Мое первое преступление

ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ

МОЁ ПЕРВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

БИБЛИОТЕКА ШАРПАНТЬЕ

По 3 франка 50 сантимов за том.

ДРУГОЕ СОЧИНЕНИЕ ТОГО ЖЕ АВТОРА:

ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ. — СЫСКНАЯ СЛУЖБА.

(11-я тысяча.) 1 том.

Париж. — Типография Балиту и К°, улица Байиф, 7.

ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ

МОЁ ПЕРВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Г. МАСЕ

Бывший начальник сыскной службы

Следуя истине.

ПАРИЖ

Г. ШАРПАНТЬЕ И К°, ИЗДАТЕЛИ

Улица Гренель, 13

1885

Права на перевод и воспроизведение сохраняются.

ГОСПОДИНУ ЭРНЕСТУ ВАССАЛЮ

Бывшему магистрату.

Доблестным сотрудникам Сыскной службы я посвятил свои первые очерки о парижской полиции.

Вам, мой дорогой и прежний наставник, я посвящаю это второе сочинение.

Вы найдёте в нём точный рассказ о моём первом уголовном деле и одно из самых любопытных воспоминаний моей судебной карьеры.

Не ищите развязки этой истории в сборниках знаменитых судебных дел: её там нет. Между тем она могла бы стать одним из самых знаменитых среди них.

Герой моего повествования обладал гением Преступления.

Рука его была опытной и искусной. Он превзошёл Ласенера, который, как вам известно, именовал себя «профессором убийств».

Благодаря своим политическим связям этот соперник мясника Авинена, у которого он заимствовал способ действий, усовершенствовав его, оказался первым в нынешнем столетии убийцей, расчленявшим трупы и сумевшим избежать публичного разбирательства в суде присяжных.

Сегодня его имя предано забвению, а пожары мая 1871 года уничтожили относящиеся к нему административные и судебные дела.

Я записал, как шло перо, то, что видел, слышал, чувствовал. Я делал это нередко со строгостью акта освидетельствования, иногда даже с беспощадной точностью протокола.

Прочитав эти страницы, вы сможете судить, сумел ли молодой секретарь, которому вы тридцать лет назад преподали первые понятия о судебной процедуре, воспользоваться вашими превосходными уроками.

Всегда признательный вам,

Г. МАСЕ.

Шампиньи, сентябрь 1885 года.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Два городовых. — Перекрёсток Бюси. — Незнакомец.

До политических событий 1870 года парижские городовые носили на воротнике мундира, прикреплённую серебряным шнуром, одну из букв серий A, B, C, в зависимости от бригады, к которой принадлежали.

Чередование службы трёх бригад A, B, C происходило в течение трёх дней согласно следующей таблице:

Часы службы

1-й день

2-й день

3-й день

С 7 до 10 часов утра

A

B

C

С 10 утра до 2 часов пополудни

C

A

B

С 2 до 5 часов пополудни

A

B

C

С 5 до 9 часов вечера

B

C

A

С 9 часов вечера до полуночи

A

B

C

С полуночи до 7 часов утра

C

A

B

Период от полуночи до семи часов утра обозначался рубрикой «Ночная служба».

С полуночи до двух часов утра весь личный состав ночной службы находился на улицах.

В два часа половина служащих возвращалась на пост и оставалась там в резерве до прибытия следующей бригады, которая вступала в службу с семи часов.

Днём люди дежурной бригады ходили поодиночке в пределах участка, обозначенного на планах и именуемого «островком».

Ночью, в зависимости от числа имевшихся в распоряжении служащих, каждому патрулю, обыкновенно состоявшему из двух человек, назначался более или менее протяжённый маршрут. Старший шёл по правой стороне улиц, подлежавших наблюдению, а его товарищ следовал по противоположному тротуару, несколькими шагами позади.

Таким образом, между городовыми исключались всякие ненужные разговоры, и они были вынуждены внимательно прислушиваться к малейшим звукам, которые могли показаться подозрительными.

В VI округе, где развернётся драма, о которой мы намерены рассказать, тогда насчитывалось в среднем двести служащих, распределённых между четырьмя кварталами, полицейские посты которых находились:

На улице Кристин — для квартала Монне;

На улице Сен-Пер — для квартала Сен-Жермен-де-Пре;

На улице Миссион — для квартала Нотр-Дам-де-Шан;

На площади Сен-Сюльпис — для квартала Одеон, где находились центральный пост, а также кабинет офицера полиции по охране общественного порядка, которому подчинялись все городовые округа.

Это краткое объяснение было необходимо, чтобы без путаницы проследить различные этапы загадочного преступления, которое несколькими годами ранее сильно взволновало парижское население.

В ночь с понедельника 21-го на вторник 22 декабря 1868 года на службе находились городовые бригады A.

В 11 часов 50 минут вечера Кренсип, молодой помощник бригадира, командовавший полицейским постом на улице Кристин, только что закончил перекличку своих людей, которых было пятнадцать.

Все, кто более, кто менее бойко, отвечали традиционным словом: «Здесь!»

После тщательного осмотра, чтобы убедиться, что каждый способен нести положенную службу, Кренсип зачитал приказы дня, касавшиеся наказаний и наград, дал подчинённым обычные наставления и сообщил им особые указания, имевшие большое значение именно в эту ночь.

Надлежало захватить с поличным при совершении дела шайку преступников самой опасной разновидности. Это были взломщики дверей, превосходно организованные, необычайно дерзкие, чьи подвиги навели ужас на торговцев квартала.

Несколько лавок были разграблены ночью посредством взлома, и произведённые осмотры ясно устанавливали, что повреждения дверей, окон и витрин, деревянных или железных, имели один и тот же характерный след, то есть следы одних и тех же орудий, которыми пользовались умелые и опытные руки.

В некоторых заведениях инструменты, служившие для взлома упорных запоров, были оставлены на месте, и среди наборов зубил для холодной рубки, воровских ломиков и связок поддельных ключей обнаружили несколько молотков особого вида, до того времени неизвестных.

По форме они довольно сильно напоминали большую катушку; что же касается их состава, он был поистине странным. Это была смесь различных металлов, отлитых в формах, причём сплав был составлен столь искусно, что молотки оказывались одновременно прочными, лёгкими и, что важнее всего, бесшумными. Самые сильные удары не давали отзвука.

Рукоятка, довольно короткая и удобно ложившаяся в руку, была изготовлена не из дерева, а из китового уса, что придавало ей замечательную упругость.

Словом, это были настоящие волшебные молотки, и лишь гений зла мог внушить замысел подобного изобретения.

На этот раз помощник бригадира Кренсип по собственной инициативе, отбросив под стол традиции упрямой и тупой рутины, рекомендовал своим людям не придерживаться обычных маршрутов «островков»; быстро двигаться в разных направлениях, возвращаясь по своим следам; устраивать засады на перекрёстках — одним словом, совершенно изменить правильное, словно рассчитанное по часам движение своего обхода.

У него были самые веские основания так поступать.

Преступники лучше кого бы то ни было знают организацию и обычные маршруты полицейских обходов, равно как и слишком многочисленные подробности службы агентов, и ничто не бывает для них легче, чем узнать час и минуту, когда они смогут совершить кражу в том или ином месте на улице, не опасаясь, что им помешают городовые. По их собственному выражению, они умеют выбрать минуту, когда могут работать спокойно и наверняка.

В заключение своих наставлений Кренсип прибавил:

— Всякого человека с подозрительным видом или манерами, всякого ночного прохожего с тюками, происхождение которых покажется вам сомнительным, надлежит остановить и, если объяснения его будут сбивчивыми, немедленно доставить на центральный пост, где с часу ночи будет постоянно находиться старший бригадир.

Сказав это, он распределил своих людей по двое, и ровно в полночь все покинули пост, чтобы приступить к службе.

Ренге, старый городовой, и Шампи, молодой вспомогательный служащий, направились прямо к перекрёстку Бюси, назначенному им центральным пунктом наблюдения. Погода была пасмурной и холодной: чёрный декабрьский холод. Термометр показывал три градуса ниже нуля. По тротуарам отчётливо раздавались быстрые шаги запоздалых прохожих, возвращавшихся домой.

— Перекрёсток Бюси — превосходное место для наблюдения, — сказал Ренге своему молодому товарищу. — Ах, если бы нам удалось схватить знаменитую шайку!.. Вот была бы для нас удача! — Офицер полиции сразу добился бы вашего назначения штатным городовым, а для меня испросил бы нашивки помощника бригадира. Вот уже два года, как я внесён в список на повышение.

Ренге был парижанином; он уже десять лет служил в префектуре полиции и достиг первого класса, что давало ему право на годовое жалованье в 1500 франков.

Бывший солдат Крымской войны, раненный под стенами Севастополя, он получил военную медаль — этот крест безвестных храбрецов.

Вспомогательный служащий Шампи, уроженец Шомона (Верхняя Марна), тоже с ранней юности мечтал носить мундир защитников отечества; но, оставшись без отца и будучи старшим сыном вдовы, он должен был остаться дома, чтобы поддерживать больную мать и стать защитником младшей сестры.

За два спасения людей, сопряжённые с опасностью, на Марне и Сюизе, двух реках его родного края, префект департамента распорядился наградить его серебряной почётной медалью.

По рекомендации господина Тубая, почтенного торговца из Шомона, единственного ребёнка которого он спас, Шампи подал прошение о принятии его на должность городового в Париже.

Несмотря на горячую приписку своего покровителя, его прошение едва не осталось без последствий. В то время для вступления в доблестный корпус городовых, где подвигам самоотверженности и мужества нет числа, требовалась прежняя служба в армии либо в одном из крупных государственных учреждений. Между тем Шампи не мог представить никаких подобных свидетельств, и это представляло серьёзное препятствие для его приёма.

Однако после зрелого размышления экзаменационная комиссия, приняв во внимание гражданское мужество, проявленное им при двух спасениях, дала благоприятное заключение, и он был принят вспомогательным служащим.

С тех пор как Шампи приступил к обязанностям, он всегда ходил вместе с Ренге, которому было поручено обучать его полицейскому делу. Тот, впрочем, добросовестно исполнял свою задачу, напоминавшую ему прежнее занятие инструктора солдат в полку.

С полуночи до часу утра оба служащих почти ничего не слышали, кроме стука ставен, возвещавшего о закрытии окрестных кабачков — заведений, по самой своей природе склонных оставаться открытыми как можно дольше и уже весьма многочисленных в 1868 году в этой части великого парижского города.

После закрытия этих питейных заведений кабатчики и кабатчицы, прежде чем окончательно разойтись, назначали друг другу встречу на улице Эколь-де-Медсин, у мамаши Трибор, торговавшей засахаренными фруктами под вывеской «Большой морской узел».

Почти оставленный ныне студентами, перекрёсток Бюси в ту пору ещё оставался центром Латинского квартала. Несколько поколений шумной и прилежной молодёжи сменили здесь друг друга; и городовые, как по природному добродушию, так и следуя рекомендациям начальства, выказывали немало снисхождения и терпимости этим ужасным великовозрастным детям, которые, разбросав на все четыре стороны свой юношеский задор, становятся людьми серьёзными и степенными.

Привыкший ко всевозможным шумным выходкам, Ренге, чтобы не опровергать старую пословицу «Молодость должна перебеситься», обращал лишь весьма умеренное внимание на обычный гомон студентов и студенток, направлявшихся группами к «Большому морскому узлу». В ожидании, пока на улице станет спокойнее, он пускал в ход всё своё искусство наставника, чтобы объяснить Шампи, который ничего не понимал, чередование букв A, B, C в системе муниципальной полиции.

— Но скажите, — говорил Шампи, — когда ваша буква A несёт службу, как этой ночью, что делает буква B?

— Ну как же! Она отдыхает, — отвечал Ренге.

— А буква C?

— Тоже отдыхает.

— А когда работает B, что происходит с C?

— Эта бригада опять отдыхает.

— Так она, стало быть, всё время отдыхает... Вот лентяи-то, наверное, жир нагуливают... Я рад, что не попал к ним.

— Ничуть не большие лентяи, чем мы с вами, друг мой, потому что в свою очередь... но я объясню вам это после окончания службы, если вы согласитесь зайти ко мне на улицу Монфокон; я покажу вам на бумаге правильное чередование этих трёх бригад. Теперь на улице становится пустынно, надо быть начеку; пора занять позицию. Вот небольшой уголок, где мы легко сможем укрыться.

Место, указанное Ренге, было замечательно удобно для наблюдения за различными улицами, сходившимися на перекрёстке.

Подняв капюшоны своих плащей, оба городовых прижались к избранному углу, и их силуэты слились в одну чёрную массу, едва различимую с пяти шагов.

Продолжая разговаривать вполголоса, они осматривали взглядом улицы Дофин, Сент-Андре-дез-Ар, Ансьен-Комеди, Грегуар-де-Тур, Бюси и Мазарин.

Ренге рассказывал теперь Шампи, что один старый, весьма своеобразный учёный, живущий тут в двух шагах, во дворе Коммерс, подарил ему, как и некоторым его товарищам, небольшую брошюру, содержавшую сведения о происхождении названий главных улиц округа.

— Видите ли, — говорил он, — на том месте, где мы сейчас стоим, некогда находились ворота Бюси, снесённые в 1672 году. В 1418 году Перрине Леклерк предал их бургиньонам. — Здесь же в 1792 году были сооружены первые подмостки для записи добровольцев во имя Отечества в опасности...

— Человек с тюком! — живо прервал его Шампи, посмотрев в сторону улицы Мазарин.

— Да, в самом деле, — тихо ответил Ренге, проследив за взглядом помощника. — Этот господин кажется мне подозрительным. Надо будет посмотреть, что он несёт.

— Он вполне может принадлежать к знаменитой шайке, — прибавил Шампи.

— Вот было бы счастье, если бы нам удалось наложить лапу на одного из этих негодяев!

— Полагаю, что на этот раз нашивки помощника бригадира у вас уже в кармане, старина.

— Ох, мои нашивки... Я жду их так долго, что уже начинаю отчаиваться. — Но речь сейчас не о том, будем исполнять свою службу.

— Смотрите, он идёт к нам.

— Ни слова... ни движения! — заключил Ренге, сжав руку товарища.

Оба полицейских замерли неподвижно, наблюдая за человеком, который в эту минуту выходил с улицы Мазарин.

Ночной прохожий быстрыми шагами дошёл до середины перекрёстка и остановился в нерешительности.

При свете уличного фонаря полицейские могли рассмотреть его вволю.

Он был невысок ростом, но довольно плотного сложения. Его коротко остриженные волосы казались чёрными, как и борода.

На голове у него была высокая шляпа, а на плечи он набросил одеяло, отчасти скрывавшее его пальто. Под правой рукой виднелся объёмистый свёрток, тогда как левая рука была продета в обе ручки хозяйственной сумки.

Оглядевшись по сторонам, незнакомец решительно направился ко входу на улицу Грегуар-де-Тур, куда уже собирался свернуть, когда оба городовых, внезапно выйдя из своего укрытия, преградили ему путь.

— Куда это, чёрт возьми, вы так спешите в подобный час, нагруженный, словно испанский мул? — насмешливо спросил его Ренге.

Незнакомец, опешив, промолчал.

— Ничего не отвечаете? — продолжал Ренге. — Прекрасно... тогда отправляемся на центральный пост!.. Там вы объяснитесь со старшим бригадиром.

Затем, обернувшись к товарищу, Ренге прибавил:

— Глядите в оба, друг Шампи, и следите, чтобы он ничего не обронил.

Подобно жандарму старой школы, Шампи вытянулся во весь рост слева от незнакомца.

Овладев собой, тот спросил:

— А где же находится центральный пост?

— На площади Сен-Сюльпис, разумеется! — отвечал Ренге.

— Ах! Тем лучше, — добавил незнакомец; — тогда мы пройдём по улице Пренсес, где я живу, и один из вас, господа, окажет мне любезность, поднявшись ко мне домой, чтобы успокоить мою жену, которая, должно быть, смертельно встревожена. Я должен был приехать в одиннадцать часов вечера; но, к несчастью, поезд сошёл с рельсов в Клерво из-за поломки ведущей оси, и мы опоздали на целых три часа; ещё счастье, что руки и ноги остались целы!

— Откуда вы едете? — спросил Ренге.

— Из Лангра.

— Так бы сразу и сказали.

— Как будто вы дали мне на это время. Иду я себе спокойно... вы вдруг набрасываетесь на меня, хватаете, чтобы тотчас отвести в полицейский участок. Попробуйте объясниться, когда вас так теребят...

— Помилуйте! Вы разгуливаете в неурочный час, с тюками... Почему же вы не взяли экипаж с таким грузом?

— Ах! Я с радостью нашёл бы его на вокзале; но у извозчиков, вероятно, имелись веские причины не оставаться на стоянке... впрочем, при таком холоде это понятно.

— А по дороге вам ни один не встретился?

— Мне встречались только городовые, и все поступали так же, как вы. Это уже третий раз, когда мне приходится объясняться с полицейскими. По ночам, когда улица пуста, я весьма люблю встречать вас... но крайне удивлён, что вы так подозрительны. Что изменилось в Париже за те две недели, что меня здесь не было?.. Не опасаются ли какого-нибудь бунта?..

— Нисколько.

— И всё-таки должно же произойти что-нибудь необычное, раз так подозревают добрых граждан. Правительство напрасно так поступает.

Ренге начал находить, что этот господин, который сперва не желал говорить, сделался необыкновенно многословным, и его подозрительность возрастала.

— Вы сказали, что родом из Лангра? — спросил Шампи; — меня это удивляет, потому что у вас нет тамошнего гнусавого и протяжного выговора.

— Я не сказал вам, что я из Лангра, а только что оттуда еду: ведь можно и не родиться где-нибудь, но иметь там дела. У моей жены в Лангре родственники; мне пришлось отправиться туда для улаживания имущественных дел; и дела эти должны были быть весьма важны, чтобы такой зябкий человек, как я, решился зимой на столь далёкое путешествие. Семьдесят пять лье в третьем классе... не считая опозданий, удовольствие невеликое.

— А что вы несёте на плечах? — снова спросил Ренге, подозрения которого не исчезли.

— Ах! Это старое одеяло, которое тётушка Лиза дала мне, чтобы уберечь ноги и колени от холода. Железнодорожные компании мало заботятся об отоплении третьего класса... грелки с горячей водой не для простого народа.

— Может быть, когда-нибудь и до этого дойдут... но что находится в этом свёртке, завёрнутом в чёрную ткань, который вы несёте под мышкой?

— Два превосходных окорока... великолепных, ей-богу!.. Пощупайте-ка, какие они крепкие... а уж запах от них... даже умирающему возбудит аппетит, — добавил незнакомец с лёгким смешком, опуская на тротуар свёрток, о котором шла речь.

На чёрной ткани полицейские увидели ярлык со следующими словами:

КОМПАНИЯ ВОСТОЧНОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Станция отправления: Лангр. — Место назначения: Париж.

На этот раз сомнения Ренге рассеялись. Лишь для очистки совести он пощупал окорока, пока Шампи исследовал содержимое сумки и нашёл там горшочек мёда, топлёное масло, каштаны, карамельные конфеты, пряники, которые он признал изделиями города Лангра и его окрестностей.

— Всё в порядке; можете идти, — сказал окончательно успокоенный Ренге.

— Благодарю! Признаюсь, новое промедление было бы для меня крайне неприятно.

Затем он непринуждённым тоном прибавил:

— Знаете, господа... я не совсем посторонний для вас человек. Я оказываю кое-какие мелкие услуги большим шишкам из вашего ведомства; поддерживаю отношения с господами Д... М... Н...

Последнее названное им имя произвело на Ренге особое впечатление, и тот прибавил со значительным видом:

— А! Я понимаю, в чём дело... ясно... понятно... Вы политический осведомитель; это кухня, до которой нам нет дела. До свидания! Через три дня сочельник... сможете достойно отметить его своими окороками.

— Всегда к вашим услугам, — ответил незнакомец, подбирая свои тюки и удаляясь по улице Грегуар-де-Тур.

В эту минуту часы Института пробили четверть третьего.

Едва скрывшись из виду обоих городовых, ночной путешественник, держась у самых стен, ускорил шаг, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться, что за ним никто не следует.

Вскоре он свернул на улицу дю Фур и, дойдя до места напротив улицы Пренсес, внезапно укрылся в углублении, защищённом решёткой, перед домом, построенным с отступом от линии улицы. Некоторое время он стоял там неподвижно, прислушиваясь и настороженно оглядываясь. Не слыша и не видя никого поблизости, он быстро вошёл на улицу Пренсес, где, по его словам, жил, и остановился перед дверью старого дома, впоследствии перестроенного. Вместо того чтобы искать кнопку или шнур звонка, он нажал пальцем на кованую железную пружину, спрятанную в пазу. Раздался сухой щелчок, и маленькая створка ворот тотчас приоткрылась.

Незнакомец вошёл и осторожно притворил створку, не закрыв её, однако, до конца; затем с уверенностью человека, знакомого со всеми закоулками дома, прошёл по узкому тёмному коридору и вскоре оказался в небольшом квадратном дворе.

Не заметив света ни в одном из окон, выходивших во двор, он подошёл к колодцу в правом углу, поставил на землю свою сумку и свёрток, завёрнутый в чёрную ткань; затем бесшумно поднял створчатую крышку, закрывавшую каменный сруб колодца.

Единственное ведро, служившее для черпания воды, висело на обычном месте, зацепленное ручкой за длинный ржавый загнутый гвоздь, вбитый в стену, образовывавшую нишу.

Странный человек проверил, не загромождает ли что-нибудь отверстие колодца; затем, крепко зажав в правой руке конец бечёвки, обмотанной вокруг чёрного свёртка, вытянул его над отверстием и отпустил в пустоту.

Подозрительный груз исчез, быстро вращаясь вокруг самого себя по мере разматывания бечёвки, и через несколько секунд достиг поверхности воды, в которую погрузился без шума.

Стремительно раздвинутая вода образовала лишь небольшую рябь, лёгкое плескание — и только.

Человек потянул бечёвку к себе, наматывая её на руку, положил её в сумку, обе ручки которой надел на левую руку, затем ещё раз взглянул на окна, где по-прежнему царила темнота, вернулся назад и вышел из дома, закрыв за собой дверь.

Оказавшись на улице, он слабо улыбнулся, пробормотав:

— Окорока теперь в прохладе... могут подождать рождественских праздников. И всё-таки внезапное появление этих двух шпиков поначалу бросило меня в дрожь. Я думал, что крепче духом. Когда меня неожиданно остановили, я едва себя не выдал. Впредь придётся лучше владеть собой.

Часы ратуши на площади Сен-Сюльпис прозвенели в ночной тишине.

— Половина третьего, — сказал себе таинственный человек; — я могу снова пройти перекрёсток Бюси, прежних городовых там уже не будет... Смены сменились... Я знаю чередование букв A, B, C.

Действительно, согласно порядку службы Ренге и Шампи возвратились на пост.

Уверенным шагом незнакомец пересёк перекрёсток, свернул на улицу Мазарин и вошёл в дом № 47.

Именно там он и жил.

В доме не было привратника; немногочисленные жильцы имели универсальный ключ и могли свободно входить и выходить, оставаясь незамеченными.

Он медленно поднялся по лестнице и, достигнув третьего этажа, толкнул дверь и вошёл в комнату, слабо освещённую лампой, которая из-за недостатка масла уже готова была погаснуть. Однако она ещё давала достаточно света, чтобы человек, взглянув на себя в зеркало, стоявшее на комоде, заметил перемену в своих чертах.

— Как я бледен! — сказал он. — Это от усталости и холода... Меня знобит... Необъяснимо... Впервые в жизни я испытываю чувство страха. Чего, однако, мне бояться?.. Моя работа теперь окончена... Я только что совершил последнюю поездку... всё закончено, и закончено благополучно! Никто никогда не узнает... Ну что ж! Несколько часов отдыха, — прибавил он, начиная раздеваться, — и моя бледность исчезнет. Сегодня я должен быть нарядным и любезным в глазах той, которая вскоре станет моей женой... Я посеял... урожай созрел... остаётся лишь собрать его.

Затем он повернул регулятор угасавшей лампы и скользнул под простыни своей постели.

В восемь часов утра офицер полиции получал отчёт о ночной службе, изложенный следующим образом:

МУНИЦИПАЛЬНАЯ ПОЛИЦИЯ

Париж, 22 декабря 1868 года.

VI ОКРУГ

КВАРТАЛ МОННЕ

Бригада A

ПОСТ НА УЛИЦЕ КРИСТИН

Общее наблюдение с полуночи до семи часов.

Краж не отмечено.