Бредовый сюр

И данность гаснет рядом со всем этим. Рядом с пониманием всего этого.

Психиатры. Психиаааатры. Противное слово. Они ничего не смыслят в людях и продолжают лишь ставить диагнозы. Диагноз – бюрократический термин, скрывающий под собой частицу человеческой личности, не вписывающуюся в норму. Они пытаются разделить человека на составляющие, не понимая, насколько человек многогранен, не понимая, что формы сознания и души перетекают друг в друга и переливаются, постоянно меняются и метонимически являют собой друг друга каждая. Псевдонаука, психиатрия.

Его водят к психиатру. Тетенька сидит перед ним, неизменно пустая среди вспышек, иллюзий и галлюцинаций. Спрашивает, но ей до этого никакого дела. Она в своих пустых мечтаниях и заботах, между ними неразрушимая стена из слов, неразрушимая стена из границ сознания. Между ними и между каждым. И в итоге человек обложен этими стенами со всех сторон, оставлен совершенно один, как бы не пытался выбраться, как бы не кричал, как бы ни скреб эти стены. Одиночество.

В своей тюрьме, – в себе самом,

Ты, бедный человек,

В любви, и в дружбе, и во всем

Один, один навек!..

И он смеется.

Психиатры и санитары. Эти люди самые прозревшие из всех, что находятся здесь. Они как никто другой понимают, что от пациентов уже давно ничего не осталось. Пациенты – всего лишь разлагающаяся биомасса. Но в то же время, они и самые ослепшие, так как не видят, что сами от пациентов ничем не отличаются.

И он смеется. Опять.

Но из раза в раз стараясь соответствовать бездарно установленной норме человеческого поведения, он говорит то, что от него ждут. Он уже пытался говорить правду. Пытался рассказать ей о бетонной клетке, о том, что тело – такая же тюрьма, которая концентрирует твою сущность в одной точке пространства и времени, а сама сущность, как таковая, пронизывает это измерение и выходит за его пределы. Пытался рассказать собственную концепцию этого мироздания. Но его не слушали. Не слушали и не слышали.

И теперь он пытается говорить нормально, выплывать из той каши, которую образуют все его органы чувств, пытается привести в порядок этот сюр, что похлеще возведенного в куб произведения Сальвадора Дали. Ему осточертело здесь находиться.

Ничего не меняется, но он не отчаивается и продолжает строить фикцию нормы на фундаменте суспензий и смесей из собственных демонов – мыслей, что сжирают изнутри. Психиатр говорит, что он идет на поправку…

И его наконец выпускают.

Он выходит в открытый мир, но не узнает его. Где та свобода, которой он так отчаянно добивался? Ради которой он позволил своей душе обрасти непробиваемым панцирем лжи, где она? Ее нет. И никогда не будет, ни для кого. И серое небо, держащее солнце в заточении среди туч, тому прямое подтверждение.

Асфальт рассыпается от прикосновений, дома оплывают и во всеобщей неразберихе кажется, что само мироздание танцует кордебалет. Жалкое существование.

Отпустить на самотек, дать событиям проноситься мимо, смотреть эту жизнь, как кино, устало лечь в постель и скорее заснуть вечным сном. Убивая бессонницу, заливаться алкоголем, не приняв выписанные таблетки, тратить на это последние деньги и продавать лекарства, что не нужны, без рецепта, чтобы накопить на еще один день запоя и еще один блок сигарет. Это все, что ему осталось. Наблюдать, как под алкоголем все рушится, отмечая при этом, что на сей раз уже все равно.

В жизни появляется разнообразие. Он просыпается то в подъезде, то на асфальте за будкой, то в собственной ванной. Просыпается в каком-то притоне.

Он готов делать и делать все, чтобы не помнить. Он в ускоренном темпе стремится к первоначалу, к Высшему или в Ад, ведь жить в ожидании, извечном ожидании смерти просто невыносимо.

Медленный суицид. Он выбирает этот путь, потому что с быстрым не прокатило.

Ему противны люди. Ему противен он сам. Куда ни глянь, вокруг – одна пустота. Он смотрит вглубь себя, и голова начинает кружиться. И он падает, проваливается внутрь, не в силах выбраться обратно.

Весь его мир – в грязных зеленых и черных тонах. Он видит, как все вокруг покрывается плесенью, на всем проявляются пролежни, язвы, все подлежит распаду и тлению. Он будто видит тот конец, к которому неизбежно придет вся Вселенная. Но он не знает, что из того, что он видит, – настоящее.

И он наконец решается. Доходит до самого отчаянного поступка. Хватается за данность. Отчаянно цепляется за то, что было настоящим. За то, что он помнит, как настоящее. Копается в своих знаниях, которые уже прошли распад, и старательно собирает по кусочкам разбитую вдребезги структуру объективности. И, взяв себя на слабо, придерживается метода, что, если такое не возможно по законам физики мироздания, то это – его иллюзия. Он всеми силами хоронит в себе мысли о том, что, возможно, все мироздание – это иллюзия.

Потому что, если он не будет цепляться, он скоро соскользнет в бездну.