Клуб мёртвых двойников

Глава 4. Театр Теней

Власов идет по длинному коридору, освещенному редкими тусклыми лампами, вколоченными в стены через каждые пять метров. Лампы эти — старые, советские, с желтоватым светом, который не столько освещает, сколько создает иллюзию видимости. Под ногами хрустит битое стекло — бывшие витрины с куклами, теперь разбитые вдребезги. Куклы валяются повсюду: Буратино с оторванной головой и выдранным носом-клювом, Пьеро с выколотыми глазами, из пустых глазниц которых сыплются древесные опилки, Мальвина с синими волосами, покрытыми плесенью, Карабас-Барабас с оторванной рукой и бородой, в которой завелась моль.

У Власова возникает неприятное ощущение, что куклы за ним наблюдают. Он знает, что это глупо — пластик, папье-маше и тряпки не могут смотреть. Но чувство не проходит. Оно давит на затылок, вызывает мурашки на спине, заставляет ускорить шаг. Власов вспоминает, как в детстве боялся театра кукол — не самих представлений, а кукол в антракте, когда они висели на стенах в фойе, безжизненные, но с застывшими на лицах выражением веселья или печали. Ему всегда казалось, что если задержать взгляд на одной из них достаточно долго, она моргнет.

Он трясет головой, отгоняя наваждение. Сейчас не время для детских страхов.

Коридор выводит в большой зал — бывшее фойе театра. Здесь когда-то толпились родители с детьми, пахло попкорном и дешевыми духами, продавали сахарную вату на палочках и воздушные шарики с гелием. Теперь зал превращен в нечто среднее между операционной и гостиной викторианской эпохи, будто декорацию к спектаклю по мотивам готического романа.

Стены затянуты черным бархатом — дорогим, тяжелым, с бархатистым ворсом, который мерцает в свете газовых рожков. Бархат свисает складками, напоминая драпировки в старых похоронных бюро. Люстры из настоящего хрусталя свисают с потолка — массивные, в три яруса, с сотнями подвесок, которые должны были бы сиять, но вместо ламп в них горят газовые рожки. Открытое пламя — живое, танцующее — создает на стенах и лицах игру теней, превращая присутствующих в персонажей камерного театра. Пламя колеблется от малейшего движения воздуха, и вместе с ним колеблются тени — то удлиняясь, то сокращаясь, то сплетаясь в причудливые узоры, напоминающие застывшие крики или молитвы.

Посреди зала стоит длинный стол из темного дерева — красного, тяжелого, инкрустированного медными пластинами с выгравированными на них знаками, которых Власов не узнаёт. Возможно, это латынь, возможно, греческий, возможно, какой-то шифр. Стол накрыт черной скатертью, на которой не видно ни пылинки — кто-то тщательно следит за чистотой в этом храме смерти. Вдоль стола — тяжелые стулья с высокими спинками, похожие на троны. Резные, с подлокотниками в виде львиных голов, с бархатными подушками сидений, просиженными до такой степени, что на них остались следы множества тел.

За столом сидят люди. Власов насчитывает двенадцать фигур, но из-за полумрака и теней видит только силуэты. Некоторые лица скрыты масками — венецианскими, карнавальными, с длинными носами и прорезями для глаз. Маски из папье-маше, расписанные серебряной и золотой краской, с перьями и стразами — дорогие, ручной работы. Другие не скрыты вообще — их лица открыты, но лишены всякого выражения, будто их владельцы давно разучились чувствовать. Третьи лица закрыты полумасками — только на глаза и переносицу, оставляя открытыми рты, и эти рты плотно сжаты, превращая лица в маски боли или решимости.

Власову требуется несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку и танцующему пламени. Затем он начинает узнавать. Первым — того, кто сидит во главе стола, прямо напротив пустующего кресла.

Во главе стола — мужчина лет шестидесяти с благородной сединой на висках и тяжелым подбородком. Лицо его испещрено мелкими морщинами — не возрастными, а скорее профессиональными, теми, которые прорезает привычка долго и пристально вглядываться в чужую боль. Это Станислав Борисович Нестеров, известный в городе хирург-трансплантолог, профессор медицинского университета, человек, который пересадил за свою карьеру больше сотни сердец, печеней, почек и даже дважды — легкие. Нестеров носит не маску, а скорее маску спокойствия — такую искусственную, что Власов сразу понимает: этот человек привык смотреть смерти в лицо и не моргать. Однако Власов замечает и другое: правая рука Нестерова слегка подрагивает, пальцы постукивают по столешнице в ритме, похожем на стрельбу пулемета. Хирург с пересаженными сотнями органов боится. Это открытие заставляет Власова насторожиться еще сильнее — если Нестеров боится, значит, ситуация хуже, чем можно предположить.

Рядом с Нестеровым — женщина лет сорока пяти с острыми скулами и жестким ртом. Её Власов тоже знает: Марина Ильинична Степанова, депутат городского законодательного собрания, председатель комитета по здравоохранению. В миру она известна как борец за права пациентов, яростный противник «подпольной медицины», фальшивых лекарств и незаконных клиник. Её лицо открыто, и на нем — привычное для телекамер выражение праведного гнева, но теперь этот гнев направлен не на воображаемого врага, а на Власова, который осмелился нарушить покой этого святилища. Степанова одета в строгий черный костюм с мужским галстуком — стиль, который она выбрала для себя много лет назад и не меняла. Власову всегда казалось, что она так одевается, чтобы походить на тех, кому подражает — на сильных женщин советской закалки, на Фурцеву или Крупскую. Теперь, при свете газовых рожков, он видит, что под этой броней — усталая женщина с мешками под глазами и едва заметной дрожью в уголках губ.

Дальше — мужчина лет тридцати пяти с внешностью голливудского актера: волевой подбородок, глубоко посаженные глаза, идеальный пробор, зачесанные назад волосы, лоснящиеся от дорогого воска. Аркадий Бельский, владелец сети частных клиник пластической хирургии «Новая форма», миллионер, филантроп, меценат. Власов читал о нем в глянцевых журналах — Бельский любит позировать на фоне своих картин (он собирает импрессионистов — Моне, Ренуара, Писсарро — и раз в месяц устраивает закрытые показы для избранных) и раздавать интервью о том, как важно быть «естественным в мире искусственного». При этом его собственное лицо — плод многократных пластических операций, и Власов, присмотревшись, видит микрошрамы за ушами, утянутую кожу век, неестественно ровную линию подбородка. Бельский — живое доказательство того, что искусственное может выглядеть лучше естественного, но всегда остается искусственным. Сейчас он теребит край своей шелковой рубашки — дорогой, итальянской, с монограммой на воротнике — и этот жест выдает в нем нервозность подростка, пойманного на лжи.

Еще двое — мужчина и женщина — сидят в углу стола, ближе к выходу. Они не скрывают лиц, но Власов их не узнает. Мужчина лет сорока, с изможденным лицом и глазами человека, который слишком много видел. Глаза эти — серые, с красными прожилками, с темным ореолом усталости, который не скрыть ни тональным кремом, ни восьмичасовым сном. На нем дешевый пиджак, купленный, вероятно, на рынке, и галстук, завязанный узлом, который не использовали со времен перестройки. Он сидит, ссутулившись, будто пытается занимать как можно меньше места — привычка человека, который привык прятаться. Женщина лет тридцати — наоборот, сидит прямо, выпрямив спину, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Такие взгляды бывают у военных, у спецназовцев или у людей, которые пережили насилие и научились не бояться. Короткие волосы открывают её шею — мускулистую, с выступающими сухожилиями. На ней простая черная водолазка и джинсы, без украшений, без макияжа. Власов замечает, что её руки лежат на столе ладонями вниз — открыто, без защиты — и на правом запястье виден шрам, похожий на след от наручников.

Всего за столом тринадцать человек, если считать пустое кресло во главе — напротив Нестерова. Тринадцатое кресло пустует. Власов понимает, что оно предназначено ему. Тринадцать — число, которое в западной культуре считается несчастливым, а в христианской традиции — числом Христа и двенадцати апостолов, если считать с Иудой. Власову кажется, что сегодня он — тот самый тринадцатый, Иуда, который пришел предать, но сам будет предан.

Он подходит к креслу. Садится. Дерево скрипит под его весом — скрип старого, больного дерева, которое помнит десятки таких же, как он. Бархатная подушка продавлена, и Власов чувствует спиной чужое тепло — кто-то сидел здесь совсем недавно. Возможно, тот, чей труп нашли в парке 300-летия. Возможно, тот, чье лицо сейчас смотрит на него с фотографии, приколотой к стене кнопкой — на ней улыбается девушка, похожая на Леру, но не Лера. Та, другая. Мертвая.

— Садись, Максим, — говорит Нестеров. Голос у него глубокий, с легкой хрипотцой — признак того, что он много говорит и еще больше курит. Анекдот в хирургических кругах: лучшие трансплантологи — те, кто гробят собственные легкие, чтобы чужие работали дольше. — Мы тебя ждали. Ты опоздал на пятнадцать минут.

— Пробки, — отвечает Власов, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Дождливый сезон, знаете ли. В городе каждый день коллапс. Мог бы приехать и раньше, но навигатор упорно вел меня к кольцевой, хотя я просил кратчайший маршрут.

Кто-то за столом хмыкает. Власов поворачивает голову — хмыкнула женщина с короткой стрижкой. Она смотрит на него с любопытством, смешанным с презрением — так смотрят профессионалы на любителей, которые шутят невпопад. Женщина военная, определяет Власов. Или была военной. Военная выправка видна в том, как она держит спину, как поворачивает голову, как смотрит — не в глаза, а чуть выше, в точку межбровья, куда целятся снайперы.

Депутат Степанова смотрит на Власова с холодной неприязнью — её взгляд можно было бы назвать ненавистью, но ненависть требует эмоциональных затрат, а Степанова явно экономит энергию. Она оценивает его как конкурента, как помеху, как винтик, который застрял в хорошо отлаженном механизме. Хирург Нестеров — с чем-то, похожим на уважение, но Власов знает, что уважение хирурга к пациенту — это уважение к материалу, к объекту, который пока не сломался окончательно.

— Ты прошел входное испытание, — продолжает Нестеров, и в его голосе появляется нотка, похожая на гордость. — Ты вычислил дату рождения Петра Кузьмина. Это было непросто. Большинство наших гостей ломают голову неделями. Некоторые ломают головы буквально — в прямом смысле слова. Ты справился за двадцать четыре часа. Это рекорд.

— Я везучий, — пожимает плечами Власов. — Или просто слишком много читаю в молодости. Мать не могла оттащить меня от книжной полки. Говорила: «Максим, иди на улицу, играй с мальчишками, а то вырастешь таким же фантазером, как твой отец». А я читал про историю генетики, про Лысенко, про репрессированных ученых. И почему-то запомнил имя Кузьмина. Видимо, память у клонов хорошая.

Он бросает фразу «у клонов» намеренно — как пробный шар, как тест. Реакция зала — тишина. Слишком глубокая тишина. Даже газовые рожки, кажется, перестают потрескивать.

— Кстати, а кто такой этот Кузьмин на самом деле? — продолжает Власов, не дожидаясь ответа. — Вымышленный персонаж, расстрелянный ученик Лысенко или спецоперация НКВД? Я перерыл все архивы, какие смог найти. В одних источниках он существует, в других — нет. В третьих — есть приказ о расстреле, но нет записи о рождении. В четвертых — наоборот. Это часть вашей мифологии? Или шифр, который должен был показать, что я один из вас?

Нестеров улыбается — холодно, одними глазами, без участия губ и щек. Такая улыбка бывает у патологоанатомов, когда они показывают студентам особенно интересный препарат. — Кузьмин — это мы. Все мы. Люди, которых никогда не существовало, но которые существуют. Парадокс, не правда ли? Логическая петля, замкнутая на себе. Бесконечность, которая не имеет ни начала, ни конца. Как знак под нашей левой ключицей. Как наша жизнь.

— Я не люблю парадоксы, — говорит Власов, и голос его становится жестче. Он чувствует, как внутри закипает злость — профессиональная злость человека, который привык к ясности, к причинно-следственным связям, к тому, что каждое преступление имеет мотив, а каждый мотив — имя. — Я люблю факты. Факты, доказательства, улики, показания свидетелей. И факты таковы: в городе находят трупы людей, которые генетически идентичны живым. Эти трупы имеют под левой ключицей странный знак — хирургический имплантат в виде бесконечности. И сегодня вы пригласили меня сюда, чтобы объяснить, что происходит. Или чтобы убить. Второе, честно говоря, меня интересует меньше, потому что у меня нет привычки умирать до того, как я получу ответы на свои вопросы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.