Сад Наслаждений

Куда идти? Этот вопрос был из разряда риторических. Вермикула не баловала указателями типа "К Профессору Левину, кабинет 3Б, при себе иметь бахилы и справку от венеролога". Но что-то изменилось в том психическом "шепоте", который все еще назойливой мухой жужжал на краю ее сознания. Он больше не просто убаюкивал и соблазнял. Теперь в нем появились… направляющие нотки. Словно невидимый палец подталкивал ее в определенную сторону, в один из многочисленных проходов, зияющих в живых стенах.

"Ага, значит, Матушка решила, что пора мне познакомиться с местными достопримечательностями поближе? – Ева криво усмехнулась. – Ну что ж, экскурсовод из тебя так себе, дорогая, но маршрут, похоже, уже утвержден".

Она пошла на зов, если это можно было так назвать. Ощущение было странным – словно ее вели на поводке, но поводок был сделан из ее собственных, извращенных любопытством и отчаянием, нервных волокон. Проход, в который она шагнула, был уже и темнее предыдущего. Стены здесь не просто пульсировали – они сокращались и расширялись, словно пищевод гигантского червя, и Еве пришлось несколько раз пригибаться, чтобы не быть задетой влажными, упругими складками. Сладковато-пряный запах сменился здесь более резким, медицинским, с отчетливой примесью озона и чего-то, неуловимо напоминающего формальдегид. "Похоже на морг с претензией на спа-салон", – отметила она про себя.

Коридор вывел ее в еще один зал, поменьше предыдущего, но от этого не менее жуткий. Здесь не было буйства растительности. Стены, пол и потолок были образованы гладкой, серовато-розовой массой, похожей на обнаженную мышечную ткань, и по ней, как по печатной плате, расходились мириады тонких, пульсирующих сосудов, светящихся изнутри то синим, то багровым светом. Воздух был теплым и почти неподвижным. И тишина. Давящая, почти абсолютная, нарушаемая лишь все тем же глубоким, утробным ритмом, который здесь ощущался так, словно его источник находился прямо под ногами.

И в центре этого зала, вросший в стену так, что казался ее неотъемлемой частью, был он. Арсений Левин.

Ева замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а к горлу подкатывает тошнота. От профессора, каким она его помнила – сухопарого, язвительного интеллектуала с вечно взъерошенными волосами и горящими безумным огнем глазами – осталось немного. Его тело, по крайней мере, та часть, что была видна, представляло собой гротескное сплетение человеческой плоти и чужеродной биомассы. Левая рука и плечо полностью растворились в стене, превратившись в узел пульсирующих сосудов и переплетенных волокон. Ноги ниже колен исчезали в такой же серо-розовой массе пола. Кожа на лице и груди была покрыта сетью тонких, как паутина, темных прожилок, которые подрагивали в такт общему ритму. Но глаза… глаза Левина были открыты. И они смотрели прямо на нее. В них все еще теплился тот самый знакомый, дьявольский огонек разума, но теперь к нему примешивалось что-то еще – запредельное спокойствие, граничащее с блаженством, и какая-то жуткая, нечеловеческая мудрость.

– Ева, – голос прозвучал не столько изо рта Левина, сколько, казалось, из самой стены, усиленный, вибрирующий, с металлическими обертонами. – Я уж думал, ты не придешь. Опаздываешь на пир эволюции, моя дорогая. Закуски почти все съедены.

Его губы, почти лишенные крови, растянулись в подобие улыбки.

– Профессор… Арсений… что… что они с вами сделали? – голос Евы дрогнул.

– Сделали? – Левин издал звук, похожий на булькающий смешок. – О, не драматизируй, девочка моя. Никто ничего со мной не "делал". Я сам пришел. Я выбрал. Это… это Великий Симбиоз. Следующая ступень. То, о чем я тебе талдычил битых десять лет, а ты только морщила свой хорошенький носик и твердила про "недостаточную эмпирическую базу". Ну как, достаточно эмпирично для тебя теперь?

Он чуть шевельнул правой рукой – единственной, что еще сохраняла относительную свободу – и по стене вокруг него пробежала волна багрового свечения.

– Это… это чудовищно, – прошептала Ева, отступая на шаг.

– Чудовищно прекрасно, ты хотела сказать? – Левин склонил голову набок, насколько ему позволяли сросшиеся с плотью стены шейные позвонки. – Пойми, Ева, это освобождение. Отказ от бренной, несовершенной оболочки. От эгоизма одиночного существования. Здесь нет боли, нет страха, нет нужды. Только… единение. Только экстаз. Чистый, незамутненный, вселенский оргазм, длящийся вечно. Ты можешь себе это представить? Вечный оргазм! Да любой поэт за такую метафору удавился бы!

Его глаза блеснули. В этом блеске была и гордость первооткрывателя, и безумие пророка, и что-то еще, от чего Еве стало по-настоящему страшно.

– Но какой ценой, Арсений? Ценой чего? – она обвела рукой зал. – Ценой вот этого? Превращения в… в часть стены? В удобрение для этого… этого организма?

– Удобрение? – Левин снова рассмеялся, и на этот раз смех был почти человеческим, хотя и с теми же пугающими вибрациями. – Какая ты все-таки приземленная, Кравец. Вечно ты со своими метафорами из области сельского хозяйства. Это не удобрение. Это… сотворчество. Мы – часть Матери. А Мать – часть нас. Мы мыслим вместе, мы чувствуем вместе. Это новая форма жизни. Совершенная. Бессмертная. И она… она так любит своих детей.

При последних словах по его телу, по стене, по всему залу пробежала теплая, пульсирующая волна, и Ева почувствовала, как тот самый психический "шепот" снова коснулся ее разума, но теперь он был окрашен интонациями Левина – знакомыми, язвительными, но одновременно чужими и пугающими.

– Она зовет тебя, Ева, – прошелестел голос Левина-Матери. – Она чувствует твой потенциал. Твой острый ум, твою жажду знаний. Ты можешь стать… чем-то большим, чем просто еще одним винтиком в проржавевшем механизме человечества. Ты можешь прикоснуться к истине. Ты можешь… кончить, как никогда не кончала в своей скучной, одинокой жизни.

Ева смотрела на существо, которое когда-то было ее наставником, ее единственным интеллектуальным союзником в мире академического снобизма. И видела перед собой лишь оболочку, наполненную чужой, всепоглощающей волей. Ужас от увиденного смешивался с острой, почти физической болью утраты. И с растущим пониманием того, что Вермикула – это не просто биологическая аномалия. Это хищник. Хищник, который охотится не за телами, а за разумом, за самой сутью человеческого существа, предлагая взамен иллюзию рая, сотканную из похоти и забвения.

– Нет, Арсений, – твердо сказала она, хотя ее голос все еще дрожал. – Это не для меня. Я предпочитаю свои собственные оргазмы. Редкие, но настоящие.

Левин (или то, что им было) на мгновение замолчал. Выражение его лица стало почти печальным.

– Какая жалость, – прошелестел он. – Какая предсказуемая, человеческая глупость. Ну что ж, выбор за тобой. Пока. Но Мать терпелива. И очень… очень голодна.

Волна пульсирующего света снова прошла по залу, и Ева почувствовала, как невидимые щупальца сжали ее мозг чуть сильнее.

Глава 6: Лира и Зов Единства

Отшатнувшись от живой стены, в которой билось (или доживало?) то, что осталось от Арсения Левина, Ева чувствовала себя так, словно ее окунули в ледяную воду, а потом резко выдернули на мороз. Психическое давление не ослабевало, наоборот, оно стало более… нацеленным. Если раньше это был общий фон, то теперь "Голос Матери" сфокусировался на ней с интенсивностью лазерного луча, прожигающего последние остатки ее сопротивления. Бежать. Куда? Все проходы в этом органическом лабиринте выглядели одинаково, вели в неизвестность и, скорее всего, в еще более тесные объятия этого всепоглощающего кошмара.

Она выбрала наугад, стараясь двигаться против того направления, куда ее подталкивал внутренний "компас" Матери. Но Вермикула, похоже, была не из тех, кто легко отпускает приглянувшуюся добычу. Коридор, поначалу прямой и относительно широкий, начал сужаться, стены сомкнулись плотнее, и Еве пришлось почти протискиваться боком, ощущая их упругую, влажную податливость. "Объятия становятся все настойчивее, – пронеслось у нее в голове. – Скоро, видимо, предложат перейти на 'ты' и поделятся самым сокровенным – например, планом по захвату моей личности".

Внезапно проход резко расширился, и Ева, ослепленная на мгновение, вывалилась в… сад. Если это слово вообще было применимо к тому буйству форм и красок, что предстало перед ее глазами.

Это место разительно отличалось от мрачного, почти стерильного зала, где обитал Левин. Здесь царил мягкий, переливчатый свет, исходящий от гигантских, похожих на лотосы цветов, раскрывавших свои перламутровые лепестки на длинных, извивающихся стеблях. Воздух был наполнен нежным, сладким ароматом, в котором знакомые пряно-мускусные ноты смешивались с запахом ванили, жасмина и чего-то еще, неуловимо знакомого и волнующего, как воспоминание о первом поцелуе. Тихая, обволакивающая мелодия, похожая на пение невидимых цикад или эоловой арфы, струилась, казалось, из самого воздуха. Под ногами пружинил мягкий, изумрудно-зеленый мох, теплый и сухой на ощупь.

"Так, смена декораций, – оценила Ева. – После кнута – пряник. Или, учитывая местные нравы, после вивисекции – групповая оргия в Эдемском саду. Мило".

И тут появилась она. Лира.

Она возникла словно из ниоткуда, шагнув из-за гигантского цветка, и ее появление было таким же естественным и неотвратимым, как восход луны. Если Левин был воплощением интеллектуального соблазна и ужаса трансформации, то Лира была чистой, незамутненной, первобытной Похотью, возведенной в абсолют и облеченной в форму, от которой у Евы на мгновение остановилось сердце.

Она была высокой, с неправдоподобно длинными ногами и тонкой талией. Ее кожа, цвета расплавленного золота, казалась полупрозрачной и светилась изнутри мягким, теплым светом. Длинные, иссиня-черные волосы, больше похожие на живые, шелковистые водоросли, свободно струились по плечам и спине, и в них, как звезды, мерцали крошечные биолюминесцентные огоньки. Ее наготу не прикрывало ничего, кроме нескольких тонких, изумрудных лиан, оплетавших ее бедра и грудь, словно живые украшения, и эти лианы тоже едва заметно пульсировали.

Но самым поразительным было ее лицо. Идеальные черты, высокие скулы, полные, чувственные губы, слегка изогнутые в приветливой, почти детской улыбке. И глаза – огромные, миндалевидные, цвета расплавленной бирюзы, с вертикальными зрачками, которые то сужались, то расширялись, реагируя не столько на свет, сколько на какие-то внутренние импульсы. В этих глазах не было пустоты "привратников" или безумной мудрости Левина. В них плескалось чистое, безграничное, всепоглощающее… блаженство. И приглашение разделить его.

– Здравствуй, сестра, – голос Лиры был низким, грудным, обволакивающим, как бархат, и от него по телу Евы пробежала дрожь, не имеющая ничего общего со страхом. Скорее, это было узнавание. – Мать ждала тебя. Мы все ждали.

Лира подошла ближе, двигаясь с такой плавной, текучей грацией, что казалось, она не идет, а плывет по воздуху. От нее исходил тот самый дурманящий аромат, но теперь он был усилен ее собственным, индивидуальным запахом – чем-то горячим, пряным, вызывающим мгновенную, почти животную реакцию.

– Я не твоя сестра, – отрезала Ева, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо, но он предательски дрогнул. – И ваша… Мать… может передать привет Арсению. Он тоже был очень убедителен в своей агитации за светлое будущее в виде разумного компоста.

Лира тихо рассмеялась, и ее смех был похож на перезвон серебряных колокольчиков.

– Арсений всегда был слишком… cérébral, – она произнесла французское слово с легким, очаровательным акцентом. – Он пытался постичь Мать разумом. А ее нужно чувствовать. Сердцем. Телом. Каждой клеточкой.

Она сделала еще один шаг и оказалась совсем близко. Ева почувствовала жар, исходящий от ее тела. Лира протянула руку – тонкую, изящную, с длинными пальцами, на кончиках которых переливались крошечные капельки золотистой росы – и легонько коснулась щеки Евы. Прикосновение было обжигающе горячим, и одновременно нежным, как ласка любовника.

– Ты устала, сестра, – прошептала Лира, ее бирюзовые глаза заглядывали прямо в душу. – Ты так долго боролась. С собой, с миром, который тебя не понимал. Позволь себе отдохнуть. Позволь Матери забрать твою боль. Позволь ей наполнить тебя… светом. Наслаждением.

Ева хотела отстраниться, оттолкнуть ее, но ее тело словно окаменело. Дурманящий аромат, голос Лиры, ее прикосновение – все это сливалось в единый, всепоглощающий поток, который разрушал ее защиту, проникал в самые потаенные уголки ее существа. Она почувствовала, как слабеет воля, как мысли путаются, уступая место странной, тягучей неге.

– Пойдем, – Лира взяла ее за руку, и ее пальцы оказались неожиданно сильными. – Я покажу тебе, что такое истинная радость. Что такое Единство.

Она повела Еву вглубь сада. И Ева пошла, почти не сопротивляясь, словно во сне.

Вокруг них, в мягком свете живых цветов, двигались другие обитатели Вермикулы. Они были так же прекрасны и наги, как Лира, их тела сплетались в медленном, бесконечном танце любви и слияния. Они ласкали друг друга, они ласкали растения, они сливались с пульсирующей плотью самого сада. Это было похоже на ожившую картину Босха, написанную в экстазе опиумного сна – безумное, прекрасное, откровенное и абсолютно чуждое человеческому пониманию празднество плоти. Обнаженные тела, покрытые золотистым потом и перламутровой слизью, изгибались в немыслимых позах, их стоны и вздохи смешивались с музыкой сада, создавая единую, всепроникающую симфонию похоти.