Изъян в сказке

Рей в городе! Всевышний, чудеса возможны!

– Где? – в нетерпении спросила она, едва унимая колотящееся в горле сердце.

Корчмарь посмотрел на неё странным взглядом и проговорил неясно:

– Говорят, он перед походом в Эмир решил пойти на дело… Ловкости ему всегда было не занимать, а уж фантазии, как у него, ни у кого больше не сыщешь. Оно понятно, конечно – кто ж в Эмир с пустыми карманами идёт. Я бы тоже не пошёл. Но просчитался он маленько… Ему б товарища взять – я бы подсказал, кого, да и другие люди есть понимающие. Но Соловей, он всегда один работал, кого хочешь спроси.

Смысл его слов совершенно не доходил до Мэгг – она наморщила лоб, пытаясь в этой тарабарщине разобрать хоть каплю смысла. Рей, конечно, всегда работал один – при его ловких пальцах и божественном голосе любой другой музыкант только помешал бы.

Словно вторя её мыслям, корчмарь продолжал:

– При его ловких пальцах это и не удивительно. Да только тут куш ему не по зубам оказался, – наградив Мэгг очень тяжелым взглядом, корчмарь резко сказал: – На площади перед ратушей его ищи. Там он висит.

***

В ушах шумело, перед глазами мелькали цветные пятна, а ноги горели, когда Мэгг летела обратно на площадь. Глупая шутка, жестокий розыгрыш – вот что она скажет мерзкому корчмарю, когда вернётся. А потом залепит знатную пощёчину – ей уже можно, она больше не леди!

Проталкиваясь сквозь рыночную толпу, проныривая чуть ли не под ногами праздных зевак и деловитых горожанок с корзинами, она выскочила обратно на площадь, остановилась и перевела дух.

Виселица никуда не исчезла, и три безобразных трупа всё так же болтались на верёвках. Мэгг остановилась возле них.

Лица всех троих было едва ли можно различить: птицы склевали глаза вместе с веками, кожа под дождями посерела и обвисла.

У Мэгг затряслись губы.

Первый повешенный при жизни был, похоже, толстяком и богачом: на нём остались обрывки дорогой одежды, покрытой пылью и грязными бурыми разводами. Табличка гласила: «Кут Обин, купец-мошенник».

С другой стороны с краю болтался совсем худенький мальчишка, «Терри из Остер-лина, конокрад и убийца».

А в центре – нет, она не видела этого! не видела! – в центре покачивался на слабом ветру мужчина в вылинявшей малиновой куртке. К его рукам, опухшим и уродливым, была примотана поломанная подгнившая цитра. Волосы вылезли клоками. Лицо было синим, раздутым, неузнаваемым. На табличке значилось: «Рей из Грейл-Кора по прозвищу Соловей, вор».

Она читала табличку снова и снова, удерживая в горле вопль ужаса и отчаяния, а её взгляд невольно соскальзывал с ровных казённых строк на безобразное тело. Не может это быть её Рей! Как они смели? Как они могли?

И это обвинение: «Вор», – за что они так его назвали?

– Эй, жениха себе присматриваешь? – её грубо толкнули в плечо, а потом рассмеялись. Она резко обернулась и увидела двоих Жёлтых плащей. – Так живые всяко получше будут.

– Эти… – она с трудом выговаривала слова, которые застревали в горле. Ей хотелось кричать, выть, кататься по площади, а потом кинуться к виселице и стащить с неё Рея, но она сумела устоять на ногах и спросить: – Как долго они будут… здесь?

– Почитай, до первых всходов ещё будут болтаться, – ответил один из них, щёлкнув языком. – Чтобы неповадно было.

– А ты чья, девица? – спросил второй, тот же, который говорил про женихов.

– Сэма я, – мёртвым голосом ответила Мэгг, – из актёрской труппы. Мы в «Жирном петухе» сегодня поём и пляшем.

– Фью, – покачал головой стражник, – а чего тогда на висельников пялишься?

– Так… поглазеть решила, – и, не дожидаясь ответа стражников, она повернулась к ним спиной и побрела в корчму.

Вернее, пошло её тело. Оно переставляло каким-то неведомым образом, милостью Всевышнего, ноги, оно напрягало руки, чтобы не быть смятым толпой, оно крутило головой, выискивая дорогу в переплетении улиц. А сама Мэгг осталась на площади. Там были её мысли, там умерло её сердце.

Слёз не было – не могла она плакать. Рей, милый Рей, обезображенный смертью, выставленный напоказ, изуродованный – стоял у неё перед глазами, а в ушах разливалась нежная мелодия его цитры, теперь сломанной и сгнившей.

Он не походил на себя, он был чудовищен. И всё-таки он был её Реем.

До «Петуха» она дошла, даже не заблудившись. Осторожно прокралась мимо корчмаря и, боясь показаться на глаза Сэму, не желая видеть никого из труппы, забилась под лестницу, натянула на голову платок, чтобы не светить волосами, и там замерла.

Но и в темноте перед её внутренним взором раскачивался на верёвке серый труп.

Она медленно повела головой. Было бы лучше никогда его не видеть, чтобы он, этот труп, не вставал в памяти при имени Рея. Чтобы не затмевал светлого, чудного образа. Чтобы скрип верёвки на ветру не перекрывал звучания мелодий.

«Рей из Грейл-Кора по прозвищу Соловей, вор».

Однажды, только один раз она видела, как он вернулся домой в чёрной рубахе, с обвязанной платком головой, а спустя десять дней в бедной комнате в трактире появилось великолепное платье. Она знала, сколько такое стоит – все пятнадцать золотых. Спросила ли она, откуда у него взялись деньги на эту роскошь? Конечно, нет, да и спроси – он только пожал бы плечами. «Раньше, когда волосы были светлее, приходилось закрывать их платком», – обмолвился он в их последнюю встречу, а потом сменил тему, смущённый этой оговоркой.

Корчмарь говорил про его ловкие пальцы. Она видела их летающими по струнам, но не могла представить их же, вскрывающих какой-нибудь замок.

«Если он был вором, – подумала она, – если гнусные обвинения правдивы, то почему он был так беден?»

Эта мысль была болезненна и сладостна в одно и то же время. Болезненна, потому что никакие оправдания не могли вернуть ей доброго, никому не причинившего зла Рея. А сладостна, потому что позволяла ей любому, хоть корчмарю, хоть стражнику закричать в лицо: «Он ни в чём не был виноват!»

Они не голодали, конечно, и никогда не побирались, но они не были богаты. Всё, что Рей имел, он зарабатывал своими песнями и тут же тратил на еду, обувь, одежду и ночлег. Если он был известным вором, то куда он девал украденное?

В этот момент запоздалые слёзы всё-таки потекли по щекам. Рей был не виноват. Она закусила ладонь, чтобы её не услышали, но рыдания всё равно рвались из груди. Отчаяние, сознание того, что Рей ничего плохого не сделал, и постыдная, почти эгоистическая мысль: «Куда я теперь пойду?» – разрывали Мэгг изнутри. Слёзы жгли, горло горело, голова кружилась. В глазах потемнело.

Она не слышала, как её звал и искал одноухий Сэм, у которого вот-вот должно было начаться представление.

– Да где ж она! – воскликнул он так громко, что привлёк внимание корчмаря. Тот поманил его пальцем и сказал:

– Твоя девчонка, что ли, искала поэта?

– Рея? – переспросил Сэм. – Неужто нашла? Ба…

– В петле ваш Рей. Я казнь-то проморгал, только недавно на виселице увидал.

Сэм уставился на свои грубые ботинки, поскрёб в затылке и, махнув рукой, пробормотал:

– Эх, паря…

Выступление прошло без Мэгг – и если кому-то из зрителей и не хватало музыки, то шутки и пляски быстро их отвлекали. Труппе хлопали, швыряли монетки, заказывали пива, как водится, чтобы промочили горло.

А уже ночью девушку нашла мамаша Лиз – заохала было, но тут же замолчала, погладила по горячей голове и вместе с близнецами-клоунами перетащила в общую комнату.

Наверное, для Мэгг было бы благом подхватить лихорадицу, чтобы в яростной борьбе за жизнь, в бреду и страданиях тела перегорела душевная боль. Но Всевышний одарил её крепким здоровьем – поэтому наутро она была совершенно здорова, а жар, вызванный слезами, сошёл на нет.

Спустившись вниз, она подошла к корчмарю и спросила, пользуясь тем, что по раннему времени посетителей почти не было:

– Это правда? Что он был… вором?

Корчмарь взглянул на неё удивленно:

– Неужто не знала? – поцокал языком. – Вот так дела, – его смягчённое «дьела» резануло по ушам.

Помолчав немного, она отважилась на ещё один вопрос:

– Как его поймали? – она бы спросила, как его казнили, если бы только ей достало смелости.

– Знал, что ты спросишь, – корчмарь подкрутил ус, – узнал для тебя у людей. Ходят слухи, что его словили Жёлтые плащи, когда он решил взять казну. Взяли прямо на деле.

Мэгг поблагодарила корчмаря и отошла – больше она, пожалуй, ничего знать не хотела.

Она так стремилась в Стин, так ждала встречи с Реем и даже не думала, что с ним что-то может произойти. Теперь у неё не было цели, ей некуда больше было идти и, главное, не было никакого желания идти куда-то.

Она села на лестнице, обхватила руками коленки и замерла так, безучастно глядя на редких посетителей. Больше всего ей хотелось остаться здесь навсегда, окаменеть.

Но постепенно (она не знала, сколько прошло времени), к ней вернулась жизнь. Рей не должен оказаться закопанным в общей яме – его нужно похоронить как следует, и она сделает это во что бы то ни стало.

Стражник сказал, тела будут висеть до первых всходов – ещё дней десять, не меньше. Значит, нужно найти, где остаться на эти дни, после того, как труппа Сэма уйдёт.

Она встала и, не выходя из полусонного оцепенения, приблизилась к корчмарю.

– Сколько стоит пожить у вас? Хоть на сеновале.

Он окинул её взглядом и сказал:

– На сеновал тебе не стоит. Быстро, – ухмыльнулся в усы, – конюшие оприходуют. Если хочешь, постелю на чердаке, там у меня кухарка и поломойка спят. За… – он снова поцокал языком, – два медяка в день.

Мэгг порылась в кошеле и достала треть всего, что успела заработать в пути. Спустя полчаса она оказалась обладательницей тонкого матраса недалеко от лестницы, под самой крышей корчмы. Там её и нашла мамаша Лиз, за которой вскоре поднялся Сэм.

Оба переминались с ноги на ногу, у обоих заплетался язык, а от Сэма ещё и несло выпивкой, но они горевали искренне.

– Хороший он парень был, – всхлипнул Сэм. – А пел так, что соловьи завидовали. Голос, что твоя флейта.

Мамаша Лиз вытирала слёзы грязным подолом, а Мэгг только тихо сглатывала горькую густую слюну, не в силах произнести ни слова.

Сэм достал из-за пазухи мех с вином и приложился к нему, снова начал всхлипывать, раскраснелся, закашлялся, а потом спросил, утерев слёзы:

– Ты сыграешь сегодня, Мэгги?

Мэгг отвернулась, смяла пальцами подол платья и покачала головой:

– Я не смогу, дядя Сэм.

Он закряхтел, но уговаривать не стал.

На следующий день труппа покинула Стин, и Мэгг осталась одна.

Каждое утро и каждый вечер она ходила на площадь и, прячась в тени, смотрела на виселицу. Иногда от этого зрелища по её щекам начинали течь слезы, иногда, наоборот, всю её охватывало оцепенение, такое сильное, что нельзя было даже пошевелиться. Раз или два её замечали Жёлтые плащи, тогда она старалась побыстрее убраться с площади, прежде чем они подойдут.

Вечерело, она пришла к виселице в очередной раз и сразу же увидела вокруг неё оживление.

Под надзором Жёлтых плащей два мужика в плотных штанах и серых рубахах снимали тела. Мэгг кинулась к ним, крепко сжимая в кулаке мешочек с половиной своих скудных сбережений.

Её остановил Жёлтый плащ, грубо толкнул в плечо и рявкнул:

– Куда прешь!

Она собрала в кулак всё свое мужество и сказала:

– Там… мой друг. Можно его похоронить?

– Охота с костями возиться… Этим безбожникам и так не поздоровилось на том свете, – он сплюнул на землю, причём слюна у него оказалась чёрная.

– Но хотя бы он будет лежать в своей могиле. Господин, – она раскрыла ладонь, показывая кошель, – возьмите это, и позвольте мне его забрать, пожалуйста.

Жёлтый плащ обернулся, прикрикнул на своего товарища и на работавших мужиков, чтобы не зевали, снова глянул на Мэгг и спросил:

– А до кладбища сама его потащишь, на руках? – и хохотнул, видя исказившееся лицо девушки. Взял кошель, открыл, посчитал деньги. – Вот что. Добавишь ещё серебряный, и я разрешу тебе остаться, пока мы их будем закапывать. Твоему парни выроют отдельную могилу, даже камень положат, честь по чести.

Мэгг не колебалась, доставая из ботинка последнюю монету. Плащ посторонился и подпустил её к виселице, уже пустой. Все три тела лежали на телеге, а то, что раньше было одеждой, валялось кучей рядом. Не найдя в себе сил дотронуться до костяных пальцев Рея, она наклонилась и подняла сломанную цитру. Жёлтый плащ не запретил – видимо, считал, что ненужный ему вонючий хлам вполне стоит полутора серебряных.

Цитру, кажется, ударили о землю – она треснула в нескольких местах. Струны порвались и прогнили от дождя и снега. Мэгг прижала её к груди и так, обнимая её, как родную, дошла вслед за телегой до городских стен, за которыми мужики тут же начали копать ещё мёрзлую землю.

Для Рея (она с трудом смогла показать, который из троих – Рей!) действительно вырыли отдельную могилу, небрежно швырнули туда тело и принялись копать могилу для оставшихся двоих, а Мэгг присела на край ямы и прошептала:

– Пусть ты будешь счастлив в садах Всевышнего, Рей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.