1819. Карл Занд: убийство за идею

Однако юноши, покидающие гимназию со всей серьёзностью классического образования, на университетской скамье нередко вновь погружаются в водоворот укоренившихся студенческих забав. Нам сегодня уже с трудом удаётся отыскать в этих играх глубокую связь с наукой и настоящей жизнью. Не миновала сия чаша и Занда. Его религиозный восторг и священная любовь к Отечеству искали для себя более близкий, осязаемый предмет, который можно было бы объять душой, ради которого можно было бы трудиться и в который можно было бы играть. Как отмечает исследователь Ярке: «То, чем для древнего римлянина было его государство, для истинного творца — его искусство, а для пылкого юноши — его возлюбленная, для Занда стало всеобщее немецкое студенческое братство. Оно превратилось для него во всё и вся: в его государство, его церковь, его единственную любимую». Здесь стоит добавить, что в его бумагах нет ни малейшего намёка на то, что сердце Занда хоть раз было тронуто женской красотой или изяществом. Чувственная любовь к женщине оставалась абсолютным белым пятном в его судьбе.

Всякий, кто жил в ту эпоху и лично свидетельствовал тот нравственный переворот, который студенческие братства произвели в старом быту, знает, что Занд был в этом далеко не одинок. То было мощное, ликующее движение, знаменовавшее собой зарю новой эпохи. Множество юношей отдавались ему всей душой, стремясь вытеснить и изгнать отжившие формулы, разгульные нравы, тиранию и рабство, унаследованные от грубого, тёмного прошлого. Многие в своих ожиданиях и надеждах заходили очень далеко — так же далеко, как и Занд. Многие, подобно ему, обманывались, принимая то, что было лишь юношеской игрой, за священную истину. Однако лишь единицы погружались в это движение с таким аскетическим благоговением, с таким однобоким, лишённым всякого воображения фанатизмом. И ни у кого более понятия не искажались до такой степени, чтобы в искренней вере, будто он служит одновременно Богу, религии, Отечеству, своему народу, праву и морали, совершить злодеяние, коренным образом противоречащее сути каждого из этих священных начал.

Когда Занд только прибыл в Эрланген, порядки и жизнь тамошних землячеств — этих старых студенческих объединений по территориальному признаку — были грубыми и дикими. Мысль выступить в роли реформатора сама собой рождалась в любой сильной душе. Для этого едва ли требовался особый склад его ума. Однако история его борьбы против этих порядков полна драматизма. Он собрал вокруг себя двоих-троих друзей. Поначалу они хотели пробудить более достойный, патриотический дух внутри одного из уже существующих землячеств. Но, обманувшись в своих ожиданиях, они воспылали священным гневом. Им повсюду виделись козни Сатаны, ведь землячества желали и дальше жить по-старому, праздно и удобно.

История о том, как эти немногочисленные члены нового вольнодумного братства жили подобно мученикам — презираемые, высмеиваемые и гонимые; как они призывали Бога, Иисуса, Отечество, природу и даже кроткую луну в свидетели истинности своего призвания и святости своих убеждений, — всё это было взято из самой жизни, но ироничное её изображение казалось бы столь очевидным, если бы только можно было закрыть глаза на тот ужасающий, роковой исход, к которому этот слепой фанатизм привёл несчастного юношу.

Эрлангенский период запечатлён в дневниках Занда гораздо отчётливее и подробнее, чем любая другая пора его жизни. Для иных целей здесь нашлось бы богатейшее содержание, способное лечь в основу увлекательного жизнеописания. Однако для нашей задачи — дать характеристику Занду в эту первую пору его вполне осознанной самостоятельности — достаточно будет выделить лишь некоторые черты. Ещё во время учёбы в Тюбингене Занд состоял в обществе под названием «Тевтония», чьи устои предвосхитили дух позднейших студенческих братств. В её уставе провозглашалось:

«Истинно благородная цель нашего тевтонского союза состоит в том, чтобы взращивать, укреплять и распространять среди нас и окружающих подлинный немецкий студенческий дух и уклад. Проявляются же они в глубоком почтении и горячей любви к нашему Отечеству, в пылающей ненависти к его внешним и внутренним угнетателям, а также в пламенной приверженности нашей исконной академической свободе, независимости и неприкосновенной чести» и так далее.

Впрочем, впоследствии Занд неохотно вспоминал об этой «Тевтонии». Его пребывание в Тюбингене оказалось слишком коротким. К тому же суровый призыв встать на защиту Отечества, которому он последовал уже на следующий день после своего официального вступления в общество, заставил его тогда счесть малозначительным то, что лишь позже предстало пред ним во всём величии.

Негодуя вместе со своими единомышленниками на царившие вокруг порядки, он однажды облачился в своё старонемецкое платье и с «благодарной, ликующей душой» отправился на коммерш — торжественный студенческий пир. Там это традиционное немецкое одеяние вызвало всеобщее одобрение и пробудило во многих истинно патриотические чувства. Возвращаясь домой, он беседовал со своим другом Ульрихом — тем самым, что позже стал известен в немецких университетах под прозвищем Фуриозо, неистовый борец. Он был столь же пылким защитником идей студенческого братства на словах и на шпагах, как и сам Занд, а также ярым ненавистником Польши, ныне же стал уважаемым судьёй и председателем окружного суда. Этот разговор Занд посчитал навсегда запоминающимся событием, способным изменить и исправить тот грубый, эгоистичный баварский нрав и тон, что царил среди здешних студентов, обратив его во всеобщее благо немецкого народа.

И всё же поначалу он хотел избрать путь примирения. Он желал провести реформу изнутри самих землячеств, а потому в годовщину битвы при Ватерлоо, девятнадцатого июня тысяча восемьсот шестнадцатого года, решился вступить во Франконское землячество, которое считал самым надёжным. «Я хочу, — записал он в дневнике, — действовать здесь как франконец ради Твоих целей, о Небесный Отче. Аминь!»

Он сделал этот шаг вместе с Ульрихом, но вскоре почувствовал себя горько обманутым. Землячество вовсе не собиралось менять свои порядки — его члены лишь хотели заполучить в своё объединение двоих известных студентов, оставив всё по-прежнему. Занда лишь до поры до времени задабривали красивыми речами, что и вскрылось во время выборов старейшины союза. Обещанную должность получил вовсе не Ульрих — вместо него главой землячества снова переизбрали прежнего старшину. Занд прямо воззвал к совести того, кто его обманул, упрекнув во лжи и интригах, и призвал его перед судом Божьим. «Господь даровал мне душевный покой, — восклицал он, — и всё же крушение прекрасных мечтаний ранит сердце глубоко».

Занд полагал, что Ульрих после случившегося немедленно покинет это общество. Однако тот остался. Более того, в тот же самый вечер после памятных выборов он вместе с Зандом посетил бал, который, судя по всему, давало это землячество. К обоим присутствующие отнеслись дружелюбно, однако Ульриха «сокрушила скорбь, и у него вырвалась горькая слеза», после чего оба покинули танцевальный зал. Вслед за этим Занд записал в свой дневник следующий диалог между собой и другом. Разговор этот столь ярко передаёт его тогдашнее взвинченное состояние и взгляды единомышленников, что привести его здесь представляется совершенно необходимым и важным:

«Занд. Теперь, когда я доверил всё это своему дневнику и предал суду Божьему, я снова совершенно спокоен. Я торжествую над той жалкой сетью, которую эти кичащиеся мальчишки пытались набросить на львов, вообразив, будто поймали и оковали нас.

Ульрих. Но во мне бушует лютая обида оттого, что я попал в эту дьявольскую шайку и отныне буду считаться одним из них. Позволь мне излить весь свой гнев на эту Франконию, сойтись с ними в бою и задушить их! Ха! Пусть меня предадут анафеме и изгонят, и тогда — прощай, эрлангенский студенческий мир. Да я теперь готов опуститься до самых глубин порока!

Занд. Меня вновь наполняет блаженное чувство оттого, что хотя бы одна душа на этой земле понимает мои стремления и мою суть. Смотри же, не поступай вопреки высшему долгу лишь ради собственного успокоения. Но я скажу так: эти властолюбивые, лицемерные мальчишки думали запереть истинную силу в бутылку и заткнуть её пробкой. Однако дух пробудился во всей своей мощи: он не просто с лёгкостью вышибет эту пробку, но и разнесёт вдребезги саму крепкую бутылку.

Ульрих. Пойдём туда снова, бросимся в самую гущу, чтобы сполна столкнуться плечами с другими — и тогда в такт музыке родится мощный, ритмичный всплеск искр, подобный колебаниям маятника.

Занд. И так, высоко над временем и пространством, вечно живёт высшая мысль, и она устремляет к лучшему».

Так говорила эта могучая душа (пишет Занд о самом себе), и мы вернулись в зал. Никогда ещё я не ощущал в себе той внутренней силы так остро, как сейчас. Сегодня каждый мой нерв был подобен герою». И всё же Занд оказался достаточно добродушен, чтобы провести эту ночь в комнате ненавистного предводителя студенческого братства франконцев — того самого человека, которого он сам же призвал на Божий суд. В ту ночь он горячо доказывал ему и другим, что по природе своей он вовсе не зол!

На следующий день Занд заносит в свой дневник: «Открытое, искреннее сердце, если его хоть единожды коварно предали, способно превратиться в свирепого зверя».

Днём, когда он зачитал написанное своему другу У-ху (Ульриху) и тот полностью согласился с его словами, они оба, истово молясь Богу, заключили оборонительный и наступательный союз «во имя правого дела».

По мнению публициста Ярке, именно с этого момента, когда деятельность ради академического союза превратилась для Занда в вопрос веры, этот прежде чистый, по-детски простодушный и безупречный юноша сошёл со стезей чистой науки. Ярке считает, что парень ступил на путь, который шаг за шагом увлекал его всё глубже в бездну погибели и в конце концов привёл под карающий меч палача. Однако такое обвинение кажется преждевременным. На том же пути тогда находились многие его сверстники, но они вовремя вернулись к науке и сохранили свои жизни. Тот их союз «во имя правого дела» носил ещё самый общий характер. Сами же взгляды Занда казались Ярке опасными лишь потому, что юноша требовал безграничной свободы.

Но мысль о том, что «уважения заслуживает лишь внутренняя ценность человека», разделяли и разделяют тысячи людей, вовсе не стремясь при этом под лезвие палача. Даже вспыльчивый Ульрих — его товарищ, поначалу ослеплённый теми же идеями, что и Карл Занд, — со временем остыл и сумел примириться с жизнью.

Требовалась именно такая замкнутая, ушедшая в себя натура, как у Занда, чтобы слепо довериться одному-единственному течению и счесть его божественной истиной. Сказались его ограниченный кругозор и полное отсутствие воображения. Вместо того чтобы черпать силы в тысяче живых течений окружающего мира, его дух отторгал их, ожесточаясь против любых новых впечатлений. И в конце концов, вместо тысячи светлых, открытых путей служения отечеству, он разглядел лишь один — тёмный, глухой переулок.

С основанием студенческого братства, новой свободолюбивой Буршеншафты, дело продвигалось туго. И хотя Занд с Ульрихом уже вышли из прежнего землячества «Франкония», у Ульриха, пожалуй, было больше пыла, чем истинного желания и упорства трудиться. Занд пришёл к выводу, что «толку от него мало», и сам взялся за составление устава.

Однако даже в их тесном кругу из неполного десятка единомышленников то и дело вспыхивали разногласия, перераставшие в открытые ссоры. К тому же им приходилось терпеть всевозможные обиды и нападки от консервативных землячеств, объявивших им бойкот; нередко защищать свой покой удавалось лишь с оружием в руках.

На холме в окрестностях Эрлангена, сразу за Старогородской горой, друзья обустраивали тайное место сбора, которое окрестили Рютли — в честь знаменитой луговины, где когда-то присягали на верность свободные швейцарцы. Они выравнивали и расчищали землю, таскали тяжёлые валуны, складывая и обтесывая их наподобие скамей, а затем устроили праздник освящения своего «Рютли» с пуншем. Но не успели они дойти до вершины холма, как между ними вспыхнул очевидный разлад, и компания чуть было не разбежалась. Один бросился прочь, а другой помчался за ним, чтобы вернуть назад. В этот миг Занда охватила глубочайшая скорбь, но, как говорится, «когда страх сильнее всего, Ты, о Милосердный, ближе всего к нам!». В конце концов двое добрались до вершины; остальные поднялись следом — кто сами, а кого пришлось позвать. Наверху, едва стемнело, они зажгли четыре принесённые с собой свечи, «чтобы в тишине и кроткой печали пить своё пиво».

Вскоре подошли и другие товарищи с факелами. Занд зачитал им свою речь — читать пришлось по бумаге, так как от сильного расстройства он совершенно забыл её наизусть. Он горячо призывал всех к согласию и созданию прочного устава. Настроение у всех сразу наладилось. Одни говорили: «Знай мы заранее, что вы задумали, мы бы обязательно сварили пунш». Другие поддакивали: «Да мы бы и просто на пиво пришли в весёлом расположении духа».

Одного из тех, кто поначалу не пришёл, теперь специально отправили в Эрланген, и он вернулся со свечами и шестью кувшинами доброго эльзасского вина, настоящего «эльфера» урожая 1811 года из Франконии. Ещё трое принесли дров и ещё больше пива. Разожгли костёр, и, собравшись вокруг него, студенты запели лучшие немецкие песни: «Запевай и пей!» и «Студент чистейшей пробы!». Они усердно прикладывались к большой кружке, вырезанной из берёзы. Когда дрова и пиво принесли ещё раз, а берёзовая кружка опустела, все с удовольствием прошлись кругом с факелами в руках, а затем принялись за вино.

Под звуки песни Маттиаса Клаудиуса кружка, украшенная дубовыми листьями, «в порыве ликования была осушена каждым по два раза». Луна и звёзды, казалось, к их полному восторгу, сияли сквозь ветви дубов и елей, пока юноши с песнями кружились в танце вокруг костра. Это продолжалось до тех пор, пока все они, перевозбуждённые и глубоко взволнованные, не разошлись в разные стороны, стеснённые физическими потребностями тела, и распалась на группы, которые разошлись по скамьям и окрестным местам». Сам Занд признавался: «Слава Богу! Я и сам уже мало что соображал в таком состоянии». Когда начало рассветать, друзья довели его до ветряной мельницы, и около пяти часов утра, как он заключает, «мы сонными вернулись обратно в Эрланген». Позже сами же члены студенческого братства под предводительством Занда разрушили своё «Рютли» и раскололи камни на мелкие куски. Они сделали это потому, что не хотели, чтобы тайное место их собраний было осквернено враждебными землячествами.

Мы описали эту ночную сцену столь подробно вовсе не из-за её связи с трагическим концом Занда, а скорее как доказательство того, что человек, способный с таким мальчишеским задором предаваться пустяковым забавам, ещё явно не встал на тот путь, который неизбежно должен завершиться под лезвием палача.

Тем временем, пока Занд по поручению друзей трудился над «Идеями к уставу Буршеншафты», само это братство постепенно крепло, проходя через множество испытаний. Окончательно сформировать его удалось благодаря поддержке студентов из Йены и Халле, и в итоге численность кружка достигла почти двадцати человек. При всех стычках с врагами, которые то и дело случались, Занд молил Бога: «Сохранить в нём христианское милосердие и простить им их тяжкие грехи».

Однако эти дрязги с землячествами вкупе с другими заботами и неудачами сильно омрачали его душевное состояние. В его письмах и дневниках теперь то и дело сквозят подавленность и меланхолия.

«Радости жизни исчезают, — пишет он, — скорбь и тревога забирают меня; нигде я не вижу для себя прочной опоры, которую наше высшее стремление, наше христианско-немецкое дело, должно было бы занять. В конце концов колеблемся и все мы, и я тоже».

В письме к отцу он жаловался на научную жизнь в Эрлангене и перекладывал всю вину на преподавателей. Он не желал признавать, что виной всему была его собственная надломленная, сумбурная жизнь, из-за которой он вряд ли был ещё способен отдаваться науке с безраздельным рвением и полной радостью. Вдобавок ко всему Эрланген покинули его самые близкие друзья. А один из них, к кому он был привязан сильнее всего — молодой богослов Диттмар, — утонул прямо у него на глазах во время купания. Занд не смог броситься ему на помощь, ведь тонущий умел плавать, а он сам — нет. Принято считать, что этот трагический случай стал переломным моментом в его душе, и с тех пор его рассудок мрачнел всё больше и больше. Однако друзья Занда это отрицают; напротив, по их словам, именно с этого времени он стал действовать увереннее и решительнее. И всё же его, судя по всему, до глубины души оскорбило обвинение, прозвучавшее со стороны консервативных землячеств: будто он мог и должен был спасти тонущего, но не сделал этого из трусости. Точно так же его возмутило поведение врагов во время похоронной процессии. «Из-за подлостей землячеств, из-за множества сегодняшних хлопот с погребением и из-за того, что силы мои иссякли от скорби, к вечеру у гроба я совершенно ожесточился, — писал он. — Разъярённые, с оружием в руках, готовые отомстить за любое малейшее нападение со стороны землячеств, мы шли за гробом — истинное шествие мертвецов. О горе! Душа моя была бесчувственна как камень, а глаза сухи».

Это растущее ожесточение и постоянное впитывание мучительных обид лишь усиливали то раздражение, которое теперь изливалось даже на его лучших друзей. С двумя из своих самых близких товарищей он едва не сошёлся в рукопашной, когда из-за пустяковой подначки в его комнате завязалась потасовка. Письмо, которое он написал им после этого, наглядно показывает, насколько уже тогда были спутаны его понятия и как его возвышенные, всеобщие идеи оставались зажаты в тисках самых банальных студенческих предрассудков. Он самым трогательным образом умоляет их о прощении за неправоту, которая была с его стороны, заклинает сохранить к нему дружбу, но одновременно с этим вызывает их на дуэль, чтобы дать им удовлетворение. Друзья, которые с самого начала относились к случившемуся как к шутке, оказались благоразумнее и отвергли этот вызов в такой манере, что даже Занду пришлось признать себя побеждённым. Другого своего обидчика он вызвал на поединок в рощу перед Нюрнбергскими воротами. Занд два часа тщетно прождал там «этого беглого подлеца», как они договаривались. При этом он горячо молил Бога принять его к Себе ради Сына Его Иисуса, и заключал: «Господи, благослови меня! Если я отойду к Тебе, милостиво прости мне мой грех, а если мне суждено остаться в этом земном испытании, то укрепи меня».

Это неопровержимое доказательство того, насколько глубоко он был пленён миром студенческого братства, и насколько глубоко и серьёзно воспринимал те отношения, в которых обычно правит лишь юношеское легкомыслие. Ещё отчётливее эта путаница в понятиях проявилась при подготовке к другой дуэли, которую он затеял с одним из своих самых доверенных друзей, бароном фон Пфлугом, судя по всему, исключительно из чрезмерной обидчивости. Из высочайшей любви к фон Пфлугу он вдруг скатился в глубочайшую ненависть», из-за его мнимого ухода к другому приятелю, а также из-за того, что тот помешал им и — как ему показалось! — внезапно высмеял их «прекрасную певческую прогулку»! И всё же Занд восклицает: «В конечном счёте, всё это — дело общего блага!». А затем снова твердит: «Если Ты, Вечный Судия, призовёшь меня на Свой суд, то я знаю, что заслужил вечное проклятие; но, Господи, я уповаю не на свои заслуги, а на искупление Иисуса, и надеюсь на Твою отеческую милость, ибо Он, Сын Твой, пострадал и за меня».

Не напоминает ли здесь протестант Занд в некотором смысле лукавого католического грешника, который заранее покупает у торговца индульгенциями отпущение ещё не совершённого греха, а затем со спокойной совестью идёт на него? А ведь за день до этой несостоявшейся дуэли Занд поднялся на церковную кафедру и впервые в своей жизни прочитал проповедь!

Часть 4. Переездв Йену исимвол веры

В светлом и приподнятом настроении Карл Людвиг Занд покидал Эрланген по окончании летнего семестра 1817 года. Тяжёлый, изнурительный труд принёс свои плоды: студенческое братство — Буршеншафт — наконец-то было создано и обещало окрепнуть в будущем. Занд успел помириться со своим давним противником, господином фон Пфулем, сумев завоевать уважение этого гордеца. К тому же за душой у него не оставалось ни единого крейцера долга! Он предвкушал скорую поездку на великое празднование юбилея Реформации в замке Вартбург, а затем — жизнь и продолжение учёбы в Йене. Именно там дело всей его жизни, общенемецкое студенческое движение, уже одержало полную победу и процветало безо всяких преград. Не подлежало никакому сомнению, что среди этих дорогих его сердцу братьев по братству находил куда более глубокое понимание, чем то, что сам он поначалу считал главной целью их союза. А цели эти были скромными: установить более благородный тон в общении, смягчить былую студенческую грубость и обуздать безмерное пьянство. Однако уже семнадцатого августа 1817 он писал другу:

«Моё сердце переполнено радостью, ведь нынешние наши союзы — это больше не пустая, суетная жизнь, исчезающая без следа вместе с немногими годами университетской поры, как бывало прежде. Напротив, мощно пробуждённые самим Господом, мы наконец-то начали воплощать в жизнь всё самое высокое и прекрасное. Мы стремимся положить конец грубому деспотизму, обрести свободу, добиться для граждан права открыто говорить и действовать при надёжном сословном государственном устройстве, а также самим защищать эти великие блага. Одним словом, мы жаждем по-настоящему укоренить на нашей родной земле всё то, что зовётся истинно немецким. И мы уж точно не оставим эти стремления, повзрослев, и не позабудем их, списав на обычное студенческое сумасбродство».

В Вунзиделе, где Карл Людвиг проводил каникулы, снова проповедовал и готовился к переезду в Йену, он составил воззвание, которое позже распространили среди участников Вартбургского празднества. Этот текст стал его тогдашним символом веры в высокое предназначение студенческого братства. Набросок состоял из одиннадцати статей, краткая суть которых сводилась к следующему:

Первое. Наше дело совпадает с любой другой великой эпохой коренных перемен и особенно близко по духу к немецкой Реформации. Однако сегодня оно представляет собой скорее переворот научный и гражданский.

Второе. Пусть девизом немецких юношей станут слова: «Добродетель! Наука! Отечество!»

Третье. Всякий, кто разделяет эти идеалы — наш дорогой брат. Отныне мы должны взирать лишь на эту новую, только что начавшуюся жизнь.

Четвёртое. Ради претворения в жизнь этой высокой цели должно быть создано единое, всеобщее и свободное студенческое братство по всей Германии.

Пятое. Весь наш союз не должен скрепляться путами клятв. Сама идея, и только она одна, призвана объединять каждого.

Шестое. Против любого нечистого, бесчестного и порочного человека каждый из нас обязан, полагаясь на свою личную свободу, выступить в открытый бой по собственному почину. Тем самым всё наше содружество в целом будет избавлено от втягивания в запутанные распри.

Седьмое. Для дорогой немецкой земли нет иного спасения, кроме как через это всеобщее и свободное братство. В благородной, искренне сплочённой юности Германии это высокое и прекрасное начало уже обретает настоящую жизнь.

Восьмое. Обычаи и уклад братства во всех землях должны оставаться в своих главных чертах одинаковыми.

Девятое. Заклятыми врагами немецкой самобытности объявляются: а) римское влияние и папизм, б) монашество, в) слепая военщина.

Десятое. От отдельных выдающихся мужей и некоторых юношей высшего духа — как некогда от Мартина Лютера — исходит этот новый дух. Князья же и правители толком не знают, что с этим делать.

Одиннадцатое. Главная мысль нашего празднества такова: «Все мы через крещение посвящены в священники», согласно Первому посланию Петра, глава вторая, стих девятый: «Но вы — род избранный, царственное священство, народ святой».