попыталась успокоить старого Эрху, метавшегося в лихорадочной дрожи всем телом, – какая кара? За что?

– За что?! – хриплое сдавленное рыдание вырвалось у него из груди, когда старик с силой схватил праправнучку за рукав, с непосильным трудом взнявшись с лода, – за то, что я сделал…

Он посмотрел ей в глаза воспалённым пронзительным взглядом.

– Даже здесь, на моём смертном ложе я лгал тебе… самому себе лгал. Лжесловил всевидящим праотцам перед их суровыми ликами… – скригга смотрел на потомицу точно безумный.

– Лгал как трус… – прошептал он сквозь силу, – …не в силах признаться в той правде содеянного…