Институт эмоций. Первый семестр
- -
- 100%
- +
Я ухожу, понимая, что родителям нужно обсудить мое внезапное решение. Заглядываю к Юсси и какое-то время стою, прислонившись к дверному косяку, глядя на непослушные вихры на макушке. Внутри меня разрастается нежность и умиление. Неужели этот мальчик, склонившийся над учебниками, совсем недавно лежал в кроватке и гулил, пуская пузыри и щедро раздаривая нам очаровательные беззубые улыбки! Как летит время!
Я подхожу, целую его и склоняюсь над столом:
– Какие тайны мироздания постигаете, молодой человек?
– Вот, – тыкает он ручкой. – Роль приборов и инструментов в изучении мира. Три снимка. Ученый смотрел на Луну невооруженным глазом, в бинокль и в телескоп. Какой вывод мы можем сделать?
– И какой же?
Юсси попирает рукой щеку и выдает:
– Что ученый долго-долго смотрел на Луну…
– Нет, милый, вывод в том, что поверхность Луны гораздо лучше видна, когда человек использует приборы для наблюдения.
– А, – тянет он, – тоже верно! Ты мне почитаешь перед сном?
– А ты уже все написал?
– Ага, – отвечает он, торопливо сгребая все со стола.
– Дай посмотреть.
Юсси распахивает глаза в притворном изумлении и крепко прижимает к себе тетрадки:
– Ты что, не доверяешь ребенку?!
Я не отстаю:
– Ты честно-честно все сделал?
В «гляделках» я всегда выхожу победителем, и он, вздыхая, сдается:
– Ну, ладно, парочку примеров допишу.
За вечер мы не только успеваем почитать, но и обсудить аттракцион, открывшийся в парке, Марику (новую симпатию Юсси) и мое поступление в институт. Факт, что я тоже буду по вечерам делать уроки, его забавляет. И все же, сколько бы удовольствия не приносила мне привычная вечерняя возня, я невольно поглядываю на часы. Уже почти девять, а Ивар еще не вернулся.
Наконец, хлопает входная дверь, я торопливо расцеловываю уворачивающегося Юсси в щеки, нос и уши, и спешу в прихожую. Но все равно успеваю увидеть только широкую спину Ивара, который уже поднимается наверх.
– Привет! – окликаю я. – А ужинать?
– Привет, – отзывается он, не оборачиваясь. – Нет, устал. Пойду, приму душ и лягу.
Так, не остановился. Не поцеловал. С родителями поздороваться не зашел. Юсси обещанный чертеж не принес. Я замираю, тщетно пытаясь унять волнение, а потом все же поднимаюсь следом. Ивар уже раздевается, упорно не оборачиваясь ко мне. Я смотрю, как летит на застеленную кровать пиджак, галстук, сорочка. На мгновение отвлекаюсь от тревожных мыслей, завороженная игрой мускулов на его спине, но потом понимаю, что для аккуратиста-Ивара вот так разбрасывать вещи – еще один тревожный звоночек.
Осторожно приближаюсь и обнимаю его сзади. Ивар замирает, накрывает прохладными ладонями мои руки, а потом решительно высвобождается:
– Золотинка, я пойду в душ, устал неимоверно.
А смотреть так и не смотрит.
– Да в чем дело? – не выдерживаю я, разворачивая его к себе, и ахаю от неожиданности.
Ивар хмурится и торопливо прикрывает рукой распухшую синеющую скулу.
– Господи, это еще что?
Неужели в нашем благословенном городе завелись грабители? Ивар устало вздыхает, понимая, что теперь от откровенного разговора не отвертеться.
– Это пустяки… Решительное неприятие Донатом факта, что ему вновь отказано.
– И ты еще иронизируешь? Надо в полицию идти.
– Не надо никуда идти, – целует меня Ивар, – лучше сделай своему избитому герою примочку, раз уже все открылось.
Содержательную беседу мы продолжаем уже в ванной.
– А ты хотел, чтобы не открылось? Лег бы сегодня спать, отвернувшись? А я бы тогда лежала и думала, что же резко изменилось в наших идеальных отношениях?
Ивар смеется и притягивает меня к себе:
– Вот, значит, как? Прости, сглупил. Не подумал, что в эту хорошенькую головку придут столь нелепые мысли. Просто не хотел, чтобы ты расстраивалась.
– Вот уж не думала, что работа в комитете градостроительства такая опасная! – ворчу я, осторожно прикладывая к щеке Ивара холодное полотенце. – Вам теперь хоть охрану нанимай!
– Да, ну, брось. Доната уже с почестями проводили из города. Что поделаешь, никак бедняга не смирится, что его шикарным пластиковым окнам не суждено украсить наши неприглядные домишки!
Я фыркаю. Красота города – константа, не подлежащая сомнению. Во многом как раз благодаря указу бургомистра о том, что все строения в городе должны быть кирпичными или каменными, а окна и двери – деревянными. Никакого бездушного пластика, никаких хай-тек офисов, никакого асфальта (только тщательно уложенная брусчатка да газоны). Никаких рекламных растяжек и билбордов, за которыми не было бы видно ажурных кованых фонарей и лепнины на старинных фасадах. Фабрики вынесены за черту города и оснащены новейшими очищающими фильтрами.
Но заезжие дельцы все не оставляют попыток навязать городу свои стандарты. Донат оказался особенно хватким. Надеюсь, что в последний раз! Ивар кратко пересказывает мне их разговор. Я понимаю, что он сглаживает острые моменты, но все же успокаиваюсь. Да и синяк не такой страшный, как подумалось в начале. Главное, зубы целы!
– Целоваться точно не помешает! – смеется Ивар и тут же подкрепляет свои слова действием.
Чуть позже я решаюсь рассказать ему о встрече с профессором и его предложении. И сразу понимаю, что Ивар не в восторге от услышанного.
– И что ты решила?
– Ну, я бы очень хотела пойти учиться! – осторожно говорю я.
– Эмоции? Объясни мне, ради бога, зачем тебе это? Какое это имеет отношение к твоей текущей работе?
– В принципе, никакого, если не брать во внимание то, что каждый день я сталкиваюсь с растерянными или сердитыми, или взволнованными, или равнодушными людьми, которые обращаются в архив с запросами или сдают дела. Я ведь не только с бумажками вожусь, знаешь ли. Меня-то чаще всего выставляют на передовую! Кому, как не тебе знать?
Ивар морщится. Наше знакомство началось как раз с того, что он принес мне, тогда еще стажеру архива, дела на передачу. И отчитал, когда я перепутала в описи всего две строчки. И хотя в тот же вечер он искупил свою неприветливость букетом роз и приглашением в кафе, но все же не любит вспоминать, что выставил себя в неприглядном свете.
– А ты не хочешь попробовать другие варианты? Что-то более… серьезное?
– Нет, – решительно говорю я, умалчивая, что самым веским аргументом стал факт, что профессор считал мои невидимые смайлики и другой факт, что на меня произвело магическое впечатление умение открывать двери наоборот.
Ивар – человек практичный. Он-то, в принципе, по работе наверняка сталкивается с пространственной разверткой. Город растет, и не всегда есть возможность совместить реальные размеры зданий с тем, что нужно уместить внутри. Так что и двойные лестницы, и переход-каналы, и залы-перевертыши Ивару не в новинку. Но я-то сегодня впервые увидела подобное! И пока еще удивляюсь, как ребенок.
– Ну, ладно!
– Значит, ты не против? – радуюсь я.
– Нет, я не против. Но, честно скажу, и не за.
– Воздержался? – не удерживаюсь я от шпильки.
Ивар сгребает меня в охапку и подминает под себя.
– Воздержался? – рычит он, покрывая поцелуями мои голые плечи, – ну уж, нет! Воздержание – это не про меня, особенно, когда такое соблазнительное создание под боком!
Я, смеясь, отбиваюсь, но недолго. Ивар умеет убеждать. И вечер сумбурного дня заканчивается как нельзя чудеснее!
Глава 4
Понедельник – нелюбимый пасынок недели. Жалоб на него я давно не слышу, это не в правилах горожан, но по умолчанию все стараются быстрее проскочить день-транзит между расслабленными выходными и активными рабочими буднями. Для меня же нынешний понедельник наполнен радостным возбуждением. С утра я первым делом беру отгул на завтра, когда назначен сбор в институте. Вилма ни о чем меня не спрашивает, а я откровенничать не спешу. Домашних уже запутала! Вот схожу завтра на сбор, а потом уже буду откровенничать.
Моя начальница – человек, который умудряется совмещать доброту и строгость. Заявление-то она мне подписывает, но тут же деловито вручает кипу папок из казначейства, хотя на сегодня у меня запланирована опись частного архива (за хорошие, между прочим, деньги). Ничего, ради такого дела можно осилить и двойной объем работы!
С того момента, как в обиход вошли информеры, сохранение частных архивов стало едва ли не самым востребованным в списке услуг, которые мы предоставляем. Никакой необходимости хранить дома паспорта, свидетельства о рождении, дипломы и прочие бумажные свидетельства-вехи жизненного пути. Но и расстаться с ними окончательно люди не в силах: то ли не доверяют современным технологиям, хотя информеры доказывают свою эффективность второе десятилетие, то ли испытывают ностальгию и оставляют себе лазейку, чтобы вернуться к воспоминаниям.
Но сегодня случай особый, потому что мой клиент – Эрвин Руус, человек весьма почтенного возраста и не менее почтенного статуса: академик исторических наук. Всю свою жизнь он прожил в столице, а теперь перебрался к нам вместе с документами, занявшими восемнадцать внушительных коробок.
– Вы не представляете, деточка, каково это пожилому человеку – перестраиваться под резко изменившийся темп жизни, – вещает он, перебирая трясущимися руками ветхие бумаги. – Нет, я понимаю, все эти компьютеры, информеры, нано-технологии значительно упрощают жизнь. Но уходит что-то важное, живое. Вот, знаете, почему я уехал из столицы?
Я молчу, прекрасно понимая, что вопрос риторический. И старик размеренно продолжает свои откровения:
– Я устал от суеты. В любых обстоятельствах мы должны сохранять невозмутимость, это мое стойкое убеждение! Но современный ритм мне не под силу. А здесь, хвала бургомистру, сохранен уют и очарование минувших дней, который каким-то чудесным образом уживается с достижениями прогресса. Идеальное место, чтобы достойно…
Я настораживаюсь. Разговоры стариков о близком дыхании вечности наводят на меня тоску. Но Эрвин заканчивает фразу:
– Чтобы предаться воспоминаниям. Я задумал писать мемуары, но беспорядок в бумагах, а, главное, их количество, ввергает меня в растерянность. Я было упросил внука помочь мне, но он – юноша ветреный. Вчера согласился, а сегодня уже отказывается, ссылаясь на учебу. Вот я и решил обратиться к вам. Вы же поможете мне?
– Конечно, – улыбаюсь я, – вот, смотрите.
На изучение договора у нас уходит куда больше времени, чем я рассчитываю, но Эрвин такой обходительный, такой по-милому беспомощный, что мне очень хочется ему помочь. Мы сердечно прощаемся, довольные друг другом, и напоследок старик приглашает меня в гости.
– В любое удобное время! С внуком познакомлю! Документы редкие покажу, думаю, вам, как жительнице города и профессионалу своего дела, будет интересно на них взглянуть! В архив я их передать не решусь, но, поверьте, все очень-очень увлекательно!
– Обязательно приду! – обещаю я.
Мы обмениваемся номерами, и Эрвин уходит, а я погружаюсь в его долгую жизнь, запечатленную в дневниках, грамотах и письмах.
День пролетает незаметно, и домой я иду, примериваясь. Какие же двери выбрать завтра? Вот эти, ярко-синие, с дверной ручкой в форме приветливо раскрытой ладони? Или эти, нежно-кремовые, с изящной деревянной табличкой, прикрученной шурупами с головками-цветами? А, может, эти, темно-зеленые с цветными витражами?
Странно, как быстро человек привыкает к хорошему! Первые дни после переезда я бродила всюду, распахнув глаза от изумления. Мне казалось, будто я попала на страницы любимых сказок, уж больно миленьким, чистеньким и уютным выглядел город. Потом, робея, стала обживаться в нем, принимая его знаки внимания, как незаслуженные подарки: улыбки цветочниц; мороженое, которыми в кондитерской угощали маленького Юсси; пухлый справочник-афишу со списком предстоящих концертов и праздников, регулярно появляющийся в почтовом ящике.
А потом, довольно быстро, я поверила в то, что нам повезло. Наконец-то повезло, и мы с городом обрели взаимопонимание. Нет, даже не так: он признал наше семейство, как своих, как тех, кому дозволено обрести счастье в его улочках. С тех пор прошло почти четыре года, и я давно уже перестала благодарить судьбу за новый дом. Но все же время от времени, вот, как сегодня, я открываю для себя город заново. Его уют и очарование, его теплую атмосферу, незримое присутствие кого-то большого, ласкового и доброжелательного.
Наконец, я останавливаю свой выбор на дверях продуктового магазинчика в двух шагах от дома. А вдруг у меня ничего не получится, и двери не откроются? Зачем же ради призрачной попытки ехать куда-то далеко? И если кто заметит мою оплошность в попытках открыть дверь неправильно, спишут на рассеянность, а в магазинчик я хожу часто, никого не удивишь.
Если честно, я с трудом преодолеваю соблазн попробовать попасть в институт уже сегодня. Разведать обстановку. Но что-то мне подсказывает, что явка раньше указанного срока будет расценена не в мою пользу. Вздыхаю и прохожу мимо. Весь вечер отвлекаю себя домашними делами и играми с Юсси. Ивар вновь задерживается, но на этот раз он предупредил, что сегодня будут расследовать инцидент с Донатом, придется писать кучу отчетов и объяснительных.
И вот, наконец, наступает волнительный день. В доме тихо, все уже разбежались по делам, поэтому я разрешаю себе запретное удовольствие: нагружаю поднос всякими вкусностями и устраиваюсь на диване в гостиной. Вместо экрана визора – распахнутые окна, за которыми творится осеннее волшебство. На выходных родители по просьбе Юсси посадили во дворе каштан. Какой ребенок устоит от соблазна набить карманы лакированными шариками и слепить из пластилина ежиков, используя колючую кожуру в качестве спинок?
Каштан решили брать не скороспелый, а недельный. И вот уже третий день он тянется в высоту прозрачного осеннего неба, выстреливая новыми ветками. Аккуратно, как робеющая дебютантка на балу, разворачивает листья-веера. Наращивает новые слои коры. А я с детским восторгом наблюдаю за природным волшебством, происходящим на моих глазах. Ну, не совсем природным, конечно. Быстрорастущие деревья выводят в питомнике уже много лет после того, как горожане, следуя указу первого бургомистра о строительстве, чуть не извели под корень лес, окружающий город. Теперь потребности в древесине удовлетворяются за счет экспериментов, которые весьма успешно проводят селекционеры-энтузиасты.
Собственно, в наблюдении за ростом каштана ничего запретного нет. «Запретное удовольствие» – это еда в гостиной, потому что мама неодобрительно относится к перекусам вне стен столовой. Даже если сейчас я тщательно замету следы преступления в виде одиноких крошек на цветочной обивке дивана, мама все равно догадается. Не знаю уж, как ей это удается! Причем дело не в том, что она – великая аккуратистка, просто она любит следовать установленным правилам. В гостиной читают, играют в шахматы и болтают в свое удовольствие. Чай пьют в столовой, ну, или на веранде, если погода позволит. Только так.
Вторая вольность – это количество еды на подносе. Чай в большой кружке, два вида варенья, сливки и сыр, и три кекса вместо одного. Не могу устоять перед маминой выпечкой, правда, подозреваю, что цитрусовый аромат – не следование рецепту, а результат того, что в эти же формочки мама вчера заливала новое мыло. На мгновение мелькает мысль, что мама требует, чтобы мы соблюдали правила, а сама успешно их нарушает (совмещать кухню и мыловарню – не дело, правда же?). Но мама – это мама, с ней не поспоришь, тем более она – мягкий диктатор, с сотней умильных словечек и поцелуев в запасе. Подчиняться ей несложно.
После неспешного завтрака, наполненного эстетическими удовольствиями, я машу заметно подросшему деревцу за окном, уношу поднос на кухню и приступаю к сборам. Сама не понимаю, почему я так волнуюсь. Подумаешь, первый день в незнакомом заведении среди людей, которые наверняка окажутся на пять-семь лет моложе, чем я. Всего делов-то! Я же не за восхищенными взглядами туда иду, а за знаниями.
Так что сборы укладываются всего в полтора часа, а поспешно примеренные и забракованные семнадцать комплектов одежды, разбросанные по комнате, я успею убрать потом, до возвращения Ивара. Останавливаю выбор на узких джинсах, подчеркивающих длину и стройность моих ног, и бежевой водолазке из качественного кашемира, подаренной мне Мартой. Сама бы я такую дорогую вещь купить не осмелилась. Вот так, скромно и стильно! Бусы из золотистого крапчатого авантюрина на шею, кеды с разноцветными шнурками. Очень даже по-студенчески. Про униформу же ничего сказано не было? Несколько мгновений я кручусь перед зеркалом, довольная полученным результатом, а потом…
Не знаю, как это произошло. Может, на расческе случайно переключился режим, когда я переставляла сумку? Но когда я провожу по волосам, они расчерчиваются белыми прядями. Ой-ой, вот блондинкой мне сегодня точно быть не хочется, иначе стереотипных шуток про глупость не избежать! Я отчаянно трясу расческу, но ее заело, и, несмотря на индикатор каштанового, следующий жест добавляет к белым прядям ярко-зеленые. Теперь я похожа на канарейку, поседевшую от ужаса после столкновения с котом! Так, последняя попытка! Зеленые пряди становятся синими с редкими вкраплениями нежно-розового.
Так, отставить панику! В принципе, и ничего так смотрится. Гармонирует с нарядом, особенно если заменить авантюрин на подвеску с розовым кварцем. Я в камнях не разбираюсь и в их целительные и магические свойства не верю, но со времен прежней маминой деятельности у меня осталась полная шкатулка самых разных украшений, на некоторых из которых еще даже не сняты записки с характеристиками. Время от времени я надеваю что-то новенькое, чтобы сделать маме приятное, да и для завершенности облика бусы не помешают.
Розовый кварц, если верить записке, улучшает настроение и взаимопонимание, нивелирует конфликты. Отлично! Правда, его еще считают камнем иллюзий, а для учебы мне нужна ясная голова. Ну, да ладно.
Ясная голова, усмехаюсь я, рассматривая себя в зеркало. А у меня – разноцветная. И сотрудники в архиве, и подружки давно привыкли к моим экспериментам с волосами. Только вот сейчас не хочется мне появляться на занятиях в подобном виде. Надо же присмотреться к народу, а не сражать сразу наповал своим неповторимым стилем. Чертова расческа, как не вовремя ее заело!
И тут я спохватываюсь, что время подходит. Хватаю сумку, добегаю до магазинчика. Оглядываюсь. Улица пустынна, значит, никто не помешает. Делаю глубокий вдох, толкаю дверь, которую нужно открывать к себе и шагаю в светлое просторное фойе. Получилось!
Глава 5
У меня даже есть в запасе десять минут, чтобы разобраться, куда идти. Вот только, подозреваю, это время я потрачу на то, чтобы справиться с неуместным волнением и непривычной робостью. Будем надеяться, что обучение здесь и впрямь окажется продуктивным, и я научусь справляться с эмоциями.
На самом деле, все просто. За время работы я привыкла, что приходят ко мне: курьеры, клерки, доверенные лица известных персон, чиновники, историки, преподаватели. А я с ловкостью опытного фокусника выдаю им запрашиваемые документы. Ну, или не выдаю, тут уж как сложатся обстоятельства. Вне работы почетная обязанность узнавать, спрашивать, требовать и просить возложена на Ивара, чем я с благодарностью пользуюсь. Когда, например, мы ездили в столицу, все, что мне было нужно делать – всего лишь держаться за его сильную руку. Но это же нормально, что вопросы с такси, бронью в гостинице и счетом в ресторане решает мужчина, так ведь? В отличие от восточной федерации в наших местах феминистские веяния так и не прижились.
Ну, разве что в гимназии у Юсси мне иногда приходится вжиться в роль взрослого и самостоятельного человека, которому нужно решить важные вопросы. Но это бывает не так часто. Теперь же мне самой нужно куда-то идти и о чем-то спрашивать. И я слегка теряюсь.
– Ваш пропуск, пожалуйста!
Я оборачиваюсь и понимаю, что проскочила стратегически важный для любого учебного заведения пункт. У старушки, сидящей за лакированной конторкой, в наличии все атрибуты классической консьержки: кофта с кружевным воротничком, туго стянутый на затылке пучок седых волос, клубок со спицами на коленях и рыжий кот, вальяжно растянувшийся на ее плече. Ума не приложу, как можно производить впечатление вальяжности, когда одной своей половиной висишь в воздухе, но коту это удается.
Единственное, что выбивается из образа – это внушительная стопка журналов по популярной психологии на краю конторки. Причем, судя по растрепанным страницам и многочисленным пестрым закладкам, журналы не продаются и не распространяются в рекламных целях, а служат консьержке постоянным чтивом! Надо же!
Я осторожными шажками приближаюсь к конторке и улыбаюсь, чувствуя, что улыбка выходит до противного заискивающий:
– Добрый день! Вы что-то сказали про пропуск?
– Сказала, – подтверждает она, игнорируя мое приветствие. – Пропуск покажите, будьте так добры!
– Эээ…
Признаться, что у меня его нет? Меня же выпроводят прочь. Попробовать проскользнуть в коридор? Не будет же она за мной гоняться, в самом-то деле! Или попытаться разжалобить?
– Вы знаете, – осторожно начинаю я, – вообще-то я первый раз и…
– Ясно, – прерывает консьержка, – визитку профессорскую, надеюсь, прихватили?
Я роюсь в сумке и выуживаю слегка измятый кусок картона. Старушка кивает одобрительно:
– Вот сразу бы так! Сейчас налево, вторая дверь тоже слева – там деканат. Подпишете, что скажут. А сбор у вас, новеньких, в пятой аудитории. Это на втором этаже.
– Спасибо вам! – совершенно искренне благодарю я, – Вы мне очень помогли.
– Ну, так, для того я здесь и сижу, – неожиданно добродушно отвечает консьержка. – На будущее, меня пани Магда зовут. Если будут вопросы, я подскажу.
Я еще раз ее благодарю. Кот лениво приоткрывает один глаз, но, видимо, моя персона не производит на него впечатления. Он издает невнятный мявк, и снова погружается в сон.
За все это время мимо нас успевает пробежать с десяток человек, но они на ходу показывают старушке пропуска, и она лишь кивает. Неужели только я оплошала и не успела расспросить профессора о правилах? Я спешу следом, вспоминая, что в компании новую территорию осваивать легче. Так что в деканат мы уже вваливаемся дружной толпой.
– Не все, не все сразу, – звонко кричит девушка в круглых очках, но, увидев, что порядка не дождаться, быстро берет ситуацию под контроль и сует какому-то парню кипу листов. – Так, быстренько передавайте, передавайте. Внимание! Все быстренько читаем, подписываем, сдаем мне. Поднимаемся в пятую аудиторию!
– А оформляться? – спрашивает кто-то.
– Ах, да. Наберите на информере код 061522. Все сделали? Давайте, ребятки, живо. Профессор не любит, когда опаздывают!
Пищат сигналы информеров. Листы расходятся по рукам. Я по привычке внимательно вчитываюсь в текст. «Никогда ничего не подписывай сразу!» – первая заповедь архивариуса. Так, я обязуюсь хранить в тайне все, что происходит в этих стенах, включая не только содержание лекций, но и случайные разговоры, даже если после вводной беседы передумаю здесь учиться. Надо же, какая секретность. Чему же такому тайному нас здесь собираются учить? Интересно, а то, что я вообще рассказала своим про институт, является нарушением? И как об этом узнают?
Подписываю документ, благо по рабочей же привычке у меня всегда с собой есть ручка. И спешу за остальными на второй этаж. В просторной аудитории уже полно народу. Успеваю заметить, что среди новоиспеченных студентов не все – юные, есть и мои ровесники, и люди явно постарше. Меня этот факт почему-то успокаивает.
Выбираю место у окна, в которое льется теплый осенний свет. Но что за окном, посмотреть не успеваю, потому что в аудиторию стремительным шагом входит профессор, и гул голосов мгновенно стихает.
– Приветствую вас, друзья мои! Для начала позвольте поблагодарить вас за то, что вы здесь! Знаю-знаю, у вас, наверняка, есть вопросы, и я готов на них ответить. Для начала же…
Договорить он не успевает, так как в аудиторию стремительно врывается запыхавшаяся девушка в легком синем плаще и испуганно замирает.
– Ой, простите. Здравствуйте и…
– Прощайте! – подсказывает кто-то из толпы.
Летят смешки, девушка растерянно отступает, но профессор машет ей рукой, проходите, мол. Обрадованная, она обводит аудиторию взглядом и направляется ко мне. Вот мне всегда интересно, по какому принципу люди выбирают себе соседей по парте? Я подвигаюсь, внутренне слегка досадуя, что заполучила в соседки недотепу. Как известно, молодежь с легкостью переносит отношение с человека на его ближайшее окружение.
– Для начала же, – невозмутимо продолжает профессор, – мы запомним, что опоздания в наших стенах не приветствуются. Как и насмешки над коллегами, попавшими в затруднительную ситуацию. Вам, друзья мои, в процессе обучения предстоит освоить и пропустить сквозь себя разнообразнейшую гамму эмоций. Так что, поберегите свои и чужие душевные ресурсы для более важных целей.