Как эпидемии меняли повседневность

Глава 4. Кто выносит умерших

В четверг лондонец мог развернуть печатный лист и увидеть, сколько людей похоронили за неделю в каждом приходе, сколько смертей отнесли к чуме и сколько — к другим причинам. Строки выглядели уверенно: название прихода, число погребений, итог. Особенно страшными они стали летом и осенью 1665 года, когда недельные суммы росли быстрее, чем привычный город успевал осмыслить бедствие. Но печатный итог не возникал в типографии сам собой. До него были комната, тело, разговор с родственниками, осмотр, решение о причине смерти, могила, приходская запись и передача сведений дальше.

Эту цепочку легко потерять, потому что сохранившийся бюллетень выглядит как готовая статистика. Современный читатель привык считать число нейтральным результатом измерения. В Лондоне XVII века число было итогом множества человеческих действий, причём значительную часть самой опасной работы выполняли люди с низким положением и слабым голосом в документах. Среди них были женщины-осмотрщицы умерших, приходские служители, пономари, носильщики и могильщики. Они не просто обслуживали учёт. Их решения определяли, что город узнает о себе.

Начнём с момента, когда смерть становилась известна за пределами дома. В своём разборе бюллетеней Джон Граунт писал, что о смерти узнавали по звону колокола или по заказу могилы у приходского служителя. Тогда к умершему приходили осмотрщицы. Это описание появилось в 1662 году, за три года до Великой чумы, и важно именно как свидетельство обычного порядка, а не как поздняя картинка бедствия. Эпидемия не создала цепь с нуля. Она перегрузила уже существовавший приходской механизм.

Городские приказы 1665 года требовали назначить в каждом приходе женщин-осмотрщиц и обязывали их сообщать, умер ли человек от инфекции или от другой причины. Им запрещали после опасной работы свободно заниматься иными ремёслами и общаться с людьми. Правило исходило из тогдашнего представления о заразе и одновременно показывало общественное отношение к работнице: городу нужны были её глаза и руки, но сам её труд делал её подозрительной для окружающих.

Осмотрщица не была врачом в современном смысле. Обычно речь шла о женщине, связанной с приходской системой помощи и зависевшей от небольших выплат. Историк Ришель Мункхофф показала, что привычная карикатура на невежественную старуху скрывает более сложное положение. Эти женщины были бедны и подвергались опасности, но при этом получали власть назвать причину смерти соседа. Их нельзя представить ни квалифицированной медицинской службой, ни случайными прохожими. Это была местная должность на границе заботы, принуждения и учёта.

Как мог проходить осмотр, известно хуже, чем хотелось бы. Нормативный текст говорит, что следовало сделать, приходские записи иногда показывают плату или назначение, а печатный бюллетень сохраняет результат. Между ними остаётся тишина комнаты. Мы редко слышим точные слова родственника и осмотрщицы, не всегда знаем, насколько тщательно было осмотрено тело и на каких признаках строилось решение. Поэтому нельзя превращать общий порядок в вымышленную сцену с достоверным диалогом. Можно восстановить обязанности и интересы участников, но не их мысли.

У родственников были причины не желать записи о чуме. Такое определение могло привести к закрытию дома, появлению красного креста, надзору и потере заработка здоровыми жильцами. У прихода, напротив, была обязанность обнаруживать инфекцию, но вместе с ней возникали расходы на сторожей, помощь бедным и погребение. У осмотрщицы имелись и ответственность перед должностными лицами, и зависимость от тех, в чей дом она входила. Уже на этом первом шаге число оказывалось не только медицинским суждением, но и узлом хозяйственных последствий.

Это не означает, что всякий диагноз покупали или скрывали. Соблазнительная история о повсеместном подкупе объясняет слишком многое одной причиной и потому почти ничего. Ошибка могла возникнуть из-за неоднозначных признаков, быстрого течения болезни, недостатка времени, усталости, страха, давления семьи или местного обычая. Иногда причина смерти могла быть очевидной участникам, иногда — спорной. Историк обязан различать доказанный случай обмана, современную критику системы и собственное предположение.

После осмотра сведения должны были пройти через приход. Компания приходских клерков собирала недельные данные и выпускала общий лист. На одной стороне печатались погребения по приходам, на другой — причины смерти. Такой лист соединял два разных способа видеть город. Приходская часть отвечала на вопрос «где», а перечень причин — на вопрос «от чего». Для чумы пространственное распределение было особенно важно: читатель мог искать поражённые места и соотносить общий итог со своим районом.

Слово «погребения» здесь не мелочь. Бюллетень прежде всего опирался на приходской учёт похорон, а не на все смерти людей, находившихся в пределах воображаемой современной городской черты. Человек мог умереть и быть погребён вне охваченной системы. Кто-то принадлежал к общине, устроенной иначе. Границы охвата менялись вместе с ростом предместий. Поэтому итог нельзя без оговорок считать полным числом всех жителей, умерших в современно определённом Лондоне.

Сами приходы тоже были не одинаковы. Одни находились внутри городских стен, другие — снаружи, третьи лежали в расширявшемся пространстве между Сити, Вестминстером и соседними территориями. Печатный лист делал их строками одного перечня, но за строками стояли разные плотность жилья, богатство, подвижность населения и способность вести записи во время кризиса. Сравнить два числа недостаточно: нужно проверить, одинаково ли считали и одинаковы ли границы.

В 1665 году Компания приходских клерков издала сборник недельных бюллетеней под названием «Ужасное посещение Лондона». Он охватывал недели от конца декабря 1664 года до декабря следующего года и завершался общим годовым итогом. Для историка это не прозрачное окно, а сохранившийся продукт учреждения. Его огромная ценность именно в регулярности: один и тот же город снова и снова пересчитывал погребения и причины, позволяя увидеть не отдельную страшную неделю, а движение эпидемии во времени.

Регулярность меняла повседневность. Эпидемия получала недельный ритм. Люди ждали нового листа, сравнивали его с прежним, обсуждали рост и спад, решали, опасен ли путь через определённый район. Джон Белл в издании 1665 года объяснял пользу бюллетеня тем, что он даёт общее известие о чуме и сообщает, какие места поражены, чтобы их можно было избегать. Даже если человек не покупал лист сам, числа переходили в разговоры, письма, проповеди и дневники.

Появилась особая городская неделя: не от воскресной службы до следующей, не от рыночного дня до рыночного дня, а от одного счёта смертей до другого. Число могло подтвердить слух или опровергнуть его, но могло и усилить тревогу. Если итог снижался, жители спрашивали, настоящий ли это спад. Если росли другие причины смерти, возникало подозрение, что чуму записывают под иными названиями. Публика не просто получала сведения; она училась спорить о способе их производства.

За аккуратным листом стоял тяжёлый физический труд. Умершего надо было вынести из тесной комнаты, спустить по лестнице, доставить к месту погребения и предать земле. Во время обычной смертности этот труд был частью приходской и ремесленной жизни. Во время большой вспышки он становился непрерывным, опасным и заметным. Требовались люди, повозки, лошади, доски, саваны, инструменты и земля. Требовалось также время, которого при быстром росте числа умерших постоянно не хватало.

Образ ночной телеги, собирающей тела, известен прежде всего по позднейшей литературе и повторяемым рассказам. Он основан на реальной организации вывоза и ночных погребений, но легко превращается в театральный символ, заслоняющий работу. Телега не двигалась сама. Кто-то принимал сообщение, составлял маршрут, входил в дом, поднимал тело, успокаивал или торопил родственников, следил за животным, разгружал и копал. Если оставить только крик возницы и груду тел, люди становятся декорацией собственного труда.

Городские приказы предписывали совершать погребения в определённые часы и ограничивали присутствие соседей и друзей. Смысл был в уменьшении собраний и контактов, но для семьи это меняло сам ритуал прощания. Похороны становились не только религиозным и семейным событием, но и санитарно управляемой процедурой. Там, где прежде ожидались сопровождающие, оставалось малое число допущенных людей. Время определялось не удобством скорбящих, а режимом города.

Такое правило распределяло утрату неравномерно. Состоятельная семья могла заранее располагать связями, деньгами и местом в приходской иерархии. Бедная зависела от общего сбора, доступности носильщиков и способности прихода оплатить необходимое. Но во время пика даже деньги не отменяли перегрузки. Смерть становилась массовой, а привычный знак уважения — индивидуальная церемония — сталкивался с нехваткой людей и времени.

Не следует, однако, представлять Лондон единой ямой и полностью исчезнувшим порядком. Даже в кризис сохранялись приходские различия, семейные усилия и попытки соблюсти ритуал. Массовые захоронения существовали, однако выражение «чумная яма» в популярном рассказе часто служит универсальной картинкой без точного адреса и документа. Для каждого утверждения нужно спросить: о каком месте, какой неделе и каком источнике идёт речь? Археологическое обнаружение участка, приходской платёж землекопам и сцена у Дефо — разные виды свидетельств.

Могильщик и носильщик оказывались между необходимостью и отвращением. Город зависел от них и одновременно связывал их с заразой. Плата могла расти, работников могли подозревать в наживе, грубости или воровстве. Некоторые обвинения подтверждались отдельными делами, другие выражали страх перед людьми, которые входили туда, откуда остальные старались уйти. Опасная профессия почти неизбежно получала дурную репутацию, потому что общество хотело и воспользоваться ею, и отдалить её от себя.

Женщина-осмотрщица находилась в похожем противоречии. Ей доверяли назвать болезнь, но образованная публика могла презирать её знание. Её посылали к телу, а затем ограничивали её общение как потенциально опасное. Она принадлежала приходу, но оставалась на его краю. Если данные казались неверными, удобной мишенью становилась именно она, хотя цепь включала родственников, приходских начальников, клерков, печатников и государственные требования.

В 1662 году Джон Граунт использовал многолетние бюллетени, чтобы рассуждать о населении и болезнях. Он сравнивал причины смерти, искал устойчивые соотношения и замечал странности классификации. Его работа важна не потому, что внезапно превратила несовершенные записи в современную статистику. Она показывает новый способ чтения: отдельный недельный лист можно было включить в длинный ряд и спрашивать не только, что произошло сейчас, но и что обычно происходит в городе.

Граунт одновременно зависел от труда осмотрщиц и сомневался в нём. Эта двойственность пережила столетия. Пользователь данных хочет получить чистую цифру и потому склонен считать человека, создавшего запись, источником помехи. Но без этого человека цифры вообще не было бы. Ошибка не приходит в готовый набор извне; она рождается внутри той же системы, которая производит знание.

Поэтому вопрос «насколько точны бюллетени?» нельзя закрыть одним процентом. Надо разделить несколько вопросов. Полон ли охват территории? Все ли смерти приводили к учтённому погребению? Верно ли указана причина? Одинаково ли применяли название болезни по приходам и неделям? Не нарушилась ли передача сведений на пике эпидемии? Можно доверять общему направлению ряда и при этом осторожно относиться к отдельной причине смерти.

Годовой сборник за 1665 год сообщает 97 306 погребений и 68 596 смертей, отнесённых к чуме. Эти числа часто повторяют как окончательный счёт Великой чумы. Они лучше всего описываются иначе: это официальный итог в границах и категориях лондонских бюллетеней. Он чрезвычайно важен, но не равен автоматически всем фактическим смертям во всём разросшемся городе. Уже современники и позднейшие исследователи подозревали недоучёт, однако оценка его размера зависит от метода и не должна подменять сохранившийся счёт догадкой.

Разница между официальным итогом и реальной смертностью не делает документ бесполезным. Напротив, она задаёт более точные вопросы. Если чуму скрывали под другими названиями, изменяется ли одновременно число всех погребений? Если один приход внезапно показывает спад, совпадает ли он с соседними? Если люди уезжают, как это влияет на население, подверженное риску? Чем внимательнее исследователь относится к ограничениям, тем больше, а не меньше он может извлечь из ряда.

Бюллетень менял и управление. Правители получали регулярную картину, по которой можно было судить о распространении бедствия. При этом опубликованные числа давали некоторую самостоятельность горожанам: они могли оценивать опасность не только по приказу сверху, но и по доступному счёту. Историк Кристин Хейтман показала, что ранняя публикация приходских данных соединяла власть города с практической потребностью жителей принимать решения. Такая открытость не устраняла недоверие, но делала сам спор возможным.

Цена этой открытости была скрыта внизу цепочки. Печатный лист не называл осмотрщицу, которая вошла в дом, и редко сохранял имя человека, вынесшего тело. Чем успешнее итог превращался в общегородское число, тем легче исчезали его создатели. Повседневное правило выглядело так: о смерти сообщают, тело осматривают, причину называют, погребение учитывают, сведения сводят и печатают. Но на каждом глаголе стоял конкретный работник.

Эпидемия усиливала власть низовой должности, не обязательно повышая положение человека. Осмотрщица могла запустить закрытие дома, а сама оставаться зависимой от приходской выплаты. Могильщик обеспечивал выполнение важнейшей городской обязанности, но его могли избегать. Приходской клерк превращал местные сведения в строку общего счёта, однако отвечал за данные, которых не наблюдал лично. Система держалась не на одном эксперте, а на передаче доверия между людьми с разным статусом.

Именно передача создаёт предел приходского числа. На каждом шаге менялся предмет знания. Родственник знал ход болезни, но мог опасаться последствий. Осмотрщица видела тело, но не всю предшествующую историю. Приход знал о погребении, но не обо всех умерших за своей границей. Компания клерков получала суммы, но не возвращалась к каждой комнате. Печатник точно воспроизводил переданный итог, но типографская точность не могла исправить ошибку осмотра.

Это различие полезно далеко за пределами XVII века. Когда перед нами историческая таблица, хочется начать с последней строки. Лучше сначала пройти путь записи назад. Из какой процедуры возникла категория? Кто имел право её назначить? Что получал или терял человек после такого назначения? Как данные покидали местный уровень? Где проверяли сумму? Тогда цифра перестаёт быть либо абсолютной истиной, либо бесполезной выдумкой. Она становится следом учреждения.

Практика чтения этой главы начинается с одного недельного бюллетеня. Выберите лист и не спешите переписывать общий итог. Сначала перечислите, какие территории он охватывает, какие приходы вынесены отдельно, где указаны погребения, где крещения и как представлены причины смерти. Обратите внимание, что чума может быть показана и по приходам, и в общем перечне причин, тогда как многие другие причины даны только общей суммой.

Затем восстановите путь одной условной записи, не придумывая человека. Смерть стала известна через сообщение о погребении или иной приходской сигнал. Осмотрщицы определили причину. Приходской служитель включил случай в местный счёт. Данные передали Компании приходских клерков. Там их свели в общий лист и отпечатали. Возле каждого шага запишите возможный вид потери: неохваченная территория, несообщённая смерть, спорная причина, ошибка сложения или печати.

После этого сопоставьте недельный лист с городским приказом. В одном документе ищите должности и обязанности, в другом — результат их работы. Если приказ требует двух осмотрщиц или особого режима для работников, не считайте это доказательством безупречного исполнения в каждом приходе. Если бюллетень показывает точное число, не считайте его доказательством точного диагноза каждого умершего. Нормативный текст и статистический итог отвечают на разные вопросы.

Наконец, найдите приходской счёт, реестр или исследование, в котором видны выплаты осмотрщицам, носильщикам либо могильщикам. Спросите, менялась ли плата во время вспышки, хватало ли работников и кто замещал умерших или ушедших. Если такого материала для выбранного прихода нет, границу нужно обозначить прямо. Отсутствие записи не разрешает заполнить её яркой сценой из другого района.

Глава о числе оказывается главой о труде. Чтобы город увидел кривую эпидемии, кто-то должен был войти в комнату умершего. Чтобы появилась строка о погребении, кто-то должен был вынести тело. Чтобы отдельные строки стали общим знанием, их надо было собрать и напечатать. Бюллетень не отменял горе и не исчерпывал его, но превращал множество частных утрат в предмет городского решения.

В предыдущей главе красный крест делал заражённый дом видимым на улице. Здесь видимость получила другую форму: дом исчезал, а вместо него появлялась строка. Эта перемена давала Лондону возможность следить за бедствием неделя за неделей, но одновременно прятала лица тех, кто создавал счёт. Читать бюллетень честно — значит удерживать обе стороны: силу регулярного числа и пределы человеческой цепочки, которая его произвела.

Следующая глава выйдет из комнаты и приходской конторы на рынок. Там эпидемическое правило встретится с хлебом, ценой, толпой и ежедневным заработком. И снова станет ясно: ограничить контакт на бумаге проще, чем устроить жизнь людей, которым всё равно нужно есть.

Глава 5. Рынок во время мора

Представим лондонское утро летом 1665 года без привычной картинки мёртвых телег и заколоченных дверей. Город прежде всего должен завтракать. Пекарне нужна мука, пивоварне — зерно и вода, мяснику — туши, семье — хлеб, сыр, лук, уголь. Всё это не возникает внутри дома. Продовольствие входит в столицу по реке и дорогам, проходит через пристани, склады, рынки, лавки и руки разносчиков. Если разом остановить эту цепь, мера против болезни создаст другую беду. Если оставить её без изменений, рынок будет ежедневно сводить вместе продавцов, носильщиков и покупателей.

В этом и состоит задача эпидемического города: уменьшить опасные встречи, не остановив обмен, от которого зависит жизнь. В документах она редко сформулирована столь прямо. Приказы говорят об испорченной рыбе, затхлом зерне, трактирах, бродягах и публичных пирах. Но если читать их рядом, видна попытка разделить городские контакты на необходимые и, с точки зрения властей, лишние. Еду следовало продавать. Праздник следовало отложить. Нужды запертого дома следовало доставить к двери. После девяти вечера пить в компании не полагалось. Такое разделение не было нейтральным: тот, кто владел запасом, домом или устойчивым ремеслом, переживал его иначе, чем человек, кормившийся сегодняшней выручкой.

Лондонский рынок XVII века не был одним зданием с воротами, которые мэр мог закрыть на замок. Торговля занимала площади и улицы, соединяла официальные места продажи с лавками, постоялыми дворами, пристанями и разносной торговлей. За предшествующее столетие население столицы резко выросло; город всё сильнее зависел от поставщиков и посредников за своими границами. Исследование городского регулирования рынков показывает, что власти задолго до чумы спорили о ценах, качестве, перекупке, уличных помехах и праве торговать в определённом месте. Эпидемия вошла не в пустое пространство, а в уже налаженную, хотя и напряжённую систему надзора.

Это уточнение защищает от удобной ошибки. Иногда каждое распоряжение 1665 года описывают как совершенно новую санитарную меру. Но запрет на негодную пищу, контроль мер и цен, ограничение беспорядка в питейных заведениях были частью обычного городского управления. Во время мора старые полномочия собрали в особый набор приказов и связали с угрозой заражения. Чрезвычайным могло стать не само правило, а его обоснование, строгость исполнения или сочетание с другими ограничениями.

В «Приказах, задуманных и опубликованных лорд-мэром и олдерменами», напечатанных в 1665 году, рынку посвящена короткая, но выразительная формула. В городе не должны были продаваться вонючая рыба, нездоровое мясо, затхлое зерно и испорченные плоды. Следом требовалось присматривать за пивоварами и питейными домами, чтобы они не пользовались негодными бочками. Эти строки стоят в разделе об очистке улиц: рядом с ежедневным подметанием перед домом, вывозом нечистот и удалением свалок от общих проходов. Для составителей документа пища, мусор, запах и болезнь принадлежали одной картине городского порядка.

Мы сегодня можем отделить микробиологическую безопасность еды от представлений о «порче воздуха». Составители приказов такого разделения не имели. Они связывали опасность с гниением, зловонием, теснотой и нечистотой. Было бы неверно сказать, будто проверка испорченной пищи поэтому не имела пользы: тухлое мясо и плесневелое зерно не становились хорошей едой оттого, что чуму объясняли иначе. Но столь же неверно объявлять этот приказ ранней версией современной науки о заражении. Практическое действие могло быть разумным, а объясняющая его картина — другой.

Обратим внимание и на глагол. Приказ не обещает накормить всех и не устанавливает подробного плана поставок. Он требует «особой заботы», чтобы негодное не допускалось к продаже. Между печатной строкой и рыночным прилавком должны появиться исполнители: олдермен, приходской служитель, надзиратель, торговая компания, хозяин лавки. Они должны определить, что считать испорченным, заметить нарушение и добиться наказания. Документ сообщает направление контроля, но не доказывает, что каждую рыбу осмотрели и каждую бочку проверили.

Вот почему картинка полностью управляемого рынка обманчива. В обычное время надзор был выборочным. В эпидемию часть людей, способных его осуществлять, уезжала, заболевала или переключалась на запертые дома и погребения. Рынок мог быть одновременно предметом усиленных приказов и местом ослабленного повседневного наблюдения. Чтобы узнать исполнение, одного печатного постановления недостаточно: нужны приходские счета, книги штрафов, переписка, дневники и жалобы.

Есть ещё одна причина не путать норму с картиной улицы. Приказы воспроизводили более ранние образцы и могли описывать желательный порядок шире, чем реальное действие в каждый день эпидемии. Сам факт повторной печати показывает, какие инструменты власть считала доступными. Он не позволяет без дополнительного свидетельства сказать, сколько продавцов наказали или насколько изменился ассортимент. Историк должен удерживать обе мысли: текст важен как действие власти, но его существование не равно послушанию всего города.