Грязный клерк

И по всему этому кедровому периметру, ровно через каждые пять метров, стояли амбалы якудза.

Они выглядели так, будто их наштамповали на одном секретном подземном заводе мафии. Все как один: глухие, иссиня-черные строгие костюмы, узкие черные галстуки, перетягивающие воротнички рубашек, и жесткие, агрессивные стрижки «под ноль». На левом лацкане у каждого хищно поблескивал крошечный золотой значок в виде скрученного бумажного журавлика — личный герб синдиката безжалостной Мадам Оригами.

Марчелло и Юми двигались строго по центру этого живого коридора. Их походка была абсолютно спокойной, вальяжной, почти прогулочной. Они не пытались прятаться, не пригибали головы и не ускоряли шаг, чтобы проскочить опасную зону. Они шли с таким видом, словно это здание, эти татами, этот кедр и эти хмурые парни с бритыми головами принадлежали им по праву рождения.

Амбалы якудза провожали незваных гостей тяжелыми, прищуренными взглядами из-под нависших бровей. Воздух между стенами накалялся с каждым их шагом, становясь настолько плотным и осязаемым, что его, казалось, можно было резать ножом. Напряжение достигло критической отметки, когда рука одного из охранников, стоявшего чуть впереди, медленно, контролируемым движением скользнула к правому борту пиджака. Там, под дорогой тканью, отчетливо угадывался тяжелый контур кожаной кобуры.

Марчелло заметил это шевеление моментально — боковым зрением, сквозь непроницаемые черные стекла своих очков Aviator. На его тонких губах появилась едва заметная, ленивая и невероятно опасная усмешка человека, который точно знает, чем закончится эта игра. Не меняя ритма шагов, он плавно, без лишней суеты опустил правую руку в карман брюк, нащупывая холодную сталь рукояти своего Browning Hi-Power.

Юми даже не повернула головы в сторону угрозы. Её ледяной, мертвый взгляд был намертво прикован к массивной, покрытой черным лаком двойной двери в самом конце коридора. Она знала, что именно там, за этой дубовой преградой, люди Мадам Оригами прячут перепуганного Митча. Её шаги были безупречны. Она шла вперед, и её движения были идеально, пугающе синхронизированы с неторопливым, тягучим ритмом японского джаза.

До заветной лакированной двери оставалось каких-то пять метров. Два охранника-гиганта, охранявшие вход, синхронно сделали тяжелый шаг вперед, полностью перекрывая собой узкий проход. Их лица оставались неподвижными, но руки уже легли на рукоятки укороченных пистолетов-пулеметов, висевших на тактических ремнях под пиджаками.

Марчелло и Юми не остановились. Они продолжали идти прямо на них.

И в тот самый момент, когда до столкновения оставалась доля секунды, воображаемый кадр этой истории с грохотом сорвался в бездну, разбившись об абсолютную, глухую черную пустоту. Музыка обрывалась на самой высокой, дребезжащей ноте саксофона, оставив читателя наедине с темнотой своего разума.

Тяжелый, оглушительный треск разлетающегося в щепки дерева разорвал консервативную тишину одиннадцатого этажа. Массивные лакированные двери, которые еще секунду назад казались монументальной преградой, с мясом вылетели с петель от одного короткого, филигранного и сокрушительного удара ноги Марчелло. Взгляд воображаемой камеры Рачкова Глеба буквально ворвался вслед за киллерами в открывшееся пространство огромного VIP-зала синдиката.

Внутри царила изысканная, почти музейная роскошь, залитая мягким, приглушенным светом скрытых ламп. По самому центру комнаты тянулся бесконечный низкий стол, вырезанный из цельного куска мореного черного дуба и отполированный до зеркального блеска. Вдоль стен уютно расположились массивные диваны из дорогой телячьей кожи, а весь пол был устлан безупречными, девственно-белоснежными циновками татами. И прямо там, в самом дальнем углу этого архитектурного великолепия, привязанный к тяжелому дубовому стулу толстыми пеньковыми веревками, сидел Митч. Его рот был намертво заклеен широкой полосой серого армированного скотча, а расширенные от запредельного ужаса глаза дико вращались, умоляя о пощаде. Вокруг стола, словно каменные изваяния, застыли семеро тяжелых охранников якудза.

И тут время предательски споткнулось. Наступила та самая фирменная, осязаемая секунда абсолютного затишья, которую Тарантино всегда вшивает в эпицентр грядущей катастрофы. В этом тягучем, замершем слоу-мо телохранители Мадам Оригами начали медленно, словно сквозь толщу воды, осознавать масштаб нагрянувшей беды. Их пальцы синхронно, как по команде, скользнули под полы иссиня-черных пиджаков, нащупывая холодные рукоятки хромированных пистолетов.

Марчелло даже не повел бровью. Сигарета без фильтра всё так же лениво дымилась в углу его рта, а очки Aviatorотражали застывшие фигуры врагов.

— Знаешь, Юми, я тут подумал... Я передумал, — абсолютно спокойно, почти скучающим тоном произнес испанец, плавно опуская руку в карман брюк.

— Насчет чего? — отозвалась японка, чье тело уже оторвалось от пола в безупречном, кошачьем прыжке.

— Насчет Болоньезе. Соя там в соусе или нет, но после этой прогулки я чертовски проголодался.

И в эту долю секунды время с диким ревом сорвалось с тормозов.

Из невидимых колонок читательского восприятия на полную мощность, перегружая барабанные перепонки, ударил взрывной, первобытный, невероятно грязный фанк семидесятых — тот самый культовый трек «The Jungle»банды The Savages. Тяжелые, вибрирующие басы и орущие, захлебывающиеся трубы мгновенно заполнили комнату. Наступил чистый, первосортный ад.

Юми, словно преодолев законы гравитации, в один невероятный полет взлетела на длинный черный стол. Её потрепанные кеды оставили грязные, отчетливые следы на безупречно полированном дереве. Одним молниеносным, круговым движением, которое невозможно было уловить человеческим глазом, она выхватила катану из ножен. ВЖУХ!

Первый из семерых якудза, стоявший ближе всех к столу, даже не успел высвободить свой ствол из кобуры. Тяжелая сталь Юми с сочным, мясным хрустом рассекла его дорогой пиджак и грудную клетку по идеальной диагонали. Густая, темная, фонтанирующая кровь под огромным давлением резко вспрыснула вверх и в сторону, раскрасив белоснежные бумажные ширмы позади него масштабным, абстрактным кровавым узором. Мужчина еще не успел начать свое падение на татами, а клинок Юми уже искал следующую плоть.

Марчелло времени даром не терял. С грацией профессионального акробата, напрочь ломающей любые представления о том, как должен вести себя сорокалетний мужчина в дорогом шерстяном костюме, он заложил безупречный кувырок боком. Его белое пальто взметнулось в воздухе, когда он рыбкой нырнул за ближайший диван из толстой телячьей кожи. Секундой позже то место, где он только что стоял, превратилось в решето. Пули крупного калибра с сочным, мясным треском вырывали куски обивки, пружин и серого поролона прямо над его головой, заполняя воздух удушливой мебельной пылью.

Но испанец уже выныривал с противоположной стороны дивана. В его руках, словно продолжение собственных ладоней, возникли два матово-черных пистолета Browning Hi-Power. Марчелло открыл огонь с двух рук одновременно. Сигарета без фильтра всё так же неподвижно дымилась в углу его рта, а движения пушек напоминали идеальную, механическую работу хронометра.

БАХ! БАХ! БАХ!

Два массивных амбала, перекрывавших выход у дверей, даже не успели скорректировать прицел. Тяжелые свинцовые капли швырнули их тела навзничь, и они рухнули спиной вперед, пачкая девственную белизну рисовых татами уродливыми багровыми потеками. Стреляные латунные гильзы с чистым, колокольным звоном дождем посыпались на пол, выстукивая свой собственный ритм поверх беснующегося фанка.

А на дубовом столе Юми уже кружилась в своем фирменном, смертоносном танце. Увернувшись от пули очередного стрелка, она заложила резкое колесо назад. Опершись ладонями в лакированное дерево, японка выкинула ноги вперед, с глухим хрустом ломая челюсть четвертому охраннику. Парень отлетел в сторону, как тряпичная кукла. Не теряя инерции, Юми крутанулась на пятках на триста шестьдесят градусов. Длинная сталь её катаны описала в воздухе идеальный круг и со свистом перерубила запястье пятого якудза, который как раз пытался навести на неё укороченный пистолет-пулемет. Отрезанная кисть вместе со стальным оружием глухо шлепнулась на пол.

— Юми! Правый фланг! Твой воротничок! — рявкнул Марчелло, укрываясь за перевернутым креслом и на лету, одним движением пальцев, загоняя новые обоймы в рукоятки своих «Браунингов».

Девушка среагировала мгновенно. Она сделала резкий, запредельный наклон корпуса назад, в чистом стиле «Матрицы». В ту же долю секунды пуля шестого охранника с шипением рассекла воздух в каком-то сантиметре от её шеи, подчистую срезав край синей шелковой матроски. Юми резко присела, уходя из опасной зоны, и сделала размашистую, подсекающую дугу мечом по ногам стрелка. Охранник взвыл, теряя опору, а когда его тело начало валиться на стол, Юми перехватила рукоять катаны двумя руками и с силой вонзила клинок вертикально вниз. Сталь с хрустом пробила грудину несчастного и намертво вошла в толщу черного дубового стола, пригвоздив мертвеца к мебели.

В живых оставался последний — колоссального вида сумоист в разорванном на плечах черном костюме. Тяжело дыша, он медленно наводил огромный помповый дробовик Remingtonпрямо на Марчелло.

Испанец, опустившись на одно колено посреди этого хаоса, хладнокровно прицелился сквозь темные стекла своих очков Aviator. Он сделал затяжную, глубокую затяжку. Огонек сигареты на мгновение ярко, хищно вспыхнул в полумраке зала, осветив его неподвижное лицо.

БАХ. БАХ. БАХ.

Три пули из левого «Браунинга» легли с хирургической точностью — идеальным, аккуратным треугольником прямо по центру колоссальной груди гиганта. Сумоист на секунду замер, его глаза остекленели, а затем он тяжело, словно срубленный вековой дуб, рухнул спиной назад. Его огромная масса с треском проломила хрупкую бумажную ширму, и тело с грохотом вылетело в смежную комнату.

И ровно в момент его падения музыка РЕЗКО ОБРЫВАЛАСЬ на финальном, торжественном аккорде орущих труб.

Прошло ровно сорок секунд. На VIP-этаже воцарилась звенящая, давящая на уши тишина. Её нарушал лишь тихий, ритмичный стук маятника старинных напольных часов в углу и тяжелое, свистящее дыхание Митча. По всему залу лениво плыл сизый пороховой дым, под ногами блестел ковер из стреляных гильз, а по белым стенам и татами медленно расползались густые красные потеки.

Юми стояла на центре разгромленного стола, её грудь высоко вздымалась. На бледной, как фарфор, щеке застыла одна-единственная капля чужой крови. Она плавно, контролируемым движением опустила катану, с кончика которой на белую циновку лениво упала тяжелая багровая капля.

Марчелло неторопливо поднялся в полный рост. Он щегольским движением поправил лацканы своего ослепительно белого пиджака, на котором — удивительное дело — не появилось ни единого грязного пятнышка. Он вальяжной походкой подошел к столу, взял чудом уцелевшую массивную хрустальную пепельницу, аккуратно, до последнего уголька затушил в ней сигарету и снизу вверх посмотрел на напарницу.

— И всё-таки, фрут-сандо — это абсолютное, глубокое извращение, Юми, — тихо произнес испанец, возвращаясь к своему ленивому мадридскому акценту. — Но двигаешься ты чертовски неплохо. Признаю.

Японка даже не посмотрела на него. Она медленно подняла левую руку и двумя пальцами небрежно сняла каплю крови со щеки, уставившись мертвым взглядом на привязанного клерка.

— Заткнись, Марчелло, — ледяным, бесстрастным тоном бросила она. — Официант внизу уже упаковывает твои спагетти. У нас мало времени. Поднимай его.

Музыка полностью стихла, оставив после себя оглушительную, давящую на уши пустоту. В этой мертвой тишине было слышно лишь то, как на полу с тихим, едва уловимым шипением догорает ворс дорогого ковра, прожжённый упавшим в спешке окурком. По залу лениво, словно утренний туман над болотом, плыл сизый, горький пороховой дым, разъедающий глаза.

Юми всё ещё оставалась на лакированном столе, возвышаясь над горой трупов. Её силуэт в фиолетовом полумраке казался изваянием древней богини смерти. Она сделала резкое, короткое и до автоматизма выверенное движение рукой сверху вниз — стряхнула остатки чужой крови с безупречного лезвия своей катаны прямо на белоснежные рисовые татами. Багровая полоса легла на чистый пол идеальным, сочным мазком, неуловимо напоминая работу мастера японской каллиграфии, который вывел свой финальный, смертоносный иероглиф.

Её ледяной, абсолютно пустой взгляд медленно опустился под стол.

Там, в самом дальнем и темном углу комнаты, отчаянно пытаясь слиться с интерьером, забился между массивной дубовой ножкой стола и перевернутым кожаным креслом Митч. Наш грязный клерк сжался в такой плотный комок, что казался в два раза меньше своего обычного роста. Плотный армированный скотч на его рту отклеился с правого края, свисая уродливым лоскутом — он просто не выдержал бешеного, хриплого дыхания человека, чей пульс сейчас улетел далеко за двести ударов. Митч исступленно, до судорожного посинения в костяшках пальцев, прижимал к груди старый, потрепанный кожаный портфель, словно тот мог защитить его от пули или меча. От первобытного, парализующего ужаса его тело била крупная, непрекращающаяся дрожь.

Юми двинулась с места. Она плавно, абсолютно беззвучно, с кошачьей грацией спрыгнула со стола на пол. На её темно-синей форме не появилось ни единого потека, ни одного уродливого багрового брызга, если не считать той самой крошечной, почти декоративной точки крови на бледной щеке.

Она медленно, не торопясь, опустилась на одно колено прямо перед съежившимся клерком. Длинное лезвие катаны с тихим, шуршащим звуком скользнуло по поверхности татами и уперлось своим острием точно в небольшую анатомическую ямку на его горле — прямо над судорожно ходящим ходуном кадыком. Кадык Митча испуганно дернулся вверх-вниз, едва не насаживаясь на смертоносную сталь.

— Доко ни ару, Митчу-сан? Фурэссю-дорайбу ва доко да?— тихо, на безупречном, певучем и пугающе спокойном японском произнесла Юми. Для любого гипотетического зрителя этой сцены на экране здесь обязательно побежали бы лаконичные субтитры: «Где она, Митч? Где флешка?»

Митч мгновенно замер, боясь сделать даже самый крошечный, неглубокий вдох. Из его широко распахнутых глаз градом покатились слезы, оставляя чистые, блестящие дорожки на лице, которое успело густо покрыться пороховой гарью и копотью.

— Она... она не у меня... — захрипел он, заикаясь на каждом слоге и мгновенно срываясь на жалкий, унизительный скулеж. — То есть, господи, у меня, но... Пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Я ничего не сделал! Я просто считал эти чертовы цифры! Я просто обычный парень с калькулятором! Мне просто платили зарплату!

Юми не удостоила его ответом. Вместо этого её правая рука едва заметным, мизерным движением подалась вперед. Кончик калёной стали ушел ровно на один миллиметр в мягкую кожу. Митч зажмурился от резкой боли, и по его бледной шее, огибая кадык, потекла тонкая, как натянутая ниточка, струйка яркой, живой крови.

— Цуги ва куби да, — так же тихо, почти шепотом, повторила Юми на своем певучем, смертоносном японском. На воображаемом экране Рачкова Глеба в этот момент загорелись бы зловещие белые буквы: «Следующей будет твоя шея».

Митч издал дикий, задушенный, похожий на предсмертный хрип звук. Осознание того, что эта школьница с холодными глазами хаски не шутит, ударило ему в голову как разряд тока. Он судорожно, ломая ногти и размазывая по коже собственный липкий пот, принялся рвать металлические застежки старого кожаного портфеля. Пальцы совершенно не слушались его, превратившись в безжизненные сосиски. Замки никак не поддавались, портфель выскальзывал. Наконец, с третьей попытки он с корнем выдрал кожаный клапан, запустил дрожащую руку в самый глубокий потайной карман и извлек оттуда крошечный предмет.

Это была маленькая, тускло мерцающая в полумраке разгромленного зала серебряная флешка марки Kingston. Она была сплошь покрыта его ледяным, паническим потом. Митч вытянул руку вперед, держа накопитель на раскрытой, ходящей ходуном ладони, словно это была смертельно опасная гремучая змея, готовая укусить в любую секунду.

— Вот! Вот она! Здесь всё! — сорвался он на исступленный, жалкий скулеж, захлебываясь слезами. — Весь транш мафии… Все счета Мадам Оригами до последнего цента! Заберите её, ради всего святого, только оставьте меня здесь! Не убивайте меня, умоляю!

Из густого порохового дыма, медленно колыхавшегося у потолка, неторопливо, словно прогуливающийся по бульвару джентльмен, появился Марчелло. На ходу он легким движением убрал один из своих матово-черных «Браунингов» во внутренний карман безупречного белого пиджака. Второй пистолет испанец лениво держал за ствол, небрежно покручивая его на указательном пальце, как заправский ковбой из старых спагетти-вестернов Серджио Леоне.

Марчелло вальяжно наклонился над столом, аккуратно, кончиками двух пальцев — большого и указательного — подцепил серебряную флешку с мокрой ладони Митча и поднял её на уровень глаз, задумчиво разглядывая тусклый металл на просвет, где сквозь разбитое окно пробивались огни ночного Токио.

— Посмотри на неё, Юми, — негромко произнес испанец, и в его голосе зазвучали меланхоличные нотки. — Размерчиком меньше дешёвой бензиновой зажигалки Zippo. А внутри запрятано столько чужого несчастья, предательства и чистой, концентрированной жадности, что этой херней можно заполнить до краев целый океанский танкер. И этот маленький, трусливый грязный клерк искренне думал, что сможет уплыть на этой копеечной крошке прямиком в закат, поближе к пальмам и мулаткам.

Марчелло со щелчком опустил флешку в крошечный кармашек своей жилетки и перевел взгляд вниз, на Митча. Бухгалтер смотрел на него снизу вверх с такой неистовой надеждой, с какой фанатики смотрят на лик господа бога во время апокалипсиса. Заметив этот взгляд, Марчелло тепло, почти по-отцовски улыбнулся и дружески, ободряюще подмигнул несчастному парню.

— Знаешь, Митч, а ты мне определенно нравишься, — вкрадчиво произнес Марчелло, и его мадридский акцент в этой мертвой тишине прозвучал почти уютно. — У тебя, конечно, абсолютно паршивый вкус на работодателей, раз уж ты ввязался в блудняк с якудза, но вот инстинкт самосохранения работает как надо. С ним у тебя всё в полном порядке. Из тебя, если подумать, вышел бы чертовски неплохой кассир в каком-нибудь тихом пригородном супермаркете Мадрида. Сидел бы себе под кондиционером, пробивал пакеты с молоком, крутил романы с кассиршами.

Дикая, безумная надежда яркой вспышкой озарила заплаканные глаза клерка. Он задышал так часто, словно ему только что вернули право на жизнь.

— Да? Да! — закричал он, срываясь на истерический, радостный фальцет, и на его окровавленных губах появилась жалкая улыбка. — Я могу уехать! Клянусь богом, я уеду! Я куплю билет до Испании, я…

Марчелло мягко, почти сочувственно покачал головой, прерывая этот поток восторженного бреда на полуслове.

— Но есть одна крошечная загвоздка, дружище, — вздохнул испанец, и его лицо снова приняло ленивое, холодное выражение. — Видишь ли, Мадам Оригами очень сильно, просто до зубовного скрежета не любит, когда её ведущие бухгалтеры увольняются без официальной отработки двух недель. Это рушит всю корпоративную культуру синдиката. Да и к тому же, нам с Юми сейчас чертовски не хочется колесить по ночному Токио в полном одиночестве. Это навевает депрессию. Так что… поднимай свою задницу, клерк. Пошли, прокатишься в багажнике. Там, конечно, темновато, душно и пахнет старым ковролином, но зато, поверь моему опыту, просто отличная акустика. Можешь орать сколько влезет.

Юми среагировала без слов. Она резко, с едва слышным свистом отдернула окровавленную сталь от шеи клерка. В ту же секунду Марчелло мертвой хваткой вцепился пальцами в воротник его мятой, пропитанной потом рубашки от Brooks Brothers. Одним мощным, безжалостным рывком он буквально вышвырнул сухощавое тело Митча из-под стола, словно мешок со старым тряпьем. Пальцы клерка разжались, он выронил свой драгоценный кожаный портфель. Металлические застежки с треском лопнули, и сотни скрытых документов, накладных и банковских выписок веером разлетелись по залу, плавно опускаясь прямо в липкие, багровые лужи на рисовых татами.

Если бы чья-то посторонняя воля продолжала следить за ними, она зафиксировала бы колоссальный, безжалостный крупный план лица Митча, пока его, упирающегося и волочащего ноги по полу, утаскивали прочь из залитого фиолетовым неоном зала. Клерк широко, до хруста в челюсти, распахнул рот, собирая в легкие воздух, чтобы издать свой самый отчаянный, истошный предсмертный крик.

Но он не успел.

Литературное полотно романа Глеба Рачкова с грохотом сорвалось в бездну, резко оборвавшись на глухой, абсолютной черной пустоте.

В этой темноте не заиграла музыка. Не зазвучали спасительные титры. Вместо этого в наступившем мраке читательского воображения раздался один-единственный, сочный и оглушительный звук захлопнувшейся тяжелой железной крышки багажника — БАМ!

А затем, в полной и гробовой тьме, послышались лишь неторопливые, удаляющиеся шаги Марчелло и Юми, шуршащие по мелкому придорожному гравию, сухой щелчок открывающихся автомобильных дверей и тяжелый, утробный, сытый рев мощного семилитрового мотора V8 старого «Кадиллака». Машина на мгновение замерла, а затем с бешеной яростью, под пронзительный, визжащий до боли в ушах звук горящей резины, сорвалась с места, унося Митча навстречу его альтернативной судьбе.

2

«Баллада о