Осколки студеного лета

Глава 1

2003 год, Магаданская область

В конце сентября золотая осень превращается в ржавую хмарь. Суровыми струями ледяного дождя она убивает последние воспоминания о теплом лете, обнажает шершавые лиственницы, заставляет их сбрасывать веселые оранжевые иголки. Трава, кусты, цветы – все жухнет и прибивается к земле перед долгой зимой. Что не заставит наклониться дождь – за ночь измочалят заморозки. Но если не идти, наклонив голову, видя только непролазную грязь под ногами и кочки, если забраться куда-нибудь повыше на перевал и открыть пошире глаза, то даже в это время можно задохнуться от восторга при взгляде на просторы северо-востока России.

Летом среди сопок с белыми от снега верхушками, широких голубых рек, полей с темно-розовым иван-чаем и рыжих лиственниц выделяется черным пепелищем старый горняцкий поселок Веселка. В нем нет высоких многоэтажек, ярких детских площадок, футбольных полей с искусственным зеленым газоном. Десяток двухэтажных домов с разбитыми окнами, частные заброшенные подворья с теплицами без стекол и развалившимися деревянными сараями. Всюду следы разрухи, двери выломаны или стоят нараспашку. Как будто хозяева уезжали в спешке, снаружи в грязи брошены старые книги, детские игрушки, ржавые велосипеды без колес…

По бывшей центральной улице по-гусарски – на высокой скорости, с включенными сиренами и мигалками – проносятся черный внедорожник и милицейский «уазик». Они мчат к единственному обитаемому дому на окраине Веселки, с целым, недавно окрашенным в жизнерадостный ярко-зеленый цвет забором.

Машины тормозят у ворот «фазенды». В начале девяностых по телевидению беспрестанно крутили латиноамериканские сериалы, и местные жители иронично окрестили свои усадьбы на бразильский манер. Только некому объяснять это непрошеным гостям: теперь единственный житель Веселки – пенсионер Михалыч. А он не любитель разговоров.

Об этом думает глава района, тридцатипятилетний Иван Григорьевич Синицын, злой как черт из-за того, что к этому упрямому непереселенцу приходится ехать лично. Обращения в МВД не дают ничего: «письмо зарегистрировали, письмо передали исполнителям, ищем возможности, данные мероприятия не входят в круг наших полномочий».

Чиновник натурально психанул с утра, сам принес доблестным милиционерам очередную бумагу с просьбой о содействии и час сопровождал ее вместе с секретаршей по разным отделам. Пока не выскочил из своего кабинета толстомордый начальник районной милиции, тоже на взводе, и они не полаялись всласть о полномочиях органов местного самоуправления и перспективах финансирования милиции из районного бюджета в следующем году. А потом не пожаловались друг другу на дефицит кадров, нехватку времени и тупые инструкции «сверху». Вот только после этого Синицыну выдали двоих участковых на служебной машине, которым велели ехать за главой и всячески содействовать.

Синицын – высокий и внушительный, как гора, в лице ни одной мягкой черточки, будто оно из камня высечено, в итальянском костюме и черных лаковых туфлях, ни шапки, ни куртки, ни шарфа, ни зонта – плюх! – наступает прямо в лужу, по щиколотку, но даже скорости не сбавляет, идет что крейсер в море, как будто не в захолустье, а на прием к губернатору приехал.

С заднего пассажирского сиденья аккуратненько высовывается, а потом вылезает его референт Ленечка – на десять лет младше и килограммов на тридцать легче шефа, высокий и долговязый, похожий на цаплю. Он осматривается, а потом прыжочками и шажочками перемещается вслед за шефом. Ленечка-то упакован: резиновые сапоги, длинный кожаный плащ, зонт-трость. В руках у него увесистая папка с бумагами, обычного формата А4.

Заспанный водитель средних лет остается за рулем, открывает окно и наблюдает, как из «уазика» высыпают стражи порядка. Участковые выглядят как отец с сыном – оба русые, сероглазые, носы картошкой, одному двадцать пять, второму сорок, у одного уже намечаются залысины, а второй бреется наголо под «крепкого орешка».

Во дворе беснуется собака – учуяла незваных гостей. Ее прерывистый лай перекрывается матом «делегации». Милиционеры понимают, к кому их привезли, и нецензурно выражают свои мысли по этому поводу.

– Предупреждать надо! – нервничает старший участковый.

– Тю, – тянет его младший товарищ и продолжает с приметным «хэканьем»: – Пенсионэра испухался? Ему по документам уже семисят четыре ходика.

– Вот-вот! Пора на покой. В дом престарелых. – Глава района пока не понимает, в чем дело, но на всякий случай пресекает лишние разговоры. – Ну, вперед!

Референт деликатно стучит в калитку возле ворот. В ней проделана широкая щель для почты.

– Александр Михайлович Воскресенский! – Ленечка откашливается. – Мы привезли постановление!

Синицын подходит к калитке и требовательно стучит по ней кулаком.

– Александр Михайлович! Поселок расселен! – Иван Григорьевич кричит. – И вам пора на выход с вещами!

В щели для писем появляется ствол винтовки.

Референт и чиновник, как зайцы, прыгают в разные стороны.

– Мне и тут хорошо, – из-за забора говорит Михалыч.

– Ну, знаете ли! Это нападение на представителей власти при исполнении! – обрадованно восклицает Иван Григорьевич и командует людям в форме: – Берите его!

Ствол поворачивается в сторону главы района. Чиновник в два прыжка оказывается за спиной у милиционеров. Те синхронно разворачиваются, обходят Синицына и идут к своей машине.

– Я в прошлом году его сейф проверял. Новый ствол взял, американский, – спокойно, как будто о погоде, говорит старший участковый.

– Незаконное хранение оружия! – визжит им вслед чиновник.

– И три сотни патронов перед сезоном было. Бумаги в порядке, – так же буднично дополняет старший.

– Это тот, хоторый кажную зиму по десять волчков сдает? – радостно уточняет младший милиционер.

Его коллега кивает. Они садятся в «уазик».

– Мы не нанимались за главу района вписываться. Пусть сам тут расхлебывает, – вполголоса говорит младший участковый напарнику. И уже громче – чиновнику: – Щасливо оставаться, Иван Хрихорьич!

– Нарушений закона не обнаружено. Всего доброго! – Старший захлопывает дверь и резко дает по газам.

Глава района с каменным лицом смотрит, как «уазик» уезжает.

Внезапно лай стихает. Синицын сглатывает слюну и поворачивается в сторону калитки.

Она открыта. В проеме с винчестером в руке стоит Александр Михайлович Воскресенский – косматый, седой, с усами и широкой бородой, в потертом камуфляже и кирзачах. Спина прямая, взгляд острый и ясный, любому молодому соколу на зависть.

Референт застыл перед Михалычем, на вытянутых руках держа перед собой распечатанные постановления о расселении, а сам при этом отвернулся и зажмурился.

– Вон отсюда, – тихо говорит пенсионер.

Ленечке повторять дважды не надо, он уже семенит к джипу.

– Давайте поговорим, – Иван Григорьевич смотрит на единственного жителя Веселки, который напрочь срывает программу расселения и консервации неперспективного поселка. Смотрит  и звереет. –  Ты ж  тут  сдохнешь  зимой,  бирюк!  Ни отопления,  ни врачей, ни магазинов…

– Предупредительного  не будет. –  Михалыч  уже  не наводит  на гостя  винтовку, но сомнений нет – сделает это быстрее любого ковбоя из вестернов.

Черный джип несется в обратном направлении, из Веселки к районному центру. Ленечка сжался на заднем сиденье, очень внимательно смотрит в окно и, кажется, даже не дышит. Водитель тоже, от греха подальше, лишний раз в сторону начальника не глядит.

– Он у меня запоет. Он у меня завоет! – разоряется Иван Григорьевич. – Он у меня тут даже не от морозов – от тоски один загнется!

В это же время Михалыч с винчестером за спиной заходит на старое заброшенное кладбище в километре от Веселки. С ним охотничья лайка – пес Белый.

Вокруг на облезлых памятниках и покосившихся крестах черно-белые фотографии или просто имена, отчества, фамилии. Даты смерти почти на всех – «лихие девяностые»: 1991, 1992, 1993, 1994, 1995…

Старик уверенно проходит по еле видной тропинке к двум могилам. Они в отличие от остальных ухожены – покрашена оградка, земля внутри нее засыпана крошкой белого мрамора. Скамейка и маленький столик явно сколочены недавно. Перед тем как сесть, Михалыч сбрасывает  с них  листву  и хвою.  На одном  памятнике  портрет  пожилой  женщины со старомодной, пышно взбитой прической и табличка: «Агриппина Львовна Воскресенская. 1937—1993». На втором как будто фото молодого Михалыча: и нос, и глаза, и скулы те же – и табличка: «Михаил Александрович Воскресенский, 1962—2003». Ни эпитафий, ни нежных слов, ни иных надписей. Старик до сих пор не знает, как сказать в нескольких строчках о любимых жене и сыне.

Лайка подбегает к пенсионеру, кладет голову ему на колени. Михалыч гладит собаку и тихонько напевает о том, что он едет, едет за туманом, за мечтами и за запахом тайги…

Глава 2

В районном центре – поселке Радужном – под признания советского барда о том, что он едет за туманом, за туманом и с собою ему не справиться никак, еле-еле открывает глаза двадцатилетняя Мария. Это худая, даже истощенная девушка с синяком под глазом и разбитыми костяшками пальцев на обеих руках. Она на четверть эвенка, и это угадывается по чуть раскосым темным глазам и монголоидному лицу. У нее черные с синеватым отливом жесткие волосы, небрежно обрезанные по подбородок. Видимо, сама ножницами обкорнала, когда надоело с длинными ходить. Растрепанная, голая, опухшая, помятая, Маша с закрытыми глазами поднимается на постели, хватает со стула мужскую рубашку и натягивает ее на себя.

В комнате грязь, беспорядок, следы попойки. Встав, Маша спросонья чуть не опрокидывает стоящую на полу полупустую бутылку с пивом, а потом едва не наступает в тарелку с остатками еды и окурками. Девушка трет виски и, пошатываясь, идет к двери. На секунду оборачивается – в постели спит какой-то толстый голый мужчина. Мария морщится и выходит в коридор.

Отсюда видно гостиную – комнату, скудно обставленную старой мебелью. В одном углу огромный японский телевизор. Цвета и громкость выкручены на максимум, на экране пляшут герои мультфильма. На диване лежит обрюзгший и небритый пятидесятилетний хозяин квартиры, русский. Он решает сканворд и курит. На полу батарея пустых бутылок из-под водки и пива, блюдце с семечками, всюду рассыпана шелуха. На подоконнике «проветриваются» мужская обувь и грязные носки.

Здесь же, в гостиной, сидят на горшках двухлетний мальчик и девочка года на полтора его старше. Они эвены. Из кухни выруливает с парой чашек чая и блюдцем печенья их мать Аня, Машина подруга. Она в шелковом халате и пушистых тапках с помпонами. Кивает Маше и спрашивает:

– Косой уже проснулся?

Маша не отвечает. Она не помнит прошлую ночь и даже не хочет вспоминать. Ей бы поесть и в душ.

– Косой, Косой! Вчера в три ночи приперся, ты уже никакая была. – Анька хитро подмигивает. – Он, конечно, старый, но заколачивает нормас. Ты смотри, с дальнобоями прикольно, они постоянно по рейсам.

Дети в гостиной начинают драться и орать. Маша морщится. Забирает у подруги одну кружку с чаем.

– Заткнитесь! – прикрикивает на малышей мужик с дивана.

Анька отдает Маше вторую кружку и блюдце с печеньем, идет к малышам.

– Сам заткнись, это не твои дети! – Она растаскивает сына и дочь. – Раскомандовался он тут…

Внезапно с треском открывается входная дверь. В жилище вваливаются трое: участковый, женщина-инспектор по делам несовершеннолетних и сотрудница опеки. Обеим женщинам уже давно за сорок, милиционер раза в два их младше, но не тушуется, вызывает огонь на себя.

– Добрый денечек! – начинает он. – Жалоба от соседей поступила. Шумели ночкой вчера, да?

– Дрались, говорят, даже. – Инспекторша проходит в гостиную.

Она нарочито игнорирует взрослых, присаживается возле детей и рассматривает их грязные и заплаканные мордашки. Сотрудница опеки присоединяется к ней, проверяет у малышей руки с грязными ногтями, копается в волосах, потом брезгливо двумя пальцами оттягивает и отпускает давно не стиранную футболку на мальчике. Кивает инспектору:

– Ненадлежащее исполнение родительских обязанностей. Оформляем.

Обе выпрямляются и смотрят на батарею пустых бутылок у дивана. Дети опять начинают плакать.

– Идите сюда, маленькие! – приторно сюсюкает инспектор и смотрит на Аню. – Мы вас к старшим братикам отвезем. Познакомитесь наконец-то.

Маша безразлично наблюдает, как ее подруга орет на служащих государственных органов. Как будто в замедленной съемке, Анька бросается на женщин, но их загораживает участковый. Маша все это время остается в коридоре – стоя пьет чай и грызет печенье. Хозяин квартиры тоже не вмешивается: лежит на диване, поднимает повыше газету со сканвордом и делает вид, что ничего не видит и не слышит.

Инспектор и сотрудница опеки уносят детей в подъезд. Участковый прикрывает их отступление, отмахивается от Аньки и тоже уходит. Реальность возвращается к обычной скорости.

– Да сделай что-нибудь! – кричит любовнику Аня.

– Это же не мои дети, – фыркает из-за газеты мужик.

Аня мечется между гостиной и коридором. Останавливается.

– Я в прокуратуру напишу. Заберу! – кипятится она. – Прямо завтра и заберу!

– Как тебя из детдома забрали. – Маша доедает печенье.

– И тебя. – Горе-мать смотрит на нее.

– Да где мой чай? – бурчит мужчина с дивана.

Анька идет в гостиную, вырывает у него из рук газету и хлещет его ею по лицу. Он почти не сопротивляется: знает, что сожительница проорется и успокоится.

Из спальни выглядывает полуголый Косой, толстый, с лицом алкоголика – глаз почти не видно под набрякшими веками, нос красный.

– Ты… это… как тебя? – Он чешет пузо и смотрит на Машу, пытаясь вспомнить ее имя. – Сгоняй за пивом, а?

Вскоре Маша бредет по поселку с пакетом, в нем звякают пивные бутылки. Девушке совершенно некуда идти, кроме временного пристанища у Аньки, но после визита государственных служащих эта квартира ей становится противна. Слишком много воспоминаний разбередила эта сцена. Например, как они с Анютой познакомились почти десять лет назад в казенном доме.

Все  дети  мечтали,  что  их  усыновят  иностранцы –  те тогда  толпами  повалили за белокурыми и голубоглазыми малышами. Огромным спросом пользовались младенцы и детишки до трех лет. Забирали всех: и хромых, и косых, и лежачих – с любыми диагнозами. Машка была абсолютно здорова, но по документам у нее были родители, да и не вписывалась она в идеальную модель усыновления из-за национальности и возраста. И сильно радовалась, что «мастью не вышла»: все ждала, что мама или папа появятся. Столько желающих прилетали черт знает откуда на край света, чтобы чужих сыновей и дочерей приголубить. Свои-то дети тем более ценны? Или нет? Она так и не разобралась с этим парадоксом…

Маша уже сделала пару кругов вокруг дома и нацеливается на третий, когда ее перехватывает почтальон.

– Воскресенская! – Грузная пятидесятилетняя женщина на ходу устало роется в сумке, ища что-то среди газет, писем и телеграмм.

Находит и отдает конверт. Мария Михайловна Воскресенская при ней достает официальный бланк и читает. Ничего не понимает и пытается вслушаться в то, что торопливо говорит почтальон:

– Я замучилась за тобой гоняться! Заказное, месяц уже лежит. В общаге тебя нет, у друзей нет… Еще немного – и обратно бы отправили. Распишись в получении.

Женщина уходит. Маша перечитывает и перечитывает послание, но видит лишь отдельные слова: «уведомление», «администрация», «наследство».

За несколько тысяч километров от нее, в клубе на окраине Новосибирска, тридцатичетырехлетний Валерий Михайлович Воскресенский, родной внук Михалыча из Веселки, сидит на барном стуле перед игровым автоматом. В одной руке стакан с виски, в другой – сигарета, к ремню пристегнут пейджер. Валерий не один – в зале много зомби-игроманов, которые приклеились к «одноруким бандитам» и, как загипнотизированные, скармливают им купюры. Громко играет музыка. Все пьют, все курят. Все смотрят только на экраны перед собой.

Валера ставит стакан на подставку и с азартом бьет по клавишам. Сумма на табло уменьшается – пять тысяч рублей, потом четыре с половиной тысячи, потом три с половиной. Воскресенский-младший злится и смотрит на экран, где должен, должен появиться выигрыш… Но там лишь два нуля, точка и еще пара нулей.

Крутятся слоты.

Писк. Это звук о новом сообщении на пейджере: «Где деньги? Верни долг. Кореш».

– Ну хоть бы один спросил, как у меня здоровье, покушал ли я, как спалось! – кривит губы Валера.

Наконец-то выпадает выигрыш. Одинаковые картинки на экране автомата перечеркивает красная линия. И еще раз, и еще. Уже в два раза больше, чем Валера скормил шайтан-машине. Он поглаживает клавиши на удачу и шепчет:

– Спасибо.

За спиной у Валеры возникает менеджер, не старше клиента. Вертлявый, чернявый, в спортивном костюме, с поясной сумкой для денег и связкой ключей от аппаратов.

– Поперло наконец! Может, снимем уже? – как будто мимоходом интересуется он. – Ты тут не только мне должен.

Валера отрицательно качает головой и продолжает жать на клавишу для ставок. Менеджер отходит, зло смотрит на должника. Тут каждый первый такой, он знает. Жаль, нельзя их оттаскивать от автоматов «на пике»! Не успокоятся ведь, пока все не просадят.

Валера резко мрачнеет. Он снова проигрывает, опять и опять, виртуальные красные линии не сходятся, изображения не выстраиваются ни в ровный ряд, ни в любую другую комбинацию, после которой появляется уведомление о прибавлении на счете. Надо было выбрать сегодня другой автомат, этот, наверно, кто-то уже «вычистил» в обед. Валера, как и все игроки, верит в удачу, а еще пытается вычислить идеальную стратегию добывания денег из воздуха. Если кто-то проигрался, автомат выдаст следующему игроку бонус… Если кто-то выиграл джекпот, автомат будет обирать следующих желающих быстро обогатиться… Ни одна схема, правда, так и не сработала. Валера делает последнюю ставку – и уходит в ноль.

Он искоса смотрит на входную дверь. Возле нее дежурят вышибалы уголовной наружности, оба – «шкафы» два на два, сплошные мышцы. У одного переломан нос – боксер. У второго – уши: значит, борец. Про себя Валера их называет Бычара и Лосяра. А менеджера зовет Хорьком. Денег-то Хорек на прошлой неделе взаймы дал, но под такие проценты!

Валера  залпом  допивает  виски.  За выпивку  он  тоже  до сих  пор  не расплатился, но официантка в баре не смотрит в его сторону, одной проблемой меньше. Он набирает побольше воздуха в грудь, встает и идет к двери, прихватив с собой стакан.

– Не так быстро! – Бычара преграждает выход.

– Да я за бабками смотаюсь, – улыбается Валера.

Но Лосяра уже стоит за спиной и кладет руку на плечо должника. Валера, не оборачиваясь, неожиданно бьет головой назад Лосяре в лицо, а вот от Бычары увернуться не успевает. Бычара бьет ему в глаз, Валера ухитряется разбить стакан о его голову, вырывается и, пригнувшись и стиснув зубы, рвет наружу.

На улице он бежит что есть сил, потом оглядывается, резко забирает вправо и падает на асфальт за чью-то машину. Спустя минуту мимо него проносятся вышибалы.

– Воскресенский! Мы все равно тебя найдем! Никуда не денешься! – разоряется вдалеке менеджер.

Валера поднимается и мчится дальше, все больше удаляясь от клуба.

Писк. Писк. Писк. Пейджер разрывается от сообщений. Валера снимает его с ремня и бросает на тротуар.

На следующий день он сидит в зале ожидания в аэропорту Толмачево и старается не задремать. То и дело вскидывается, проверяет документы. Вещей у него с собой, можно сказать, и нет. Домой, к тетке, не возвращался, заскочил на ночь к бывшей любовнице. Года полтора назад он провел у нее почти месяц и шмотки потом не забирал. Как знал, что пригодятся. Почему она их не выкинула, так и не понял. Ну, он в женщинах не разбирается и чужие мысли читать не берется – тогда ему своих не приписывают. Самое главное – паспорт, посадочный талон и конверт с извещением. Точь-в-точь такой же, какой прислали Маше.

– Начинается посадка на рейс Новосибирск – Магадан. Внимание, начинается посадка… – долдонит механическим голосом дежурный.

Валера встает и, сам того не замечая, мурлычет под нос, казалось бы, давно забытую старую песню про горы, солнце, пихты и дожди. Все эти «туманы и запахи тайги» он ненавидит с тех пор, как десять лет назад матушка резво собрала вещи и увезла его с Севера в Сибирь.

Глава 3

По дороге на Веселку ездят редко, грунтовка уже наполовину заросла травой. Водитель-бомбила уже не рад, что согласился на поездку, смотрит в оба, чтобы не угодить в яму. Застрянешь тут – обратно можно пешком возвращаться. Поглядывает на своих странных пассажиров. Парень русский, девка из коренных. У обоих на лицах по фингалу, багажа с собой почти нет.

– Да вы просто сладкая парочка «Твикс»! – Бомбила ухмыляется и подмигивает молодым людям.

Маша сидит сразу за ним, так что шофер не в курсе, что на пальцах левой ладони она качает складной нож. А вот Валера это видит и закатывает глаза. Нашла, коза, кого бояться! Он с малолеткой по доброй воле в одной комнате не останется.

– Это не то, что вы подумали, – кривит губы Валера.

– Я его первый раз на вокзале увидела, – фыркает Маша.

– Значит, судьба. – Водителю жутко любопытно, что эти двое забыли в такой глуши. Парень точно не из Магадана, явно с материка прилетел в легкой кожаной куртке.

А девушка одета как-то несуразно – так вообще сейчас молодежь наряжается: как модники в семидесятые, только трусы за километр видны. Но она-то местная, пуховик у нее зимний. И шапка с собой, и шарф, и перчатки. Правда, все разномастное, как будто у разных людей собирали, и заношенное, в пятнах, в дырках. Неаккуратная нынче молодежь. Не знает, что такое дефицит и как их родители за итальянские сапоги по две зарплаты спекулянтам отдавали.

– Удивительное дело. Все оттуда – вы туда! – продолжает бомбила. – Это хорошо, что вас двое. Одного я бы не повез. Да и так порожняком обратно неохота… А вы сразу назад? Я бы подождал. Скидос сделаю.

Отвечает только Маша.

– Я сама уеду.

– На чем? На северных оленях? Ты подумай хорошенько. Тут пешком часов шесть до райцентра шкандыбать, – напоминает водитель.

«Жигули» въезжают на сопку. Внизу километрах в пяти – разоренная Веселка. Но издали масштабов разрушения не видно. Машина останавливается.

– Все,     молодежь.    Дальше    сами, –     командует     бомбила. –     Я тут     в горку     потом не поднимусь.

– Обещали же до поселка! – Маше не хочется выходить из машины.

– Вон он, рукой подать. Давайте-давайте! – Бомбила торопит клиентов, ему не хочется ехать назад по темноте.

– Сервис на грани фантастики, – выдыхает Валера.

Синхронно прячут в карманы Валера – карты, Маша – нож. Выходят из машины. Вслед за ними вылезает и бомбила – открыть багажник. Выгружает две спортивные сумки, отдает хозяевам. С серьезным лицом советует:

– В тайгу не сворачивайте. Если заблудитесь – орите громче.

– Спасут? – Валера чувствует какой-то подвох.

– Не дашь умереть с голоду медведю из Красной книги. – Бомбила хитро улыбается. Маша смеется, берет сумку и отправляется вниз по дороге.

– Шучу. Медведей тут как грязи. Нет их в Красной книге, – гогочет бомбила и возвращается в машину.

Валера криво улыбается и спешит вслед за попутчицей.

В поселке Маша видит разбитые окна, мусор и замедляет шаг. Валера наконец догоняет ее и тоже открывает рот от удивления.

– Здравствуй, родина моя! – Он осматривается и присвистывает.

Маша непонимающе трясет головой, отходит в сторону, лезет в карман, достает измятый конверт, смотрит адрес, разглядывает дома.

Валера опять ее нагоняет и затевает светскую беседу:

– А что тебя никто не встречает?

– Я тут первый раз. А где Брусничная, знаешь? – Маша решает не грубить, она не понимает, куда дальше идти.

– Да тут всего три улицы. И все – центральные.

Валера на пятке поворачивается вокруг себя. Цыкает. Осматривается. Рукой показывает направление. Теперь он идет впереди, а Маша – за ним.

Из-за угла дома на них с рычанием выскакивает лайка. Валера замирает, а Маша становится на одно колено и протягивает собаке руку. Хвостатый агрессор тут же затихает и начинает прыгать вокруг девушки.

– Да я думал – волк. Сейчас бы палку… – оправдывается Валера за свое малодушие.

– …и по башке бы себе дал! – завершает фразу появившийся незаметно для ребят Михалыч.

Маша и Валера смотрят на хозяина лайки, в камуфляже и с винчестером в руке.