БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН

14

«L'Empire Franзaise» сообщала:

«Его Величество Император Французский Наполеон и Его Величество Луи Наполеон, Император Германский и Австрийский, новым актом Монаршей милости…

…учреждается Военно-Промышленный Совет, являющийся высшим органом власти в Империи, в котором председательствует Его Величество Император Наполеон, членами которого являются Его Величество Король Неаполитанский Иоахим, маршал Мишель Ней, князь Роман Ватерлоо, граф Клод Бертолле.

Новый состав министерства:

Председатель Ответственного министерства – князь Роман Ватерлоо, он же министр промышленности и обороны, военный министр – маршал Даву, министр юстиции – маршал Массена, министр внутренних дел – граф Сен-Симон, он же начальник полиции, министр воспитания – Песталоцци, министр просвещения – Ампер.

Все дела финансовые, сношения с иностранными державами, равно как вопросы продовольственные и проложение путей подлежат непосредственному ведению В.-П. Совета.

Правительственные комиссары на местах являются надзирающим органом за государственными монополиями.

1 января 1817 г. Фонтенбло».

Роман торопился с постановкой, хотя бы на среднюю высоту, металлургического производства. Это требовало времени и сложнейших расчетов – за конструктивными эскизами сидела армия инженеров. Развитие промышленности требовало громадных денег. Пришлось акционировать почти все начинания с урезкой прав акционеров а пользу государственного пая. Призыв в трудовую армию, вызвавший неистовые протесты со стороны буржуазии, упрямо поддерживался императором, который не мог простить ей энтузиазма при входе союзников в Париж и травли, которую подняли против него при Людовике. Этим успешно пользовался Владычин.

Французская армия заняла к маю 1817 года Венгрию и Трансильванию – хлеб был нужен.

Находясь в неопределенном состоянии ни войны, ни мира, Европа подошла к экономическому кризису, и Роман решил, что теперь настало время действовать. Ждали приезда Мюрата, короля Неаполитанского, для участия в чрезвычайном собрании В.-П. Совета.

«Пленум, как говорится», – подумал Роман, усаживаясь в кресло.

Наполеон, распорядившись занять Венгрию и получив известие о безболезненном, на его масштабы, окончании этой экспедиции, решил, что Россия не такой уж колючий еж, каким она оказалась пять лет назад, и раз «аппетит приходит с едой», то Россию не трудно будет скушать.

Владычин был противником плана российской кампании, предложенного императором; он нашел себе поддержку в лице Нея, обрабатываемого Романом в гуманитарном направлении. Дряхлый граф Бертолле, которому Роман дал интересные указания в его лабораторных занятиях, тоже был противником какой бы то ни было войны. До своего назначения на один из высочайших постов империи Бертолле был в рядах оппозиции новому фавориту, толкавшему императора, как казалось, на весьма опасные авантюры. Но оппозиция потеряла Талейрана, и Бертолле выучился кивать головой именно так, как того желал Владычин.

Иоахим Мюрат, отрастивший брюшко на необременительном престоле и не будучи в силах оторваться от блаженного воспоминания о «лакрима кристи» [10] («лакрима кристи!…» расстаться с ним было очень трудно…), не особенно увлекался перспективой верховой прогулки по холодной России; он не удивился бы июльскому снегу в этой варварской стране. Да, Мюрат стал пацифистом, он находил… и так далее, он многое находил… Он был вообще находчивый малый.

Роман не хотел отдавать Россию Бонапарту.

«Маленький капрал» злопамятен, мстителен, и Россия быстро и больно почувствует тяжелую руку Наполеона, «благосклонный протекторат» Франции.

Нет! Судьбу России будет вершить сам Роман, через них, тех, лучших…

Россия! Уже яснело 14 декабря, уже поклялись Рылеев и Каховский, под когтистым орлом александровского царствования уже дышал Петербург воздухом восстания, уже щурил глаза в ослепительном свете свободы…

Там, в Петербурге, будущие помощники Романа – будущие его друзья…

Роман думал:

«Незачем начинать новое грандиозное кровопролитие, будить патриотические чувства наций; большая Россия, раскинувшаяся снегом и степью на тысячи верст, большая Россия не легко сдастся „маленькому капралу“ – игра не стоит свеч, овчинка – выделки».

Роман был решительным противником плана российской кампании, предложенного императором.

Роман предпочитал Россию – очаг революции России-колонии.

В Совете создалась комически заговорщическая атмосфера.

Роман задал Бонапарту коварный вопрос:

– Как бы вы хотели, ваше величество, – чтобы Россия явилась победным лавром или пришла к вам гордая, величественная, в спокойном сознании вашего превосходства, пришла к лучам аустерлицкого солнца, стыдясь пламени московского пожара?

– Гм!… – склонив набок голову, протянул Наполеон.

Он смаковал различные перспективы.

– Гм-да!… – полузакрыв глаза, сказал он через минуту.

Наполеон так разнежился, что даже захотел спать.

– Хорошо, это, знаете ли, интересная тема! Вы зайдите ко мне завтра утром, князь!…

Когда Наполеон выходил, прикрывая рукой растянутый в зевоте рот, Роман услыхал, как Мюрат перешептывался с Неем о выпивке.

15

Сегодня Песталоцци никак не может дописать очередную главу своей книги.

– Господин Песталоцци!…

– Ну что еще? Неужели не можете без меня?

– Ах, господин Песталоцци, этот шалун Бисмарк упал и ушибся!…

– Иду, иду…

И с протяжным вздохом, оторвавшись от бумаги и пера, засунув увеличенную порцию табака в необъятные ноздри неповторимого носа, Песталоцци плетется за воспитателем в воспитательный интернат.

В этом большом, светлом доме жили дети. Их было много – из разных стран, из разных городов, по заранее составленному князем Ватерлоо списку привез их сюда старый Генрих Песталоцци.

Бедняки охотно и быстро отдавали своих детей в государственный воспитательный интернат.

Они удивлялись, они не понимали, зачем сиятельному князю и этому носатому чудаку Песталоцци понадобился именно ребенок, но раздумывать долго было нечего, если уж привалило такое счастье. Семья освобождалась от лишнего рта, да кроме того за это еще и платили.

С богатыми и аристократами Генриху приходилось туже. Он пускал в ход тонкую лесть, делал непонятные намеки на огромное государственное значение интерната князя Ватерлоо, князя Ватерлоо! Гарантировал честолюбивым родителям будущую головокружительную карьеру их ребенка – и в конце концов большей частью добивался своего.

Детей в интернате торжественно встречал сам князь Ватерлоо; он оказывал детям почести больше, чем кому бы то ни было в империи, – Роман их буквально носил на руках.

Детей записывали в большую книгу, а Роман на полях помечал, кем должен быть в будущем новый воспитанник.

Дети были разделены на три возрастные группы, у каждой был свой распорядок дня. Ежедневные занятия, игры, прогулки, спорт составляли воспитательную систему интерната.

Роман смеялся тихо и нежно, когда видел Гарибальди, возящегося с маленьким Бисмарком, Дарвина, играющего в шахматы с сосредоточенным Лессепсом, Белинского, Гюго, Гоголя, Мюссе, усердно трудящихся над учебником.

Шли дни… Дружной, веселой семьей жил интернат. И когда уже довольно взрослый Гюго начинал свои первые строки, стены интерната наполнил детским криком и лепетом Миша Лермонтов.

…Когда время второй раз пройдет по тем же годам, эти ребята одному делу отдадут свой разум и свой талант.

Одному делу!…

Эти светлые головы, эти золотые руки – они помогут Роману осуществить грандиозный замысел, цель и смысл его жизни…

16

Идея двух великих империй давно привлекала и Александра, и Наполеона, но двенадцатый год внес маленькие неудобства.

Наполеон был готов на все, он знал, что он может, ну, конечно, он может окрутить этого масонствующего славянина, осмеливавшегося помахать мечом у его носа и прописавшего ему поездку на Эльбу.

«Да я ее возьму голыми руками, эту варварскую страну, я заставлю этих поджигателей вылизывать снег с моих сапог!»

У императора аппетиты, видимо, тут и кончились.

Однако он многое уяснил в разных экономических возможностях, выставленных Владычиным; старость становится более компетентной и внимательной в вопросах прямых прибылей.

В начале августа пришел из Петербурга ответ, указывающий, что император российский, усматривая полную непритязательность по отношению империи Российской со стороны Наполеона, в.новь величаемого императором, питает глубокое желание мира во имя божие и считает необходимым присутствие в Петербурге императорского посланника.

Роман, предполагая отправиться в Россию в начале зимы, решил отдохнуть и взял у императора отпуск. Его забавляла поездка в карете: десятки дней в пути – и ни одной рельсы, ни одного телеграфного столба; Европа была, в общем как всегда, только без электрического освещения и многих других положительных данных. После Женевы, проехав Милан и Венецию, Роман побывал в Генуе, где вспомнил испанское лицо наркоминдела Чичерина и ловчайшего конферансье всех времен и народов Ллойд-Джорджа.

Роман заехал также в деревушку Монте-Карло; там была архаическая простота. Роман гулял по заросшим склонам, причем до ушей адъютанта, неотступно следовавшего за ним, доносились странные слова: «zero… impair… manque!..» [11].

Владычин возвратился в октябре и привез с собой какую-то еврейскую чету, которую он поселил в задних комнатах дворца, так как зачислил еврея юрисконсультом своей канцелярии.

В Париже было получено известие о смерти Людовика XVIII – обстоятельство, немного обескуражившее Бурбонов, все еще не унимавшихся в своих притязаниях и без толку бродивших по Испании и Англии. Когда о них заговаривали как об эмигрантах, Роман неизбежно вспоминал Николая Николаевича «длинного» [12], Милюкова и многих других и жалел, что не с кем поострить на эту тему.

1817 год расположил Владычина к воспоминаниям, и однажды, только что оповестив Академию о созыве в ноябре, перед своим отъездом в Россию, съезда химиков, он внезапно отодвинул лежавшую перед ним работу и поехал к императору. Набросав картину относительного благосостояния Европы, Роман получил у императора искреннее согласие на устройство национального праздника под названием «Le meilleur jour» [13].

О, Владычин знал, к какому дню это приурочить. Помня разницу в стиле и желая быть пунктуальным перед своей совестью, он распорядился все приготовления в столице и в стране приурочить к 6 ноября 1817 года…

В это сухое и ясное утро Роман был разбужен доносившимися с улицы звуками «Марсельезы». Он торопливо оделся и вышел на балкон.

Дробя булыжник веселым топотом, колыхая воздух криками и песнями, шли мимо Пале-Рояля толпы. Когда Роман показался на балконе, многие узнали его. Романа любили в Париже. И если при дворе он все еще встречал косые взгляды и прямые насмешки, то простонародье – люди с загорелыми лицами и мозолистыми руками, широкоплечие бородачи-блузники, басистые рыночные «мамаши», плебеи, чернь – всегда поминали добром чудака князя, который не был горд и заносчив, как другие, часто даже ходил пешком, разговаривал запросто, а главное, при нем стало легче жить – работа прилично оплачивалась, продукты подешевели, и фраза «памятуя о благе народном», начинавшая императорские манифесты, перестала вызывать дружный смех, если в конце стояла подпись Романа.

Романа громко приветствовали. И он отвечал широченной улыбкой, кивком головы и махал руками до тех пор, пока совсем не устал.

Он на минуту закрыл глаза.

Внезапный вихрь воспоминаний сорвал с древков трехцветное знамя, смел праздничную толпу, опрокинул оркестры – и на сразу опустевшую площадь другая толпа вынесла другие знамена. Явственно прозвучал «Интернационал».

– Простите, ваше сиятельство! «Интернационал» стих.

Новый чиновник – еврей – стоял в дверях.

– А-а… Подите сюда, господин Маркс!.. Ну, как ваша супруга?… Она ведь как будто…

Еврей радостно смутился.

– О, благодарю, благодарю!..

– Я обещаю вам устроить судьбу вашего ребенка… Если это будет мальчик, мы назовем его Карлом. Не так ли?

17

«Сегодня на балу у Талейрана появился новый человек; его называют Роман Владычин, князь Ватерлоо. Он оказал Наполеону большие услуги и теперь в фаворе. Он своеобразно одет у него отличные манеры и прекрасное произношение. Кажется, он русский, но сейчас из Америки».

«Интересный день… Князь Ватерлоо посетил мой салон. Я познакомила его с Тальма и Давидом Они говорили об искусстве Князь высказывал замечательные мысли, я поражена их яркостью и новизной.

Я удивляюсь сама себе, но сердце мое билось немного сильнее обыкновенного, когда князь целовал мою руку, прощаясь…»

«Я непозволительно счастлива сегодня Только что покинул меня князь Роман. Мы провели очаровательный вечер на террасе, раскинувшись в креслах; князь прекрасно поддерживает разговор, каждое его слово блестяще и неожиданно… Он совсем затмил меня…

Я удивлена одним маленьким инцидентом этого вечера: мы только что кончили спор о новой картине Давида; после паузы князь пробормотал, глядя на меня: «Как странно… как странно!..» – «Что странно, князь.7» – спросила я. «Странно, madame, что я встретился с вами… Эта встреча казалась мне совершенно невозможной»… – «Как, встреча со мной? Но разве вы слышали что-нибудь обо мне в вашей далекой Америке?» – «Я читал о вас, madame…» – «Читали, князь? Но где?» Князь замялся: «В американских газетах печатались сообщения о вашем высококультурном салоне, madame…» Я не понимаю, что смутило князя.

Было уже поздно, князь распрощался. Я откинула штору и смотрела ему вслед. Он быстро и легко шел по аллее; вдруг, словно почувствовав мой взгляд, князь обернулся; он заметил меня, низко поклонился, и фигура его растаяла в синей прозрачной мгле. Теплый ветерок колыхал пламя свечи. Я потушила ее и легла. Я долго не могла заснуть».

«Мое усталое сердце сорокалетней женщины бьется сегодня слишком быстро, слишком слышно… Ах, разве можно было ожидать этого!..

Князь Роман засиделся у меня дольше обыкновенного… Мы беседовали о жизни, смерти и о любви. У Романа красивый голос, интересное лицо… Слушать его – наслаждение. Он рассказывал о некоторых своих идеях; я смутно чувствовала их революционность, хотя разобралась не во всем.

Мы гуляли в парке под огромной, низкой луной… Аромат мирт и померанцев был густ и душен… Как это случилось, я не знаю. Поцелуи Романа сладки и страстны…»

«Дни большого и полного счастья… Он сказал, что у меня улыбка Моны Лизы…»

«Сегодня ужасный день. Вот в чем дело: я заметила, что с некоторого времени в комнатах мужа происходят какие-то собрания.

Часа два назад я пошла на половину мужа поделиться с ним новостями одного письма, полученного мною утром. Не доходя, я услышала глухой гомон голосов… «А! Очередное сборище. Муж опять занялся делами… Странно… Ведь он, кажется, окончательно бросил коммерцию», – подумала я.

Портьера, складки которой раскинулись, словно крылья гигантской птицы, приютила меня в своей тени.

Дверь была неплотно заперта. Я остановилась с замирающим сердцем. Имя Романа Владычина было несколько раз произнесено кем-то. Голос показался мне знакомым. Я посмотрела в щель…

Талейран…

Я узнала ужасные вещи: это заговор против императора и Романа.

Талейран через Меттерниха вошел в сношение с Англией и Россией. Предполагается переворот, срок которого приурочен ко дню высадки какого-то десанта. Некоторые воинские части уже распропагандированы. Кто надо – подкуплен. Впрочем, может быть, я что-нибудь спутала.

Уже поздно… Меня клонит ко сну, я так устала и переволновалась. Завтра, раненько, поеду к Роману и расскажу ему все. Он, конечно, будет смеяться над этими жалкими изменниками. Он будет смеяться… А я?… У меня дурное предчувствие… Мой Роман!.. Я боюсь не только за его власть… Я боюсь за его жизнь…»

«Мой дорогой дневник!

Сегодняшняя твоя страница, по правде, должна быть черной. Но она бела – ты ждешь моей откровенности… Прости, только несколько строк. Я так несчастна, прости!..

У меня горе, мой дорогой друг… И если оно непоправимо – то еще одна, последняя, запись, и мырасстанемся навсегда… Запись эта – дата моей смерти. Ибо Жюльена Рекамье умрет в тот самый день, когда не станет Романа, моего Романа.

Я только что от него… Я опоздала, ах, я опоздала, друг мой…

Роман арестован… Они убьют его… Что мне делать?… Глаза мои сухи, но в сердце жадный, жесткий огонь…»

«Я обманула тебя, мой дорогой дневник… Это еще не запись… А ты уже испугался, бедняга… Ты не хочешь моей смерти, ты сопротивляешься, я не сразу смогла перевернуть страницу своими дрожащими пальцами… Мы с тобой любим друг друга, ты – мой самый нежный, самый послушный…

Я покидаю тебя, но не скучай – я скоро вернусь, я вернусь так скоро, как только смогу, – ведь от этого зависит жизнь Романа и моя жизнь, мой дорогой… Да, да, я не передумала, я только хочу попытаться все поправить… Ведь жизнь лучше смерти, гораздо лучше, поверь… Поверь… до свидания…»

«Наполеон удивился, увидев меня…

– Вы? – сказал он. – Вы?! – И затем почтительно и церемонно поцеловал мою руку… Он был заметно взволнован и нервно дышал. Вероятно, это просто одышка.

Наполеон расспрашивает меня о Париже – что слышно, какие пьесы идут в театрах, какие новые книги вышли за это время, хотя, кроме гетевского «Вертера», он, кажется, не читает ничего… Он старается быть любезным и обходительным, но я вижу снедающее его любопытство – зачем я здесь?…

Я рассказываю ему обо всем.

– Негодяи, – кричит он, – подлецы/ Я им покажу, черт бы их побрал…

И внезапно смутившись:

– Я прошу прощения, madame… Но смею вас уверить – заговорщики понесут самое тяжкое наказание…

Он успокаивает меня:

– Моя маленькая, моя очаровательница – не тревожьтесь… мы спасем князя Романа…

Вероятно, я слишком горячусь, потому что Наполеон вдруг становится серьезен. Он не может себе представить, что я, когда-то отвергшая ухаживания императора, ныне увлечена первым министром…

– Я прошу прощения, madame! Я прошу прощения!.. Madame так заинтересована судьбой князя… Осмелюсь спросить?…

Он смолкает.

– Разве ваше величество считает князя недостойным еще и больших забот? Разве князь не самый умный… не один из самых умных, – поправляюсь я, – самых талантливых людей Франции?

И этот простак соглашается со мной…

Мне пришлось заночевать в ставке Наполеона…

Я хотела ехать немедленно, но Наполеон упросил меня остаться до утра: мне необходимо отдохнуть, нужные бумаги будут готовы не ранее завтрашнего дня, я обижу его отказом…

В конце концов он так надоел мне, что я согласилась.

Я предчувствовала бессонную ночь – мысль о Романе не покидала меня – и потому не торопилась в постель. Император расцвел от мнимой моей благосклонности… Меня смешило его неизменное «моя маленькая, моя очаровательница» – столько неги и сладости вкладывал он в эти слова. Казалось, он только что от цирюльника и весь, насквозь, пропитан старанием и дешевыми духами…

Право, император мог бы послужить Бомарше отличным сюжетом, уступая Фигаро лишь в ловкости…

По просьбе Наполеона я играла на стареньком расстроенном фортепиано. Несколько пустячков привели его в неистовство.

– Моя маленькая, моя очаровательница.' – простонал он, не нарушая скудной своей фантазии.

Я пожелала императору спокойной ночи.

Устроилась я, и довольно неплохо, на громадной софе. Белоснежное белье носило метки Наполеона, С чувством легкой брезгливости я легла. Когда мысль о Романе оставила меня, я задремала.

В дверь чуть слышно постучали.

Кто там? – крикнула я.

– Это я…

Голос Наполеона дрожал.

– В чем дело? Я не одета.'

– Одна минута, madame!.. Дело необычайной важности…

Накинув платье, я подошла к двери и повернула ключ… Наполеон в халате, со свечой в руках, стоял передо мной.

– Жюльена, – прохрипел он, – Жюльена!.. Я люблю вас!..

Глаза его выпучились, он захлебнулся.

Опустившись на колени, он стал целовать край моего платья… Свеча плясала в его руках, я боялась, что он опалит свои волосы.

– Ваше величество, – сказала я, – опомнитесь, что с вами? Я рассчитывала найти здесь покой и помощь… Ваши поступки… Неужели мы опять поссоримся, ваше величество?!.

Он поднялся с колен.

– Прошу прощения… Я дал волю своим страстям… Это недостойно полководца и джентльмена… Вы можете спокойно спать… Спите, Жюльена, завтра чуть свет вы отправитесь в Париж!.. Ваш долг ждет вас… Спите, моя маленькая, моя очаровательница… Спокойной ночи!